Семейные ценности

      Турбо выжимает сцепление, резко тормозит и дёргает на себя ручник. Потом спиной откидывается на водительское сидение чьей-то старой «шохи» и искренне смеётся — в голос, чуть не до слёз.       Хохочет долго, пока в правый бок не вонзается острая игла подступающей колики. Валера судорожно вдыхает ртом холодный воздух, делает секундную паузу и снова разражается громким победным смехом.       Он не помнит, когда был так счастлив в последний раз. Это лучше выигрыша в лотерею. Лучше самого дикого секса. Лучше чего угодно, честно.       Валера слышит переваливающиеся шаги где-то за машиной, крутит головой и через грязное ветровое стекло встречается взглядами с Зимой, который тоже по-идиотски ржёт.       Валера терпит, сдерживает улыбку, но выражение Вахиной довольной рожи заставляет вновь прыснуть, упасть лицом на руль и заскулить от смеха и боли в животе.       Конченый день.       Какой же, сука, конченый день.

***

      В тренерской душновато и как-то сумеречно, что ли. Пусто и всё равно пугающе тесно, будто стены сжимаются прессом.       Турбо не страдает клаустрофобией, но, честно говоря, ему тут всё равно не особо нравится. Диван, насквозь пропахший забористым табаком, низкопробной ханкой и чем-то ещё, мерзостно-кислым, напоминает исключительно о Кощее, который раздаёт приказы своим высокомерным хрипловатым голосом.       Турбо ёжится как от холода. Чиркает спичкой, переводит взгляд на Зиму и по нечитаемому выражению его лица тщетно пытается понять, что у него на уме.       Может, Ваху тоже гложет ощущение, будто кто-то пристально наблюдает за ними исподтишка? Потому что даже свободная от Кощея и его собутыльников подвальная тренерская хранит незримое, давящее присутствие старшего. Как лезвие гильотины, занесённое над их повинными головами.       Брр. Ладно, больше они тут не останутся — найдут местечко поуютнее. А сейчас… Сейчас, думает Турбо, какая, на хрен, разница? Рядом же Ваха. А с ним и самая жопа мира принципиально не страшна. Где они только не бывали, где только не мотались — убогие покои Кощея и в сравнение не идут. Поэтому похуй.       Ну, почти.       Поздний вечер уже, скорлупа по домам давно разбежалась, а они с Зимой вдвоём тут балдеют, лениво беседуют и курят одну сижку на двоих — как обычно. И даже причина у них одна — дома ни хера хорошего нету, не к кому возвращаться и вообще тошно друг без друга. Домой совсем не охота.       А тут… тишина, дымная югославская сигаретка и чуть сонный Зима. Рай же, ну? Лучше не придумаешь.       — Цыганочкой пробовал когда-нибудь? — спрашивает Турбо, скалясь по-чеширски, широко и нагло. — Знаешь хоть, чё это такое?       Улыбается, обнажая зубы, и в уголках его искрящихся глаз собираются морщинки.       Вот он — тот самый момент, который они оба ждут неделями, а то и месяцами.       Момент, когда не стрёмно и не западло. Когда принципы, правила и всё остальное стоят на долгой паузе и не колышут. Когда можно не торопиться урвать смазанный поцелуй в укромном углу, опасаясь, как бы кто не спалил. Когда рядом тот, кто сможет понять и принять тебя любого — усталого, пьяного, злого и даже слегка двинутого.       — Допустим, знаю, — отвечает Зима спокойно, своим тягучим голосом возвращая Турбо с небес на землю. — Допустим, пгхобовал.       Морщинки исчезают, и Турбо провокационно двигает бровью. Шутливо, не всерьёз, всего лишь собираясь организовать очередную нелепую проверку на прочность.       — Не со мной, что ли?       — Ага, — кивает Зима. — Вот со всеми попгхобовал, а пгхо тебя забыл, пгхикинь?       — Всегда знал, что ты шалава, Зим.       Ваха посмеивается, но без особенного энтузиазма: шутка не заходит. Или просто настроения нет на дебильные подколы.       — Давай уже свою цыганочку, да по домам, навегхно, — зевает Зима. — Спать хочу.       Турбо откуда-то знает, что Ваха ему пиздит — очень интеллигентно и совсем чуточку, но пиздит. Не хочет он по домам, не хочет спать и Валеру отпускать не хочет.       Наверное, обстановка тоже на нервы действует.       Ладно.       Турбо обхватывает губами мягкий фильтр, глубоко и длинно затягивается, отводит сигарету в сторону и осторожно, как впервые, тянется к Зиме. Сердце шалит, дрожит, сбивается с ритма и покалывает — тоже как будто в первый раз. Сердце Валеры быстро-быстро гремит набатом в ушах, умирает, воскресает, умирает снова и почти останавливается в тот момент, когда их с Зимой губы соприкасаются, приклеиваясь друг к другу.       Валера прикрывает глаза. Сначала прижимает ладонь к разбитой скуле Вахита, потом большим пальцем жмёт на точку под его подбородком, а все остальные устраивает где-то за торчащими ушами, слегка царапая ногтями бритый затылок.       Валера выдыхает медленно, плавно, выталкивая из себя дым одним слитным движением межрёберных мышц, и одновременно целует, смакуя неровности и шершавости сверхчувствительной кожи.       Ведёт обоих: кайфа-то в разы больше. К лёгкому головокружению от тяжки добавляется крышесносное ощущение родного тепла — так близко, так хорошо, так приятно.       Слишком занятые друг другом, они не слышат ни приглушённого хлопка подвальной двери, ни шарканья кроссовок по грязному полу. Не видят, как в проёме мелькает рукав вырвиглазной синей куртки. И, конечно, не замечают того, кто появляется на пороге тренерской, совершенно не готовый к виду, который открывается прямо с порога.       — Пацаны, вы не видели, — говорит вошедший голосом Марата, — где у нас ло…       Турбо, как ошпаренный, отрывается от губ застывшего Зимы, и остатки дыма на выдохе вылетают из его рта. Валерина рука резко слабеет, ополовиненная югославская сигаретка как-то сама собой падает на пол, тухнет и грустно дымится в гробовой тишине.       Молчание длится не дольше двух секунд, хотя Валере они же кажутся беспросветной вечностью. Картина маслом — бери и пиши. У Васнецова хорошо бы получилось, он лица достоверно изображал.       Марат смотрит на своих старших, как на учебник по забористому вышмату — не понимает.       А у Валеры моментально краснеют уши. И сердце, которое минуту назад пело от радости, холодеет, сжимается, с размаху прыгает в пятки. Каждый мускул тела напрягается и каменеет, готовясь к экстренному реагированию: бежать, хватать пиздюка за шиворот и ебошить кулаком по ошеломлённому лицу — жестоко и без остановки. Вдруг поможет?       Обострившееся зрение Валеры выхватывает из знакомого образа ненужные, но очень навязчивые детали: под левым глазом Марата — фиолетовая синь старой гематомы с мимозно-желтой окантовкой по краям. Рукава дутой куртки по-рабочему грязные, а под ней видно каждый катышек на клетчатом мохеровом шарфе. На роже — литая маска удивления, впрочем, весьма искреннего.       Наверное, именно так реагируют дети, впервые узнав от дворовых друзей, откуда на самом деле берутся дети.       Тишину, затопившую подвал, можно черпать как из кастрюли. Пить взахлёб и давиться — так, чтоб из носа лилось.       Секунда, вторая, третья, и до Адидаса младшего наконец доходит. Приподнимаются тёмные брови, неозвученное слово намертво застревает в глотке, бледнеет и забывается. Марат непроизвольно делает шаг назад, наполовину скрываясь в тени.       Потом он с каким-то странным звуком вылетает из тренерской и, наверное, в три широких прыжка добирается до лестницы, ведущей к выходу из качалки.       — Стой!       Хлопает тонкая створка двери, и следом за ним бросается красный как рак Турбо. Он догоняет Марата, хватает его за шкирку и с силой тянет на себя, как зарвавшегося щенка за поводок. Чуть не валит на пол, разворачивает к себе лицом и севшим от злости голосом говорит:       — Куда-то торопишься, малой?       Марат в ответ на автомате уходит от удара, отмахивается, отнекивается и несёт какую-то несвязную чушь. И Турбо бы не вспылил, если б не увидел мимолётную тень наглой лыбы, которая промелькнула на чужом ебале. Единственное, что сдерживает Валеру от жестокой расправы — это Зима, появившийся рядом как из-под земли.       — Ты, сука, мне на нервы не действуй, — бычится Валера, крепче сжимая плечо Марата. — Скажешь кому — капец тебе, слышишь? Я серьёзно щас. Убью нахуй, и не посмотрю, что у тебя брат авторитет местный.       — Да я-то чё? — кривляется Марат и ухитряется вывернуться из железной хватки, немного отойти назад. — Не скажу никому, не ссыте. Но...       Турбо бросает отчаянный взгляд на Зиму и словно в зеркало смотрится. Оба понимают, что им пиздец.       — Чё «но»? — впервые за долгое время подаёт голос Ваха.       — Ну… вы ж понимаете, что должники мои теперь? — совсем не скромно паясничает Марат. — А за молчание обычно нехило башляют…       Валера после этих слов всерьёз готовится прыгнуть на Адидаса младшего и порвать его на мелкие клочки. Чтоб потом развеять их над Казанкой и не морочиться с поиском места для могилки без надгробия.       — Ты совсем берега попутал, пиздюк? — цедит Турбо сквозь зубы. — Деньги у своих трясёшь, что ли?       — Валегх, не кипишуй, — Зима кладёт ладонь на его плечо, пытаясь усмирить и успокоить. — Послушай вначале.       А Валера не может не кипишевать. Это ж, сука, полный мрак.       Турбо сжимает челюсти, скрипит зубами и переводит убийственный взгляд на Марата. А тот, падла, почти не стесняясь, безуспешно сдерживает широченную лыбу.       — Ну? — вздёргивает подбородок Валера. — Чё хочешь?       Марат, как невинная дева, опускает ресницы, хлопает глазками и просит:       — Сигаретку хочу. Можно?       — Зима, дай ему сигарету, — силком выдавливает из себя Турбо, начиная трястись и задыхаться от злости.       Зима даже не успевает вытащить сигарету, когда Марат вновь раскрывает свою пасть и вдруг говорит, вытягивая руку, как цыганка на вокзале:       — Я всю пачку хотел.       — Ну ниху… — давится словами Валера и суёт Марату в лицо сложенный в кукиш кулак. — Хотел да вспотел!       Но Зима, оставив сижку на месте, закрывает бумажный клапан и молча отдаёт Марату пачку своих любимых, недешёвых и дефицитных сигарет, которых днём с огнём не сыщешь.       — Хотел он, бля, — ворчит Турбо, наблюдая, как пачка безвозвратно скрывается за пазухой синей куртки. — Не подавись.       Сиги жалко. И денег жалко. А больше всех жалко Ваху. Это ж его любимые всё-таки.       — Ну чё? — расставшись с югославской роскошью, спрашивает Турбо. — Теперь квиты? С тебя гробовое молчание, понял? А если пропиздишься…       — Маловато для гробового молчания, — перебивает Марат беспечно.       Турбо делает непроизвольное движение корпусом вперёд — не может сдержаться. И этого достаточно, чтобы заставить Адидаса младшего испуганно отшатнуться метра на полтора.       — Слышь, говорят, под землёй ваще не базарят, — говорит Валера. — Тебя закопать, может? И вашим, и нашим так спокойнее будет, походу.       — Валегх… — предупредительно говорит Зима.       «Покгхывать тебя не буду», — вещает его тон, и весь праведный гнев Турбо сникает, сдувается и обращается в пыль.       — Ладно, выкладывай, — угрюмо торопит он.       — Да есть одно дело, — говорит Марат развязно.       У Турбо нет сил говорить. За него отвечает Зима:       — Давай гхеще к делу уже.       — Короче, мне Кощей на той неделе поручил машину кента его откопать. А я чёт забегался, запарился и забыл, — Марат чешет кончик носа. — А машина срочняк завтра нужна, ходовая и чистая. Кощей мне в натуре ёбнет, если не исполню. Подсобите?       Они награждают его тяжёлыми взглядами и красноречивым молчанием. Выбора у них всё равно нет.       — Вот ключи, — Марат передаёт Валере связку. — А лопата где-то тут должна валяться. Разберётесь?       Турбо едва сдерживается, чтобы не двинуть Марату в челюсть.       — Пошёл я, — говорит Адидас младший, отсалютовав на прощание. — Давайте, пацаны, удачи.       — Пиздуй уже, — выплёвывает Валера.       А когда Марат скрывается с глаз долой, Турбо ловит себя на мысли, что ему страшно.       В перспективе — страшно, что этот малолетний пиздун пойдёт и растреплет всем вокруг о том, что видел. Ну да, пацан не левый, проверенный временем, да и Вовкин брательник — у него адекватность на роду должна быть написана. И всё же безоговорочно доверять тому, что он наговорил им тут, на стрессе и под угрозой встречи с тяжёлыми кулаками, наверное, не стоит.       Валера досадливо фыркает: надо было с Марата слово пацана взять. Как бы странно оно в концепцию их неожиданной встречи ни вписывалось.       Ну, это всё в перспективе.       А страшно ещё и в моменте — до усрачки страшно прямо сейчас обернуться, взглянуть на Зиму и увидеть выражение его лица, найти в нём холод, разочарование или отвращение.       Турбо трёт переносицу двумя пальцами, жмурит глаза и всей душой надеется, что произошедшее — просто кратковременные массовые галлюцинации, вызванные заграничным табачком.       Блядь, целую пачку проебли. Как же обидно-то, сука.       Зима шаркает ногой, укладывает руки по карманам спортивок и глубокомысленно выдаёт:       — М-да, покугхили цыганочкой, блядь.       Валера смеётся — невесело, нервно и тревожно.       — Пошли лопату искать, чё.

***

      На следующее утро, около девяти часов, они стоят по колено в сугробах, возле просевшей, увязшей в грязи и укрытой толстым слоем снега «шестёрки». Задумчиво курят, передавая друг другу сигарету — на этот раз по отдельности, без экспериментов.       Шапка снега с локоть высотой, а у них на двоих одна лопата плюс одна автомобильная щётка плюс тягловая сила вот этого старого корыта с болтами. Которое, скорее всего, и завестись-то самостоятельно не сможет.       Тут даже смотреть друг на друга не надо, чтобы понять, что им пиздец.       Валера уже жопой чувствует, что это приключение ой как дорого им обойдётся. И что в конце один мелкий отморозок в кепке-сеточке отхватит от старшаков по самое мама не горюй.       Вот же пиздюк.       — Ну чё, за гхаботу, — просто говорит Зима.       Он сбрасывает окурок на землю, и тот медленно оседает в куче утрамбованного снега. Зима вооружается лопатой, как заправский дворник, и всаживает её в льдистую корку, куда только что провалился бычок.       Вот за это Турбо Вахита и любит уважает: ему принципиально по хрену, насколько неподъёмно дело, за которое они взялись.       Если вместе — стопудово справятся.       Парни делят обязанности не сговариваясь: Турбо садится на водительское сидение, а Зима лопатой принимается прокапывать дорогу к автомобилю. По обе стороны от «шестёрки» образуются быстро растущие белые насыпи.       Валера усаживается за руль, вставляет ключ в замок зажигания, проворачивает. Раз, второй. Задерживается, вслушиваясь в страдальческое хрипение полумёртвого мотора.       — Ага, блядь, конечно.       Несчастная, жизнью и временем побитая «шоха» старается изо всех сил: рычит, пинается, ревёт двигателем. Выжимая сцепление, Турбо давит на педаль газа, пока обороты не подскакивают аж до пяти тыщ.       Но ничего не происходит. Тачка не заводится.       — Блядство.       Он крутит ручку стеклоподъёмника и в образовавшийся проём орёт Зиме:       — Не заводится!       Тот не слышит и в ответ орёт ещё громче:       — Чё?!       — Да ё моё, — ворчит Турбо, открывает дверь и высовывает кудрявую голову на холод. — Не заводится, говорю! Толкни!       И Зима толкает. Пыжится, кряхтит, матерится, но толкает, и раза с четвёртого «шестёрка» всё-таки оживает. Валера вздыхает с облегчением, уверенный, что самая сложная часть работы выполнена. Хоть не пришлось к мужикам на гаражи бегать, выпрашивать живые аккумуляторы и устраивать интимный акт реанимации Кощеевой тачки. Или чья она там.       Слава богу.

***

      — Да не едет она! — горланит Турбо в открытое окно. — Не едет!!! Слышишь?       — Дак ты на газ жми сильнее! — недовольно орёт Зима в ответ, состроив злобную рожу.       Он отвлекается от своего дела — от безуспешных попыток вытолкнуть машину из ледяного плена. Привстаёт и, уперевшись ладонями в колени, часто и поверхностно дышит, как загнанная охотничья собака.       — А я, по-твоему, не жму, что ли?!       Зря они радовались. Рано почувствовали себя победителями.       «Шоха» намертво вмёрзла колёсами в снег и наотрез отказывалась сдвигаться с места хоть на миллиметр — даже на толкаче, даже с раскачки.       — Блядь, иди колёса подкапывай, — устало ругается Зима. — Я за гхуль сяду.       Турбо выходит наружу, вооружается старой автомобильной щёткой и начинает яростно выскребать из-под машины снег, грязь и куски льда размером с кулак. Сначала на кортах пытается, а потом, быстро осознав безвыходность своего положения, просто ложится на мёрзлую землю задом кверху и орудует скребком под днищем.       Работа тяжёлая, унизительная и безбожно долгая. Турбо причудливо матерится сквозь зубы, проклинает всё на свете, но делает. А что ещё остаётся?       Так продолжается ещё с полчаса. Ещё пару-тройку раз они сменяют друг друга: один сидит за рулём и газует, пока другой толкает машину то спереди, то сзади. Сначала злятся, цепляют друг друга, переругиваются, а потом, вконец утомившись, замолкают. Периодически отдыхают — молча и без курева. На сигареты и пиздёж не хватает ни сил, ни дыхалки.       Валера и думать не хочет, как они со стороны выглядят. Мягко говоря, отстойно. Обсыпанные снегом, с вымазанными грязью штанинами и лихорадочно красными лицами. Скорее сбежавшие пациенты психдиспансера, чем строгие «универсамовские» супера, наводящие страх на всех чушпанов в радиусе нескольких километров.       Но потом «шоха» вдруг начинает подавать первые признаки жизни, и Турбо, уловив этот волшебный момент, давит на педаль газа в три раза отчаяннее.       — Ну! — подстёгивает он то ли усердно кряхтящего Зиму, то ли многострадальную машину. — Толка-ай! Дава-ай, родная!       Густой дым валит из выхлопной трубы огромными вонючими облаками — прямо в лицо Вахиту, нагнувшемуся в ту минуту над багажником.       — Блядь, Валегха! — сдавленно кашляет он в ответ.       Но Турбо даже не слышит и вместо уместного сострадания азартно вопит:       — Толка-ай! Толкай, Зима!       Он чувствует, что вот-вот, ещё немного, и машина тронется. А если она наконец тронется, он, наверное, сдохнет прям тут.       И когда колёса «шохи», повернувшись сотню раз вокруг своей оси, наконец наезжают на поверхность, с которой можно прочно сцепиться, и тащат тяжёлую машину вперёд, Валера, чуть не плача, выпускает из лёгких ликующий вой.       Ну, Маратик, берегись!

***

      Печка в «шохе» пашет исправно, и на том спасибо. Парни отогревают руки и, шмыгая носами, озябшими пальцами передают друг другу дымящуюся сигаретку. На сей раз, понятное дело, уже не югославскую.       — Зим?       — А?       — Хуй на, — недовольно морщится Валера. — Заебал.       — Чё, пгхям тут, что ли? — хмыкает Зима. — Совсем уже невтегхпёж?       — Иди ты. Короче, с Маратом чё-то делать надо. Он с такими аппетитами быстренько на шею нам сядет.       — Уже сел, — говорит Зима, — Ну это… а давай несчастный случай? Вот пгхиходит Магхатик в зал, подкачаться, все дела, и тут ему железный тугхник по голове — бах! Или тяжеленный блин со штанги в лобешник — бац! Или...       — Ага, а потом Вова Адидас нам так же бах и бац организует. Ты хоть думай, чё говоришь-то…       Зима обиженно фыркает.       — Отвегхгаешь — пгхедлагай.       — Да я вот думаю, — Турбо сорит пеплом на прорезиненный коврик. — Просто отпиздить — не варик. Сами подставимся, если малой шухер наведёт.       — Угу.       Потом долго молчат, слушая мерный гул ожившей машины, и Турбо напряжённо думает.       Ну, чисто в теории… Где этот звездюк бегал, зная о поручении Кощея? Зная, что поручение это откладывать можно только в одном случае — тебя с утра хоронят. Нашлись дела поважнее?       Турбо содрогается от стыда, но заставляет себя вспомнить больше подробностей вчерашнего столкновения с Маратом. И почему он так спокойно отреагировал на произошедшее? Не стал же впадать в истерику. Просто был напуган? Или уже знаком с таким?       А если да, то откуда?       Турбо решительно бросает бычок в окно.       — Поехали, короче.       — Сдугхел? — округляет глаза Зима.       — Мы эту тачку оживили, чтоб на месте оставить? Обкатать надо. Пусть воздухом подышит, дорогу вспомнит.       — Тебя Кощей угхоет. Ну и меня в пхидачу, — подбирается Зима, но всё равно любопытствует: — Куда едем-то?       Турбо смотрит на него, лукаво улыбается, обнажая зубы, хватается за ручку коробки передач и беспечно говорит:       — Зихеры за Маратиком искать.

***

      На улице не сказать чтоб холодно — просто за гаражами возле музыкалки гуляет сквозняк, от которого Андрей переминается с ноги на ногу, похрустывая снегом и периодически прячет нос в смешно приподнятом воротнике пальто. Вокруг его лица с раскрасневшимися щеками образуются и исчезают облачка пара, растворяясь в студёном воздухе.       Марат смотрит на друга краем глаза, и даже этого достаточно, чтобы осознать своё дурацкое желание закрыть его от пронизывающего ветра, закутать в свой мохеровый шарф и отогреть. Вот пиздец.       Марат лезет в карман и нервно ощупывает потрёпанную пачку югославских сигарет. Незаметно сглатывает ком волнения в горле и своим обычным тоном, как ни в чём не бывало, спрашивает:       — Цыганочка знаешь чё такое?       Андрей поднимает нос из-под воротника, смотрит в ответ своими голубыми глазищами, хлопает ресницами и говорит:       — Неа.       Марат улыбается.       — Так давай покажу! — он достаёт пачку и с удовольствием демонстрирует её Андрею. — У меня сижки хорошие есть, зарубежные…       — Откуда?       Оттуда, где больше нету, хочется передразнить в ответ. Оттуда, где палева много и нехрен суперам заниматься своими грязными делами.       Пф-ф, будто бы он не понял, ещё когда пришивался. Подумаешь, велики секреты. Но он-то, Адидас младший, поумнее будет. Ведь тут никто их с Андреем не заметит. И не придётся расплачиваться стыдом, красными ушами и заплетающимся языком.       — Да батя товарищам своим привозил, — говорит Марат, — вот я и спиздил одну.       — Ясно…       Марат чиркает спичкой. Три раза приходится пробовать, как дебилу: одна ломается, вторая, уже зажжённая, выпадает из подрагивающих рук. А Андрей даже не ржёт над ним, просто стоит и смотрит. Будто знает, чё щас будет…       Наконец управившись со спичками, Марат делает вдох, пропускает дым глубже и… ничего. Заходится надсадным кашлем, как последний лох, аж из глаз брызжет. Как будто и не курил никогда в жизни.       — Ну чё, готов? — спрашивает Марат, делая вид, что всё нормально.       Что он вовсе не нервничает. И вообще так всё и должно быть, а он выглядит довольно круто.       Андрей неуверенно кивает и выглядит при этом так же, как в их первую встречу в автобусе. Будто сейчас здорово отхватит от пацана из конторы.       Вот только Марат не намерен его пиздить — никогда и ни за что. Теперь он будет его только защищать.       Марат набирает полные лёгкие дыма и разрешает себе немного повыёбываться: легонько толкает Андрея к гаражной стене, прижимается к нему всем телом и наконец касается своими губами его рта, одновременно выпуская из горла удержанный дым.       Марат множество раз представлял эту сцену у себя в голове, конкретизируя до последней, самой незначительной детали. Видел перед мысленным взором, как Андрей сначала уходит от неожиданного и запретного контакта, как смущённо жмётся или даже пытается оттолкнуть, но потом всё равно тает и позволяет поймать себя на эту дурацкую уловку.       Интересно, это его первый поцелуй?       Марат решает, что подумает или спросит об этом позже.       Всё получается, как в его самых смелых мечтах: Андрей вздыхает от неожиданности, растеряв почти весь переданный дым, но через секунду уже отвечает на поцелуй с горьким привкусом зарубежного табака. А потом его руки уже тянутся, чтобы обнять Марата за шею, но… повисают плетьми и больше уже не двигаются.       — Ну чё, Маратик, как жизнь? — доносится до них хитрый знакомый голос. — Чем занят?       Марат на мгновение застывает, превращаясь в камень, а потом резко отрывается от Андрея, как обожжённый, и оборачивается через плечо, неосознанно облизывая губы. Выронив югославскую сигарету из рук, он смотрит то на Турбо, то на Зиму, неожиданно нарисовавшихся прямо за его спиной. Появившихся словно из воздуха.       Вот пиздец.       — О-ой, мы помешали? — картинно тянет Валера, не переставая улыбаться.       Они, как шакалы, заходят с двух сторон, отрезая все пути к отступлению.       — П-пацаны, это не то… — на ходу сочиняет Марат, явственно чувствуя, как немеет язык, отнимаются ноги и темнеет перед глазами. — Тут человеку плохо стало, я это… искусственное дыхание… ему делал, вот.       — Плохо тебе, говоришь? — ухмыляется Турбо, обращаясь к Андрею.       Тот молча трясёт белобрысой башкой, мол, да, вообще пиздец захуёвило, прям в момент и резко.       — Зима, покажи-ка молодому человеку, где ближайшая больничка, — говорит Валера. — А я пока с Маратом потолкую.       Зима хватает Андрея за рукав пальто и уводит из-за гаражей. Марат, несмотря на приказ старшего, вскакивает с места, чтобы пойти следом, но Турбо останавливает его, положив руку на плечо.       — Погоди…       — Не трогайте его! — горячо и почему-то шёпотом говори Марат. — Что угодно со мной делайте, его не трогайте… пожалуйста. Он не при делах вообще.       Валера спокойно заглядывает Марату в глаза и протягивает ему раскрытую руку.       — Сиги гони.       — Чё? — еле дыша, выговаривает Марат.       — Сигареты, говорю, гони. Которые стырил у меня.       Марат взволнованно шарит по карманам, находит пачку и передаёт её Валере.       — Вот молодец. Смотри-ка ты, почти целая.       — Турбо…       — Да не трясись ты, всё нормально с твоим чушпаном будет, — перебивает Валера весело, но тут же изменяется в лице: — Но если ещё хоть раз вздумаешь нас чем-то запрячь, мелочь, я с тебя лично шкуру спущу. Слышал?       — Вове скажете? — стыдливо опускает глаза Марат, запоздало понимая, что всё его лицо горит, от ушей до подбородка.       — Да кому ты нужен, Суворов.       Турбо берёт его руку в свою, вкладывает в неё ключи от тачки, разворачивается и уходит, оставляя трясущегося Марата стоять за гаражами одного.