«Кислое Молоко и Чернильные Точки»

«***»

1024-ый. Зима.

«Мы вышли к Центральным Морям. Не знаю, какой сегодня день... Мне кажется, что сейчас середина зимы. А значит, пускай будет пятнадцатое декабря. Последняя стычка с Талием обернулась для нашего полка кровопролитным побоищем. От Серой Тысячи осталась лишь малая доля — сорок закованных в доспехи душ, связист, да пара медиков. Основной процент батарей либо пришёл в неисправность, либо попросту разрядился. Боезапас стал на вес серебру. Джалий, как смог, определил наши координаты. Доверившись его опыту, я принял решение идти на юг. Около трёх недель наш отряд с боями отступал от Вингерии. Вернее было б назвать это бегством, но, товарищи пытаются убедить меня в данности факта: наши тела сейчас гнили бы в воронках под Синервой; а так мы имеем высокий шанс для перегруппировки, отладки и дальнейшей партизанской войны в тылу врага. Я не могу принять это… сейчас мы ни живые, ни мёртвые — без чести мы просто руки, перепачканные кровью и грязью, держащие пулемёты, и спрятанные за латами. Без чести воин — это просто тело, обученное бою. Да, наши тела всё ещё целы, полны крови и чувств, но без чести души наши опустошены. Бессмысленны. Я не могу принять поражения в бегстве, в прятках на вражьей земле. Солдаты молят меня не корить себя… но я ничего не могу с этим поделать. Сейчас я просто пытаюсь найти для них безопасное место. Сорок три души разномастных судеб, сплетённых воедино устами этой кровопролитной войны. А ведь ещё полтора года назад, хотя... Нет смысла вспоминать, каким самоуверенным парадом наша армия выступала из Тунманска. Северный Альянс должен был задушить тальянского змея, но змей оказался гидрой. Чёртов Талий подговорил Анвиля на раздел, и Нарцка обрушилась на сквидийский флот у берегов Хоума (о чём мы слишком поздно узнали). А тальянцы же, собрав орду дикарей с поверхности и пройдясь опустошающим пламенем по землям Женевьенмы, набросились на Вингерию. Первую блокаду Синервы, зайдя с востока, мы разбили вместе с вингерийскими мечниками из города. Когда пыль улеглась, наша блистательная победа предстала коварной ловушкой. Талий использовал дикарей, как приманку, облачённых в форму тальянских солдат. Основные его войска обогнули город с севера, и подожгли столицу Вингерии, разрушив стены. Наш полк — Серая Тысяча, был отделён от союзных мечников двумя холмами. Когда вингерийцы, осознав случившееся, бросились к своим стенам — кровожадные мародёры Пламенного Короля (так называли Талия его воины) уже бесчинствовали в городе. Мы рванули следом, но… было слишком поздно — с обоих флангов волною хлынула Красная Конница. В один миг гарнизон Синервы, составом в несколько тысяч мечей, превратился в гору тлеющих костей, и пепел взмыл воронкой до самых небес. Уже тогда я подумал о безвыходности положения. Генерал Каранский приказал перегруппироваться, и разделил полк. Нас, и две роты стрелков, кинули дугой к восточным стенам. — Когтанскый! — прогремел его голос. — Беги сваих, двух стегвятников — забегитесь на востог! Погажения не пниму! — орал он мне с двадцати ярдов. — Мы пкигкоем шквалом! — ЕСТЬ! — молниеносно среагировал я в ответ, — рота! Слушай мою команду!.. И в тот же момент засвистели наши артиллерийские гранатомёты, лучевые пушки, и точным рокотом пулемётные ряды. *Ды-ды-ды-ды-ды-ды-дых!* Всегда любил это чёткое постукивание наших пулемётов. — КОГТА-АНСКЫЙ! — донеслось мне вслед, — ЗАБЕГИТЕ СТЕНЫ, ОТБГОСТЕ ЭТУ ПАСКУДУ! «Вы можете на меня рассчитывать, генерал, — уверенно подумал я, выжимая всю скорость из экзоскелета. — Я не отдам им город». Пускай это была и не наша земля, но земля братского народа. Синерву сдавать было нельзя. — СОЛДАТЫ! — взревел я, что есть мочи. — ПОТОПИМ ИХ В ИХ ЖЕ КРОВИ! — УРА-А-А-А!!! — заорали мои бравые воины. Три сотни душ, мы долетели до ещё незанятых стен в пять минут. Поле пред воротами Синервы разрывалось магмой, снарядами, и осколками механоидов тальянской конницы. Когда я приказал стрелкам накрыть северные стены огнём, радист рапортовал: — Красные полегли, Каранский атакует прямой! — что означало наступление основной части нашего полка. — КОШКИИ-И-И! — скомандовал я, и мои пехотинцы взмыли на сорокаметровые стены Синервы. Дальше… всё как в кроваво-красном тумане. — Капитан? — окликнул меня лейтенант Джалий, возникший из-ниоткуда. — Мы почти у цели. Нам повезло. — Нам повезло, Саша, что ты нас привёл, — угрюмо кивнул я ему и уныло вздохнул. — Повезло, — смущённо хрюкнул он, протирая разбитый планшет рукавом… — что мне нравились уроки картоведения в школе. — Итак? — обернулся я, обратившись к «мёртвой» карте в его руках. — Мы у северных берегов Центральных Морей. Судя по всему, от преследования не осталось и следа, а значит, имеем неплохой шанс, что женевьемцы впустят нас в город. — Если поверят, что мы не враги, — вновь хмыкнул я. Какая-то идиотская привычка появилась сомнительно хмыкать с каждым словом. — По нам видно, что опасность мы представляем минимальную. — Как бы… — задумчиво произнёс я, и замолчал. Джалий раздосадовано кивнул, явно понимая ход моих мыслей. Как бы граждане Женевьенмы не посчитали нас предателями, дезертирами, или и того хуже… — ТРЕТИЙ ВЗВОД! К крепости! ЧЕТВЁРТЫЙ — на врата, откройте Каранскому проход! Джалий! Веди стрелков на север, шквальным с низу! Остальные!.. — Капитан! — взмолился Саша, но я тут же его одёрнул. — НЕТ ВРЕМЕНИ! Доверить командование я мог только ему, а сам же планировал встретиться лицом к лицу с Талием, наивно полагая, что он лично ведёт свои войска в бой. — Остальные — за мной! — скомандовал я, и прыгнул вниз со стен, прямо в горящий город. — Сталью и кровью к победе! — Издали громогласный клич мои бравые мечники, и рванули следом. Большая часть вингерийского населения: старики, женщины, дети и неспособные держать оружие, укрылись в древних довоенных убежищах Синервы, глубоко под городом. Но, похоже, далеко не все. Тальянские солдаты больше походили на кровавых чертей. Они крушили и резали всё, что попадалось под руки. Каждый двор, каждая стена была испещрена пулевыми отверстиями и осколками от взрывов. Их пушки поливали огнём всё вокруг. Нашему взору представали тысячи тел безоружных граждан некогда мирного города, лежащие в крови, то без рук, то без ног. Где-то мы находили лишь отдельные части туловища, или попросту кроваво-грязное месиво… Мои люди двигались в одном темпе со мной — быстро, но осторожно, перебежками. Нельзя было попасть в поле зрения врага раньше, чем он попался бы нам. Всюду были разбросаны осколки стёкол. Беспорядочные кратеры от бомб изрыли землю. Каменные развалины домов завалили дороги. Небо над городом гулко кашляло иссиня-чёрным дымом. Поначалу мне причудилось, что пошёл снег, но потом я понял, что это был пепел. Первый контакт произошёл на одной из площадей ближе к центру города. Это были элитные гвардейцы Талия, закованные в сталь, с мотопилами и бронебойными пистолетами. Я приказал второму взводу обойти их со двора, а первый оставил за спиной, выжидая. Те в спешке окапывались на площади, выворачивая прилегающие магазины и дома, захламляя пространство на манер баррикад. Видимо, ждали лобового наступления с южных ворот. Сержант второго взвода подал мне сигнал по лучевой рации, и я, медленно обернувшись к своим парням, спокойно произнёс: — Порвём этих скотов. — СЕРАЯ ТЫСЯЧА, В АТАКУ-У-У!!! Наши руки в мгновения ока выжали их, как мокрую тряпку, схватившись с двух сторон. Их было около сотни, но они явно не ожидали такой скорой и дерзкой атаки. Второй взвод накрыл тальянцев огнём, и они в панике рванули к нашим позициям. Мы выпотрошили противника, выскочив из засады с мечами. В момент, когда, кряхтя, пал последний из вражьего отряда, одна из верхних башен замка внезапно вспыхнула ослепительным зелёным пламенем. Затем раздался какой-то звериный рёв, и вдруг, подобно капле воды, упавшей в заполненную кастрюльку, прозвучало тихонькое: *ПЛЮХ!* И тут же грянул оглушительный взрыв. Синерва задрожала до самого основания. Волна бросила моих солдат наземь. Связь моментально перестала работать. Нас накрыло обломками, и снова кроваво-красный туман. Я так и не понял, что произошло тогда. Как выяснилось позднее: город спасти мы уже не могли. Обе роты стрелков под командованием Джалия, теснившие шквальным огнём тальянцев с севера, полегли в контратаке. При подходе к вратам Каранский вновь разделил остатки нашего полка. Сам вошёл в город, а половину отправил с запада. Он хотел взять врага в клещи и обратить в бегство, но, несмотря на выучку и боевой дух, Серая Тысяча — это всего лишь тысяча, какими бы славными воинами они не были. Что мы могли против десятикратно преобладающих в численности тальянских чертей? За всё сражение нам удалось забрать около трети. Они явно не ожидали таких потерь — о чём мне удалось услышать по рации одного из убитых вражеских связистов. У нашей роты была и третья, и пятая стычка, и больше. Мы передвигались по центральным районам, не давая врагу перегруппироваться, и наносили удары из укрытий, из тени домов, падали на их головы с крыш… Поначалу удавалось окружать малые группы противника, и истреблять их одну за другой практически без потерь. Но, когда Талий отбил север, и прикончил западный фланг, он отдал приказ вычистить город. С каждой перестрелкой, с каждым столкновением я терял своих бойцов. Сражение продолжалось около пяти или даже шести часов. Подобраться к держащему юг Каранскому не удавалось. Боеприпасы кончались, батареи изнашивались и ломались одна за другой. Мне пришлось сформировать тактику двухминутных сборов. — …батареи и патроны собирать с павших товарищей после каждого боя, — сухо командовал я оставшимся солдатам, пытаясь отдышаться. — Капитан… — обратился ко мне кто-то из рядовых, — нам не победить. Мы бьёмся с тенью. — Победить — не означает выжить, — сказал я, отгоняя самые бедовые на этот счёт мысли. — Мы потопим их в их же крови. Вы слышали приказ. — Если они не утопят нас… Я промолчал. Из шестидесяти бойцов нас осталось около двух десятков. Воины были изнурены. Дальше продолжать было нельзя, и это понимали все. — Капитан, — подошёл ко мне сержант Рованский. — Смелости мы проявили столько, что нашим внукам достанется. Вы ведь согласны с тем, что героизм сейчас равносилен самоубийству. Нужно отступать. — Серая Тысяча всегда едина, — твёрдо сказал я. — Мы не можем разделить честь нашего полка бегством. — Не трусостью, но голосом разума, капитан, — он положил руку мне на плечо. — Я понимаю, так нельзя, но нам не сдвинуть гору. Синерва пала, факт, в вашей храбрости не усомнится ни один... — Дело не в моей храбрости, Рованский, — обернулся я к нему, желая ударить по лицу, но понимая, что он прав. — Сдадим Вингерию — и следующим шагом Талий раздавит уже нашу родину. Отступать некуда. — Мы можем попытаться увести их, — раздался вдруг спокойный голос из тени развален некогда антикварной лавчонки, судя по лежащей рядом вывеске. Это был медбрат Стулс, сидящий в мятых латах, и затягивающий потуже окровавленную повязку на своей голове, ­— …можем увести их и потянуть время. И я принял решение. Как бы ни хотелось мне продвинуться к восточным стенам, отыскать Джалия, приказ прозвучал иной: — Время сбора: минута. Мы схлестнёмся с первой попавшейся группой противника, привлечём их внимание, и двинемся к южным стенам. Когда они пойдут за нами, Терри, Валоуни и Рованский — подготовьте гранаты, вы замыкающие. Подорвите врата и стену, чтобы она обрушилась. Это задержит их, но наверняка заставит броситься следом. Я не имею больше права вам приказывать, братья, но надеюсь, что вы одобрите мои последние слова. — Вы навсегда наш командир, — сказал Рованский, и некоторые его поддержали, но кто-то просто молча кивнул. В этот момент я осознал душевную связь со всеми оставшимися. Это было нерушимо. Мы все понимали, что уйти, скорее всего, не удастся. И неминуемая гибель будто бы породнила нас. Последний бой был самым тяжёлым. Мышцы дёргались и болели, суставы противно стонали, экзоскелет сбоил и трескал, а оружие начинало периодически клинить. Две последние гранаты я швырнул одновременно, подорвав отряд тальянских стрелков, стоявших у одного из оставшихся целым зданий. Это показалось мне странным, ведь к тому моменту уже весь город лежал в руинах. — ЗА НИМИ! ПОРЕЖЬТЕ ЭТИХ СВИНЕЙ!.. — запищал нам кто-то в спины, но его голос заглушило бряцанье брони и шорох пневматических механизмов. Когда до ворот оставалось меньше ста метров, оказалось, что мы взяты в кольцо — и проход перекрыт тремя шеренгами пехотинцев Талия. — …ТОООООООВСЬ! — донеслось до меня с их стороны, и я подумал: «Прощай, кровавый мир…» *ДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫХ! ДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫХ! ДЫ-ДЫ-ДЫХ!* Зарокотали ласковые слуху родные пулемёты. — СЕГАЯ ТЫСЯЧА! СТОЯДЬ НАСМЕГТЬ! — бешено орал наш генерал со стены, наверху. ­— Бог ты мой, Каранский! Живой! — едва ли не плача, завопил сержант. — Рованский, действуем по плану! — кричал я, и рванул доспехи в разворот. Такой манёвр был крайне рискованным и опасным: зацепись я за какую-нибудь хламину ногой — и остался бы навсегда в Синерве. Но, врага нужно было отбрасывать до тех пор, пока наши не спустились со стен. — Стулс! Предупреди генерала, на всех парах! — Есть! И он активировал последний резерв батареи на сверхскорость. Я поливал оставшимися двумя обоймами по летящим за нами мотопехотинцам, ни на секунду не позволяя себе думать о чём-либо кроме стрельбы. Мои движения были максимально точны, каждая клеточка организма, казалось, напряглась до предела. Левый пистоль настолько нагрелся, что в один момент лязгнул затвором и треснул напополам. Я отшвырнул его в сторону, и, резво вынув из ножен, поднял над головой офицерский ребристый меч, продолжая стрелять единственной оставшейся пушкой. Один за другим падали окровавленные тальянцы, крича и кряхтя. Их товарищи запинались и, матерясь, валились следом, как фишечки домино. Но на смену одному в погоню вступали двое-трое солдат. Им не было конца. Вот уж действительно не змей, но гидра. Парочка особенно резвых преследователей почти нас нагнала, но мой меч играючи отсёк им несколько ненужных конечностей, отчего остальные их товарищи предпочли вести ответный огонь издалека, попадая по моим людям. Возможности обернуться у меня не было, потому-то я и до последнего не знал, сколько на самом деле бойцов осталось в нашем взводе. До тех самых пор, пока второй пистоль не иссяк окончательно. Металлические ноги моего экзоскелета зашуршали, скрипнули, и я, не теряя скорости, лихо крутанулся на сто восемьдесят градусов. Глаза застали семерых, что были со мной с самого начала сражения, и Стулса, сиганувшего со стены города на другую сторону вместе с десятком других наших бойцов. Наверху, у воротной башни, отчётливо виднелся сияющий доспех Каранского. А все три шеренги тальянских стрелков уже лежали замертво прямо у ворот. Я понимал, почему так, и всё, что мне оставалось, это воззвать к неведомому богу, если таковой и следил сейчас за нами. И попросил я тогда лишь одного: — Прошу тебя, забери как можно больше этих ублюдков… И грянул гром. В момент, когда я, замыкая свой отряд, на бешеной скорости умудрился влететь в небольшую щель меж двух створ, сверху обрушилась звуковая волна. И град огромных камней Синервской стены посыпался нам на головы. — ОТРЯД, — заорал чей-то знакомый голос, — РВЁМ КОГТИ! Взрыв был такой мощи, что ближайшие пятьдесят метров южных врат города, подобно сломанному детскому конструктору, разлетелись в гору обломков. Грохот, казалось, разнёсся на сотни километров вокруг. Остаток Серой Тысячи, сколько именно — не было времени сосчитать, шуршал воздушными приводами в бегстве. Нескольких завалило. Буквально в десяти метрах передо мной бойца прихлопнуло огромным булыжником. Меня едва не сбило потоком воздуха, крови и ошмётками бездыханного тела… вернее того, что осталось от него. — КА-ПИ-та-а-ан!.. — проскрипел Стулс слева от меня, и голос его будто б потух позади. Я обернулся буквально на секунду. Его механоид разрядился, и он потерял в скорости. Если бы не мой приказ, возможно, его жизнь не оборвалась бы спустя эту самую секунду, когда рухнул очередной булыжник. «Это моя вина… — подумалось мне, но затем что-то внутри строго перебило: — не ты, а эта грёбанная война виновата». — Заткнись, заткнись и беги, — прошептал тогда я себе, размахивая руками в унисон приводам. — Думать будем потом! — Сохранять самообладание было сложно, особенно, сейчас, когда мы пересекали угольное поле, где дотлевали кости вингерийских мечников и тальянских механоидов. «Каранский, видимо, взял несколько батарей, и подорвал себя вместе со своим экзоскелетом…» Град из камней становился всё реже и реже, пока совсем не стих. В этот момент мы были уже на расстоянии нескольких километров от города, за холмами. — Капитан Когтанский, вы ли это? — замедляя ход, произнёс Саша Джалий, лейтенант моей роты и по совместительству мой давний друг. — Попади в меня Еланди, я уже и не ожидал увидеть вас снова! — Солдаты! — прохрипел я, едва дыша, — стой! И все вразнобой стали замедляться, останавливаясь, и попадали наземь. Я тоже рухнул прямо в пожухлую траву лицом. Всё тело ныло, а приводы сильно нагрелись. Джалий проскользил ещё метров двадцать, и, грациозно кувыркнувшись, столь же грациозно рухнул на бок. Мозг скомандовал перевернуться на спину. Уши, пытаясь унять стук крови в висках и остаточные гулы пальбы и взрывов, потихоньку начинали улавливать более тихие звуки. Например, я стал слышать, как груда изнеможённых бойцов, которые, казалось, уже и не надеялись вырваться живыми из горящего города; раскинулась, кто как, на сухой траве, и судорожно ловит ртом воздух. Кто-то смеялся как сумасшедший, кто-то что-то шептал, кому-то оставалось только стонать, а кто-то молился. Пара солдафонов в стороне, будто б детишки после бессонной ночи, лениво задавали друг другу какие-то дурацкие вопросы, и так же меланхолично на них отвечали. Джалий устало подполз ко мне: — Джонатан, нам ведь нельзя было сдавать Синерву. «И мы её сдали» — подумал я. Это был конец ноября. Времени отдыхать у нас не было. Вдалеке ещё гремели взрывы, и доносился злобный рокот пламени, пожирающего умирающий город. Мы преградили им путь, но они быстро опомнятся, нужно двигаться дальше. — Рота, расчёт, — скомандовал я, поднимаясь на ноги. — Рот-та-а! — повторил Джалий. — Рассчитайсь! — Первый… — одновременно гаркнули двое уставших бойцов. — Первый, — повторил один из них, а второй произнёс после: — Второй… Нас осталось пятьдесят три воина, из которых четверо были медиками, а двое были радистами. Пересчитав батареи и боезапас, выяснилось, что мы готовы дать ещё один, но уже последний, полноценный бой. У одного из связистов был целый ЗБУ (зарядник для костюмных батарей), а один из медиков сказал, что Каранский, напоследок, вручил ему с десяток батарей от погибших товарищей. Таким образом, было решено: — У нас пять минут, чтобы перевести дух. Потом, братья, — устало хмыкнул я. — Крепим экзоскелеты, затягиваем всё, что болтается, распределяем оружие, перезаряжаемся, ставим бэты, и выдвигаемся. Рованский пал у врат, поэтому пришлось выбрать другого сержанта на роль командира младшим составом. Им стал стрелок пятой роты Виталий Винничес. С виду худой, но лицом суровый малый. Джалий достал планшет с картами, но оказалось, что он прострелен. Нам повезло, что пуля пробила его на экране общей карты центрального Хоума — то есть, территории Вингерии, Женевьенмы, северной Талии, и даже берега Центральных Морей были «в нашем распоряжении». Саша определил примерное направление до ближайшего замка женевьемцев — где мы решили зализать раны. С определением расстояния, конечно, было сложнее. Но, главное знать, куда идти — рано или поздно всё равно дойдёшь. Только-только закончились последние приготовления, и постовой с холма заголосил: — ИДУТ! С сотни три! В этот же момент над его головой просвистело несколько зарядов. Один из них угодил бедолаге в шею, и ручеёк крови забил тёмно-красной струйкой, чётко выделяющейся на фоне чёрного неба. Он схватился за горло и тут же осел на колени. А затем потерял сознание и кубарем покатился к нашим ногам прямо с холма. — Суки! — закричал один из рядовых, и бросился к нему. — Отставить! — прорычал я, — отступаем, отряд! И подумал: «52…» — Прости, Килиман, — заблеял тот солдат, и склонился к умирающему товарищу, ловко выдёргивая у него обоймы и батареи. — Мне очень жаль, друг!.. Бойцы выстроились в пять отделений за мной. Я развернулся, и мы рванули прочь — на юг. Там нас ждал лес. Мы не знали, сколько до него нужно было бежать, но знали, что он там есть. А это означало возможность укрытия или засады. «Три сотни против пятидесяти — это нам под силу», — подумал я. Тот, что «обобрал» Килимана, нагнал нас спустя пару минут. И вот мы ровным шагом неслись к далёкому лесу — нашей последней надежде на спасение. Так и началось трёхнедельное тактическое отступление, похожее на трусливое бегство… несколько раз оборачивающееся столкновением с настигающим противником. К лесу мы добрались лишь на пятый день, и за это время нам удалось сделать всего три небольших привала. Этот бесконечный марш был самым утомительным в моей жизни. Как раз на подходе к деревьям произошла первая перестрелка. Джалию прострелили плечо, но пуля прошла навылет. Я отправил к праотцам восемнадцать вражеских стрелков. Двоих наших медиков прикончили в самый последний момент, когда поредевшие ряды противника уже ретировались. Затем были два дня передышки, похожей на сон: мы неторопливо продирались вглубь, оставляя ловушки, разводили костры, охотились на диких зверей, травили байки, отшучиваясь от смерти, и поочерёдно смогли даже нормально поспать. На восьмой день врагу удалось подобраться настолько близко, что наш отряд взяли в кольцо. Пало четверо из Серых Солдат. Истратив последние гранаты, и окончательно разрядив одну единственную лучевую пушку, мы с товарищами порешили ещё с пару десятков тальянцев и прорвали окружение. Затем были полторы недели безнадёжного плутания по густому, чужому и незнакомому лесу. От ранений скончался один из связистов. После мы вышли к холмам центральной Женевьенмы. Я был одновременно рад и раздосадован тому, что Талий отправил за нами всего лишь горстку никчёмных стрелков. Но, всё же, это лучше чем, если б нас просто бы задавила целая армия. Что-то непонятное происходило в душе с каждой перестрелкой… С одной стороны всякая новая смерть на стороне противника зарождала в моём сердце какую-то своеобразную изуродованную надежду на нечто имеющее во всём этом смысл. И так же этот смысл погибал с каждой новой потерей в наших рядах. В холмах мы сразились с преследователями в последний раз. Это была долгая позиционная перестрелка. Изучив вражеские окопы, нам стало ясно, что за время всей этой беготни они потеряли едва ли не половину своей формации. Одна из бед заключалась в том, что наши батареи практически иссякли, а ЗБУ ещё в лесу был выведен из строя взрывной волной. Патронов на всех врагов оставалось впритык — если бы каждому из тех мы отпускали б по одной в голову. Крайнее сражение унесло жизни ещё двух наших ребят, среди которых оказался и сержант Винничес. Враг потерял очень много голов. Будто бы выменивая их за наших солдат. Одним из шальных выстрелов мне оторвало мизинец и безымянный пальцы на левой руке. Боль была адская, но медбрат Руткерс оперативно воткнул мне в ногу шприц с амфемаллом, перевязав руку в мгновение ока. Он подбадривающе похлопал меня по плечу, сказав: — Ничо, каптан, вы всё ещё можете играть соло! — Или на трубе, — истерически засмеялся я внезапно для себя, бешено стреляя глазами по сторонам в поисках ракетницы среди нашего оружия. Увы, остались только пулемёты. Но и с ними меня уже было не остановить. — ВЗВОД, — вдруг заорал я, поднимаясь из траншеи. — Махнём в наступление, а?! Вот они обделаются! — Джонни? — удивлённо уставился на меня Джалий. — Ну же, Сашок, тряхнём стариной! Сколько можно бегать?! — тут я понял, что за меня говорят стимуляторы, и что мой инстинкт самосохранения, если таковой и имелся, уже лежит где-то неподалёку, в заснеженной канаве. — А что… — задумался вдруг он, и азартно улыбнулся своим перепачканным грязью лицом, — …может ведь и сработать. — Парни! — зашипел Руткерс, — сюда! — И вывернул свою сумку с медикаментами наземь. Кому-то пришлось поделить дозу стимуляторов на двоих, но нас это уже не смущало. Мы были даже больше, чем семьёй. После того, через что мы прошли: голодные, израненные, больные, озверевшие от усталости и злые, как самые последние твари, нам стало абсолютно наплевать на исход этой драки. И стимуляторы попросту выпустили из нас этих демонов. Это был крик, нет, скорее даже рёв души. Патроны практически кончились, и всё, что осталось — умереть в рукопашной. — СЕРАЯ-ТЫСЯЧА! — громко и чётко произнёс я, выпрямляясь в полный рост. — Потопим их в их же крови! — ДА! — поднимались мои братья один за другим. — СКВОЗЬ ПЛАМЯ! — СКВОЗЬ ПЛАМЯ!!! — в унисон кричали они за мной. — СТАЛЬЮ И КРОВЬЮ! — СТАЛЬЮ! КРОВЬЮ! — ПОРЕШИМ ЭТИХ У-У-У-УБЛЮДКА-АВ! — УРА-А-А!!! И Серая Тысяча вылетела из траншей. Паля в сторону противника, мы неслись, как безумцы, скрипя мятыми приводами и прикрываясь изрешечёнными и поржавевшими доспехами. Тальянцы повыскакивали из своих окопов, и накрыли нас огнём из винтовок и автоматов. Мы летели к ним с бешеной скоростью, поливая заградительными очередями, отдавая последние пули судьбе. Стреляли поочерёдно, с разных сторон: левые, правые, центр; снова левые, снова центр. И правые, под конец, дали последний залп. Не знаю, скольких мы порешили до того момента, как достигли их позиций; но когда я, подобно грому, взревел: «МЕЧИ!» и мои воины, побросав пушки, с диким скрежетом и лязгом выудили мотопилы из ножен и накинулись на этих беззащитных кроликов — они сдались. Их было втрое больше, чем нас, но что-то в тальянских сердцах сломалось, и они рванули наутёк, взывая к своим матерям, когда кантрийские рыцари, несмотря на пулевой град, набросились на них и начали кромсать. Ни один из моих солдат больше не пострадал, а мы разжились трофейным оружием и патронами. Враг разбежался и теперь нас никто не преследовал».

«***»

Антуан вложил бархатную закладочку между страниц, и захлопнул книжку. — Вот ведь интерехсные истории, — с удовольствием прошептал он, покачивая ногой в такт радийной мелодии. — Платные фантазии. Не ту я, кёнечно, выбрал работу. За окном мирно постукивали колёса трамвая, скользя по железным путям. А у открытого окна, прямо на подоконнике кабинета, волновался в гладком с подставкой стакане чай. — Схышал посхледние новости? Говорят, Компостелла выпускает новый фильм. — Угу, — буркнул его коллега, лениво качающийся на деревянном стуле. Заметив, что напарник заскучал за газетой, Антуан решился слегка его разыграть: — И говорят, что вся съхёмочная группа снимается гёлими. — Н-да, — прокряхтел тот, лишь дёрнув уголком бумаги будничного чтива. — А после съхёмок они обливаются джампанским и разъезжают по детсхким домам на санях, — с ноткой редкого акцента произнёс Антуан, надеясь хотя бы на долю внимания. — Искусство, — отрезал скучный мужчина, не желающий прерывать чтения. — Да будь ты прокхлят, Генри, сколько можно?! — взорвался вдруг тот, зашагав по кабинету. — Тепье всего сорокх лет, а ты уставился в свою чёртову газету, как скучный старикхашка! — Искусство, говорю, — строго повторил Генри Гэвил — первый детектив танамского сыскного агентства. Он опустил газету, сбросил ноги со стола и скептически уставился на взволнованного коллегу, после чего иронично бросил: — Крайне тонкая субстанция. Антуан Кабардини, секретарь и, по совместительству, напарник Гэвила, вдруг замахал руками, ещё быстрее зашагал по кабинету и затараторил на каком-то незнакомом наречии. Генри не понимал ни слова, но любил донимать Антуана, потому что тот смешно ругался. — Гохсподь наказал меня, когда я встретил такого невежьду, как ты! Мама миа, да щто я смел вохбще разглядеть в этом глюпом лице?! В этом, о анторичес эстерио капетти! Грюбом и плоськом мозсге! — Антуан, ты можешь просто спокойно посидеть на месте? — устало выдохнул Генри. — Да, такая у нас работа — она не всегда есть. Но, я тебя прошу, хватит уже поднимать пыль. — Падхнимать пыль?! — взорвался тот в ответ. — Мы ужье целую неделью схидим, и жьдём непонятно чьего! Ни зхвонка, ни вестохчки, хоть би один чёхртов кот у какой-нибудь бедхной старущки пропаль, щтобы нам билё чем заняться! Я не могу так бохльще, я тоскую, я умираю за этим безсдействием, Генри! — А знаешь, у меня есть для тебя идея, — вдруг оживился Гэвил, и отшвырнул газету на стол. — Раз уже благодаря тебе мы лишились нашей секретарши, может, ты тогда подошьёшь архив за прошлый год? Антуан тут же остановился, злобно впившись глазами в своего коллегу. Он фыркнул и, резко бросившись к окну, разом осушил целый стакан чая, после чего тяжело выдохнул: — Моей вина нет в том, что Стэйси оставила нас… — Конечно твоей вина нет, — издевательским тоном буркнул Генри, снова потянувшийся за газетой. — Но из всех дел у нас сейчас либо терпеливое ожидание, пока пыль от твоих копыт не уляжется… либо наведение порядка с архивными делами. Поскольку я начальник, а ещё потому, что я не хочу заниматься этим дерьмом, архивы сшивать я не буду. Так что, ради всех святых, уймись. Пыл Антуана тут же стих, и он присел на подоконник, меланхолично рассматривая залитую солнцем танамскую улицу. — И, вообще-то, — добавил Гэвил, закинув ногу на ногу, — мне тридцать пять. — А ощущенье такое, будто б сто тридцать пять, — злобно бросил Кабардини в ответ, и Генри ехидно захихикал. После этого детективы просидели в тишине, под ровный стук настенных часов, около десяти минут. И тут Антуан вдруг вновь нарушил спокойствие: — Генхри. — Да, Антуан? — с ноткой раздражения буркнул тот, посмотрев на него исподлобья. — Пойдём поедим. Гэвил бросил взгляд на часы. 15:37. Затем вернулся к газете: «…новый фильм известного кинорежиссёра Сантьяго Дэ’Компостеллы под названием «Кожаные Куртки» обещает вызвать фурор! По слухам, практически все главные роли достались мировым знаменитостям Плантэи. Пока что тонкости сюжета предстоящей кинокартины остаются под вопросом. Однако, в своём последнем интервью, которое неподражаемая Франческа Бертолуччи дала на прошлой неделе редакции журналу «Майф (Maif)», актриса намекнула на невероятный драйв и неожиданные сюжетные повороты, которые никого не оставят равнодушным…» — Да, пожалуй, пора бы и пообедать, — мотнул головой Генри, свернул газету в рулон, и бросил её в мусорную корзину.

1375-ый. 12-ое июня. Около 16 часов.

Двое мужчин, заперев деревянную дверь со стеклянной вывеской «Сыскное Агентство Генри Гэвила», молча направились к лифту, и спустились в вестибюль семиэтажного здания, располагающегося в одном из плотно застроенных прибрежных районов Танамы. Города незаходящего солнца, ночных фонарей и весёлых танцев. Район носил название Китовий Лык, поскольку с высоты птичьего полёта действительно слегка походил на кита, высовывающего язык в виде промышленного порта и его индустриальной зоны. На улице было прекрасно. Солнце не жарило, но плавно окутывало ласковыми лучами. По дорогам неторопливо проплывали новенькие блестящие разноцветные автомобили, а в небе, над головами, бесшумно парили железные птицы бело-синей расцветки TanAirLine. Радио, наперебой трещавшее из городских машин, радовало то ленивым, то ритмичным блюзом. Из динамика бульварного же кафе, приятно удивив, уши овеял тоскливый, но завораживающий распев Элен Форрест. Запись 53-го, с характерным шуршанием и потрескиванием пластинок. Позади мужчин, когда Антуан и Генри уже перешли дорогу, внезапно пронеслось семь или восемь пожарных нарядов, клаксоны и сирены которых заглушили всю звучащую на улице музыку. Но, томный танец Мэнстера Янга и Дилли Холидэй вновь перехватил инициативу, как только красно-белые пожарные скрылись за углом. — Рэджи! — бросил Генри пузатому мужчине в белоснежном фартуке и высоком колпаке, стоящему у одного из уличных столиков с посетителями. — Моё уважение за Элен, сто лет её не слышал. — О! Это дже мои дор-рогие друз-зья! — воскликнул повар бульварного кафе, доброжелательно улыбаясь во весь рот и широко разведя руки. — Моё почтение, мизё Гэвиль, мизё Кабардо! Отдельная радость видеть вас в столь замечательном расположеньи духа! — Рэдже-е-е! — воскликнул в ответ Антуан в той же манере, и приветственно развёл руки. — Тантарио галардо белиньи, майн друг! — Та-бене, та-бене, — кивнул добродушный мужчина, позабыв о стоящих рядом посетителях и, ловко вытерев руки о фартук, приобнял Кабардини. — Щто будете кущать, мизё? — Мхне вина, а маему старикхашке старушку-сиделку и чхего-нибудь жиденького, нужно береджь зубы, — затараторил Антуан, подмигивая в сторону Гэвила. — Очень хорошо, — оценил его остроту Генри, и обратился к Рэджи. — Сегодня этот пройдоха обойдётся без вина. Принеси нам что-нибудь своё самое вкусное, Рэдж, как обычно. Повар заливисто засмеялся, и часто закивал: — Всё будет, мои дорогие друз-зья, уно момендо! Всё будет! — так и закивал, да раскланялся в сторону помещения кафе, пока детективы усаживались под зонтик за один из столиков. — Всё-то тебье лишать меня веселья, — хмуро нарушил молчание Антуан спустя пару минут, пока засматривался на прохожих красоток. — Мы всё-таки на работе. — Ми уже неделью… — «Сьедим, и ничьево не делим», — передразнивая Антуана, дурашливо ответил тридцатипятилетний Генри, сведя пальцы на правой руке вместе. — Я просьил тебя не высмеивать мой ацент, — закипая, прорычал Кабардини. — Это низость! — Я просил тебя не поднимать пыль. — Превосходно! — вспыхнул его иностранный коллега, и демонстративно отвернулся в другую сторону, скрестив руки на груди. — Антуан, дорогой мой, — разыгрывая романтическую драму, тоскливо заговорил Генри. — Я похож на волшебника? Я не умею доставать кролика из шляпы. — Больше било бы польза тогда, а так, сидишь тольго и сыпешь свою угрюмую физиономию на мою молодую жизнь! Гэвил махнул рукой и откинулся на спинке стула, достав из внутреннего кармана пиджака помятую пачку «Lucky Laget». Он деловито вынул сигарету, скривив лицо, по-видимому, пытался прикусить губу. «Дурацкая привычка», — подумалось ему, и он закурил. Тут, вдруг, его коллегу будто б подменили: он внезапно стал серьёзен и, слегка сузив глаза, развернулся в сторону Гэвила, но смотрел в другом направлении. Генри это заметил, протяжно вздохнул, и сказал: — Пожалуйста, прекрати. Мы пришли сюда пообедать. — Генри, — заговорщицким шёпотом вдруг произнёс Антуан. — Тебе не кажутся странными те господа? «Очень плохой знак» — подумал вдруг шеф сыскного агентства, когда не расслышал акцента в словах своего коллеги. У Кабардини так случалось только тогда, когда ситуация становилась крайне серьёзной — он и сам не замечал, как начинал идеально говорить на ольпанамском. Генри, потирая нос, незаметно повернул голову так, чтобы видеть тех «странных господ», на которых обратил внимание Антуан. Господа же и впрямь оказались странными. Они стояли внутри помещения, у барной стойки, и, по всей видимости, не собирались ни пить, ни есть. Из одежды у них были серые пиджаки, шляпы и такие же брюки. А туфли сияли так, что господа явно не отличались законопослушностью. Это были те самые посетители, от которых детективы отвлекли Рэджинальда Ле Равильо — шеф-повара и, по совместительству, держателя одноимённого бульварного кафе. — Ты вообще помнишь, когда в последний раз Рэджи оставлял посетителей без внимания? — негромко спросил Антуан. — Ну, нет, наш Рэджи — просто душка. И сердце у него не на месте, если кто-то в радиусе тридцати ярдов голодает, — иронично, но с той же серьёзностью произнёс Генри. — Я вабхще не могу себе представить, чтобы Рэджинальда можно было отвлечь от посетителей. — Как это ни странно, но твой анализ… — произнёс Гэвил, но договорить ему помешали два блестящих подноса, возникшие из-ниоткуда прямо перед лицами детективов. — Проджу, многоуважаемие мизё! — улыбаясь всей своей добродушной физиономией, нарочито громко воскликнул Рэджи. — Рэджи, я же просил без вина, — по-доброму усмехнулся Генри, как бы говоря: «ай ты, мерзавец!», когда увидел бутылку красного полусладкого, стоящего на блюде у Кабардини. — О, это… помните, я должен бил вам сдачу? — Да брось, мона таро, Рэдженальдо! — вдруг встал Антуан, разведя руками. — Там была-то мелоджь, мой друг! — Так вот, это вам подарок Антуано, та-бене, сеньорро, прошу! — Запиши в счёт, мона таро-мона таро, Рэджи, атерио веретти. — Я настаиваю, мизьё Кабардо! — Рэджинальдо!.. Генри уже вовсю жевал свой стейк, с интересом переводя взгляд с одного на другого. Спор двух тицилийцев — это всегда очень увлекательно и весело. Однако за забавой этой скрывалась какая-то серьёзная проблема, а именно: две проблемы, которые стояли у барной стойки в серых костюмах. — О мизьё Кабардо, ви разбиваете маё хрупкае сердце! — взвыл чувствительный повар, схватившись за грудь. — Никто не смеет отказиваться от подарка Рэджинальдо Ле Равильо! Никто ещё не наносил мне такой кровавой раны в мою дущью! — Ах ты, чёрт би тебя побрал, Раджуш! — кричал в ответ уже раскрасневшийся Антуан, сначала сотрясая пальцем, а затем и вовсе громко стукнув по столу, отчего одна из посетительниц рядом аж подпрыгнула от испуга. — Такой подлый приём, маринованный ты лосось! Так и быть, но учти, если в субботу!.. в субботу, мизьё де Ле Равиолли, ви не навестите моих многоуважаемых мама и де папа в нашем доме, и не разопьёте со мной домашнюю Цильяно… то я… я!.. — артистично ругался Антуан, — Я просто не ручаюсь ни за себя, ни за сохранность сердец моих любимых и прекрасных родителей, Рэджи! Я просто приеду и похищу тебя! — О, мизьё Кабардо! — засмеялся Рэджи. — Контабретти, мона-таро, контабретти! Хоть я и вынужден буду пожертвовать виходной виручкой, но, ви меня подловили! — Господа? — проглотив очередную помидорку, поинтересовался Генри, когда тицилийцы обнялись и похлопали друг друга по плечу. — Мы уже можем приступить к обеду? — О, кхонещно, мой дорогой мизё Гэвиль! Я не смею вам больше докучать. — Рэджи, ты лучший, — просмаковав поданную пищу, заключил Генри. — Стейк просто превосходный. — Для превосходных гостей, — галантно поклонился повар, взмахнув руками со сложенными вместе пальцами, и удалился внутрь кафе. — Итак, — резко произнёс шеф сыскного агентства, пока Антуан с упоением разливал вино по бокалам. — Те двое явно его ждут. — Да, — сказал Кабардини и с удовольствием приступил к картофельному пюре. — Конфтабрефтти, — произнёс он набитым ртом. — Мм? — Кфофт…угм. Контабретти, мона-таро, — повторил Антуан, проглотив кусочек стейка. Он не моргая смотрел на Гэвила около десяти секунд, как будто чего-то ждал, а затем взял бокал в руки, приподнял его, они чокнулись, и Кабардини разом осушил свою ёмкость. После чего вновь приступил к еде. — Антуан, — строго сказал Генри, слегка пригубив вина. — Я не знаю тицилийского. — О, а я всё жду, когда же ты воскликнешь что-нибудь вроде: «вот же дерьмо!» или «чёрт возьми!»? Ну, кхак ты это обично делаешь, когда происходит разное дерьмо, — деловито парировал Антуан, подставив тарелку с салатом поближе. — А случилось какое-то дерьмо? — Генри достал ещё одну сигарету. — Контабретти на тицилийском означает «чужие» — плавно жестикулируя, тихонько объяснил Кабардини и вновь наполнил свой бокал. Гэвил же, угрюмо вздохнув и закурив, закинул руку за спинку стула и подумал: «вот дерьмо».