Семейные ценности

      Вова настойчиво молотит кулаком в дверь.       — Ну же, давай! Открывай, — ворчит он тихо, чтобы соседи, не дай бог, не вышли на шум.       Ему лишнее внимание сейчас совсем ни к чему: и так слишком часто здесь появляется.       Вова продолжает отчаянно стучать по дерматиновой обивке и лелеет последнюю надежду на то, что Кощей просто спит беспробудным сном после очередной попойки. Или его вообще дома нет, шатается где-то, а он, Вова Суворов, ломится в пустую квартиру, как тупоголовый мент.       Вот смешно-то будет, если так.       Да только внутри всё переворачивается от предчувствия, что может быть по-другому — и что, скорее всего, так оно и есть.       Вова прекращает тарабанить в дверь. Выуживает ключи из внутреннего кармана куртки и неловко роняет их на пыльную плитку себе под ноги.       — Блядство, — сдавленно ругается он, подбирает связку.       Выбирает нужный, приставляет ключ к замочной щели и только тогда замечает, как трясутся руки.       Это от холода, думает Вова. И после Афгана.       Думает, успокаивая самого себя, но прекрасно знает, что врёт. Стройно, складно, без запинки — и всё-таки врёт.       Мир разительно поменялся с тех пор, как Вова вернулся из того кровавого ада — святилища смерти. И вроде всё то же — заснеженный, как в день отъезда, родной город. Те же улочки, школы, магазины, церкви, мечети. Те же пацанские лица и те же девчонки — только одни возмужали и вымахали выше Вовы, а вторые повыскакивали замуж и даже детей нарожали.       И всё вокруг то же. С Кощеем что-то не то.       Резкий, грубый и хабалистый — вроде такой и был, когда провожал на безлюдном вокзале, злобно стреляя глазами и выпуская дым через ноздри. Но ещё — холодный, циничный, как будто сдавший позиции и пустивший дела конторы на самотёк. Болезненный, хриплый, безразличный. Какой-то чужой.       Вова старается себя не винить, что момент проглядел, когда вместе с сижками и литрами самогона в ход пошла ещё и наркота. Правда старается. Они взрослые вроде (даже не так — старшие), и каждый выбирает дорогу сам. Кто-то на военный плац, кто-то — в вытрезвитель.       И чья тут ответственность?       Ключ щёлкает в замке, отвлекая от назойливых мыслей, дверь отворяется со скрипом, и в лицо Вове бьёт знакомый запах старой Кощеевой квартирки. Потоптавшись немного у порога, Адидас стряхивает налипший на ботинки снег и заходит внутрь.       Брысь, тоже повзрослевший и вытянувшийся, бежит на звук из спальни, орёт во всю глотку, трётся белой головой о Вовины лодыжки, привычно путается под ногами, не давая и шагу сделать.       — Ну и свинарник… — оглядевшись, говорит Вова сам себе.       Давит пальцем на выключатель, разувается, щурясь от яркого света лампочки. Снимает куртку, бросает её на трухлявый комод, заваленный старыми газетами. Гладит Брыся́ за ушком. Всё машинально, бездумно, на автомате. А сам тщетно пытается успокоить скачущее в груди сердце.       Адидас на негнущихся ногах пересекает коридор и проходит в крохотную спаленку, где в более спокойные времена сам бывал частым гостем. Где пил с одного стакана, делился сигаретами и теплом, ложась рядом на продавленный диван.       Вова останавливается на секунду в дверном проёме и всматривается вглубь комнаты. Тень от его фигуры, растянувшаяся от порога до плинтуса, забирает частицы света. Окно наглухо проклеено бумагой и не пропускает сияние уличного фонаря внутрь. В общем, ни хера не видать.        И тишина такая, что в ушах звенит. Только кран на кухне капает.       Через несколько секунд Вова замечает его.       Кощей сидит, привалившись к противоположной стене с ободранными лоскутами обоев. Не спит и не бодрствует — будто в трансе. А сам смертельно бледный, и Вове отсюда видно, как он дрожит всем телом, словно припадочный в острой фазе.       — Чё дверь-то не открываешь? — бесцветно спрашивает Адидас первое, что приходит в голову. — Я стучался же.       — Вовка, родной, — говорит Кощей невпопад и подозрительно тихо. — Тебя-то и ждал.       От его тона и взгляда — склизкие, мерзотные мурашки от затылка до копчика. Вова морщится и внутренне отбрыкивается от наползающего чувства.       — Ты чё такое несёшь, а? — он зачем-то переходит на шёпот.        — Повидаться хотел, — невесело скалит зубы Кощей. — Ну, напоследок.       Вова наконец догадывается подойти ближе. Садится рядом на корточки, требовательно пихает Кощея кулаком в плечо.       — Вставай давай, на свежий воздух пойдём. Подышишь, в себя придёшь.       Кощей мотает кудрявой башкой.       — Не пойду.       — Перепил? Ложись давай, не выкобенивайся. Воды принесу, тазик там. Уголь активированный у тя есть?       Кощей вяло отмахивается.       — Да не… — говорит он совсем уже страшным голосом. — Тут другое.       Другое бьёт Вову под дых. Знает он, что это такое. То самое, ради которого здоровые когда-то пацаны готовы глотки грызть, на потолок лезть и свои же ногти с мясом вырывать, лишь бы вмазаться хотя бы разок. А то, что Кощей вдогонку ещё и бухал в одно рыло — это и слепому понятно. Дешёвой спиртягой несёт на весь район уже из подъезда.       — Листок, ручку давай, — затылком упираясь в стену, говорит Кощей.       Легко и беспечно — будто и не происходит ничего.       — Зачем?       — Завещание буду писать, — объясняет он. — Ещё могу.       И сипло смеётся, падаль, пока Вову ломает и выворачивает наизнанку.       — А сигаретку в позолоченном мундштуке тебе не поднести случайно? — горько спрашивает он, начиная закипать.       — Это тоже можно, только без мундштука. Ты меня за кого вообще принимаешь, Вов?       — Кощей, блядь, скотина ты последняя.       Вова вдруг начинает злиться — на себя, на него, на черняшку, на хату эту прокуренную и на спящий мир снаружи. Он хватает Кощея за подбородок одубевшими пальцами, поворачивает на свет, льющийся из коридора, проверяет зрачки. Узкие. Крохотные точки на тёмных радужках, окружённых трещинами полопавшихся капилляров.       — Скотина.       Вова берёт его в охапку и тащит в ванну силком. Там по возможности осторожно сажает на битый кафель возле унитаза и немеющими руками достаёт из-под чугунной ванны трёхлитровку — старые запасы на случай внезапного отключения воды. Хорошая бутылка, кстати, из прочного зарубежного пластика — такой долговечный не везде достанешь.       Вова отвинчивает крышку, ставит трёхлитровку перед растекающимся по уложенной квадратами стенке Кощеем и строго говорит:       — Пей.       — Чё? — одними губами говорит тот и поднимает на Вову влажные шальные глаза.       — Пей, сказал!       Вова опускается на колени, хватает трёхлитровку и всучает её Кощею. Вода плещется тому на штаны, по полосатой ткани быстро расползается мокрое пятно. А он и не замечает ничего, продолжая пялить в пустоту.       — Пей, паскуда, иначе я сам в тебя заливать по шлангу буду, — Вова почти рычит. — Слышишь?       Кощей сдаётся и начинает неохотно пить. Обливается, пропускает мимо рта и едва держит тяжёлую бутыль — приходится помогать, как маленькому ребёнку. Десяти или двенадцати мелких глотков хватает, чтобы Кощей согнулся вдвое над сортиром и выблевал первую порцию отравы.       Вова сидит рядом, осторожно гладит его содрогающуюся спину и молча молится, чтобы обошлось только промыванием желудка.       — Ещё пей. Давай-давай.       Кощей не спорит. Посиневшими губами через силу присасывается к горлышку и, жмурясь, продолжает по глоткý вливать в себя воду. И дальше по кругу: бутылка, рвота, слюни, сопли, слёзы. Снова бутылка, холодные струи проточной воды на шее, дёргающийся кадык и снова надрывная, выматывающая рвота.       Не опустошив трёхлитровку и наполовину, Кощей отодвигает её подальше, вытирает рот рукой и смотрит на Адидаса выцветшими глазами измученной псины. Дышит тяжело и несвободно, явно сражаясь с подступающей тошнотой.       — Ещё давай, — говорит Вова.       — Не могу уже, — с трудом отвечает Кощей.       — Дрянь всякую жрать можешь, а тут не можешь? — с нажимом передразнивает его Вова. — Пей, говорю. Пока всё из тебя не выйдет.       Кощей смыкает набрякшие, мокрые веки и качает головой, опустив подбородок к самой груди. Готовится, походу, закемарить прям тут, на холодном кафеле своей разъёбанной грязной ванной.       — Не могу больше, родной, — говорит Кощей заплетающимся языком. — Устал. Спать хочу.       Вова слегка оттаивает и позволяет себе нежно потрепать его по плечу, задержавшись чуть дольше.       — Давай, Никит, ещё чуть-чуть.       — Нормально… — хрипит Кощей, кладя свою руку поверх чужой и подбирается всем телом. — Нормально всё. Сам встану.       Вова подаёт ему ладонь, помогает подняться, подпирает собой. Пытается подхватить за талию и сопроводить до дивана, но Кощей отталкивает его и, шатаясь, обвивает руками дверной косяк.       Стоит только Вове отвлечься, чтобы дёрнуть ручку смыва, как происходит нечто пугающее — более пугающее, чем всё, что уже успело сегодня случиться.       То ли перепад давления какой в голову Кощею даёт, то ли измученное сердце отказывает, то ли всё разом. Он ровненько сползает вдоль стены, у которой стоит, падает навзничь и больше самостоятельно в ту ночь не встаёт. В коридоре грохается, аккурат под навесным телефоном.       Вот так. Был — и нету.       Вова бросается к обездвиженному телу, переворачивает его на спину, лепит смачную пощёчину. Ноль реакции. Вова с размаху заряжает ему вторую. Потом нависает над Кощеем, без усилий открывает ему пасть, проверяет горло. Свободное. Слушает дыхание, пульс. Ничего.       Сердце не бьётся.       Кощей уже с прадедами, наверное, встречается где-то, когда Вова одним широким движением срывает с его чёрной засаленной рубашки верхние пуговицы, открывает грудь и сцепляет руки в замок.       Целясь в нужное место на грудине, Вова вообще не думает, а только мысленно повторяет про себя: «Не ссы, Вован, не впервые». А ещё внутри слышит чей-то чужой сорванный голос: «Не уходи, только не уходи. Давай, сука, давай. Держись».       Он помнит, он всё помнит. Тридцать через два — тридцать раз нажать, два раза вдохнуть через рот. Не перегибать и считать внимательно. Выжать, вдохнуть, выжать, вдохнуть. Проверить реакцию. Повторить.       Вова помнит, что одному всё это нереально вывезти. Помнит, но всё равно делает, как учили военные медики. Как учили на уроках НВП. Как учили пацаны, которые вместе с ним Кощея давным-давно всей ватагой откачивали. Вова всё делает — долго, упорно и правильно, одновременно соображая, как ему изловчиться и добраться до телефона.       Потея и отдуваясь, Вова набирает «03» и думает о том, что было бы, наверное, лучше для всех, если б Кощей прямо сейчас сдох. Меньше проблем, меньше головной и грудной за него боли — поплакали на похоронах, проводили, выпили, закусили и будет там.       И Кощей сдох бы — наверняка бы сдох — если б не мелодичный голос молоденькой работницы «скорой помощи», которая дежурила той ночью.       — Алё, «скорая»? — Вова одной рукой прижимает длинную трубку к плечу, второй — торопливо закатывает рукава свитера. — Карету быстрее, тут человек помирает.       — Что случилось? — отвечает трубка девичьим голоском ангела.       — Клиническая.       Он не сомневается, не предполагает — говорит тоном знающего, потому что при нём такое уже случалось.       Целых четыре раза.       Слава богу, шнур у трубки длинный и Вова может вернуться к своей работе, распластанной по коридору и умудрившейся при падении рассечь себе лоб.       Вова говорит и сам удивляется своему ледяному спокойствию. Не так, наверное, перепуганные граждане врачам под утро звонят, метясь практически в морг.       — Адрес назовите.       Вова называет. Ангел божий ещё что-то говорит, он плохо слышит.       — Что?       — Сердечно-лёгочную с искусственным дыханием умеете производить?       — Да, этим и занимаюсь.       — Отправляем к вам машину. Продолжайте поддерживать сердцебиение и дыхание.       Вова отбрасывает карболитовую трубку в сторону и продолжает давить. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… И два вдоха через рот.

***

      Кощей открывает глаза.        Вокруг — белым-бело, как на свежем альбомном листе. Или в раю. Или в школьном прививочном кабинете. Там пахнет так же — спиртом и стерильными бинтами. И тоже нехорошее гробовое молчание.       Да какой к хуям ему рай?       — Очнулся? — говорит кто-то голосом очень знакомым и очень далёким, словно из другой жизни.       Проходит какое-то время — может, минута, может, час или вообще целый год. И Кощей вдруг вспоминает имя. Двигает губами, а сказать не может:       — Вова?       Он не видит его лица, хотя чувствует присутствие. Где-то справа — наверное, где стоит стул для посетителей. Оттуда идёт едва уловимое тепло от усталой улыбки.       Глаза режет белизной стен и электрическим светом потолочных ламп. Двигаться больно, даже самые незначительные мышцы скрипят от натуги, но Кощей старается.       — Ну, с днём рождения, что ли, — говорит кто-то голосом Вовы. — Это твой пятый. Не считая дня, когда ты из матери вылез.       Становится физически невыносимо держать веки. Кощей поддаётся желанию ненадолго прикрыть глаза. Совсем на чуть-чуть — на минуту, не больше. И прежде чем снова провалиться в сон, он чувствует вполне осязаемое тепло на своих пальцах и слышит:       — В следующий раз, Никита Сергеич, я тебя сам на тот свет отправлю, если ты туда так просишься, понял?       Кощей хочет расхохотаться, но не может. Он уже спит.