«Кислое Молоко и Чернильные Точки»

...Когда я кладу колбасу на прилавок — я представляю, как заряжаю пулемёт. Вернее было бы сказать "выкладываю", но к слову "кладу" ещё и созвучно слово "штабелями". Это мои руки — кладут штабелями напичканные различной химией фабрикаты, чтобы те очень долгое время выглядели и пахли превосходно. Те колбасные и мясные продукты, которые отравляют жизнь чрезмерно увлёкшимся людям, вот что штабелями кладут мои руки на прилавки магазинов. Я думаю об этом постоянно, когда делаю свою работу. Мои руки — это просто переходной инструмент заряжающего. Они берут патрон, и патрон за патроном, аккуратно вкладывают его в дуло-приёмник. С щёлканьем затвора колбаса входит в картридж, и ровным бруском ложится к остальным таким же приятелям, которые выстрелят сами по себе, когда покупатель пробьёт их на кассе. Кассир — это спусковой крючок, на который покупатель нажимает сам. *Бах!* и, бездымно, безпыльно, вместо выстрела звучит *пилик* кассовой ленты. Вместо огня порохового выстрела выплёвывается чек. Покупатель идёт домой, неся в пакетах один из таких мясных брусков, даже не подозревая, что он уже ранен и истекает кровью. Или будет ранен через несколько дней, или через несколько недель, когда заметит забытый на нижней полке холодильника продукт. Он идёт домой, и даже не осознаёт, что самолично несёт пулевое ранение своему сыну или дочери, своей бабушке, своему дедушке, своему Шарику, своему Барсику, своему раку кишечника он несёт, конечно же, друга. Тот его поддержит, приободрит, похлопает по плечу и скажет: — Эй, ты молодец, Бобби, продолжай отравлять нашего наивного самоубийцу. Своему гробу он несёт пригласительный билет в виде батона полукопчёной салями. Своему портному он несёт премию в виде нарезанной слайсами пепперони, лежащей на пенопластовой пачке и обтянутой пищевой плёнкой. Но, на самом деле, главный двигатель всего этого танца: это я. Незаметный, незамысловатый, грузный человек в униформе, работающий на "тех людей". На тех, кто заказывает музыку. Да, у меня есть и сообщники: я не один доставляю смерть. Есть ещё маркетологи — они оформляют убийство в цветастую обёртку, и рассказывают о нём в рекламах, по телевидению, в газетах, в журналах, во снах, в ростовых костюмах и в прочих незаурядных способах, где человеческий рот — цель. У цели два основания: деньги и ещё больше денег. Когда я кладу колбасу на прилавок, я представляю, как заряжаю пулемёт. Я представляю, как полки магазина превращаются в восьмиствольные круглые катушки, приваренные к вертушкам расцветки хаки. Я представляю, как гудят вертящие и спусковые механизмы: *вуууууууууу*. Уверенно, на одной ноте, без единой ошибки. Ты чувствуешь лёгкое изменение вибрации каждые три-семь секунд; но оно всё равно неизменно в контексте общей картины. Это лишь твой слух и твой разум пытаются обмануть тебя, что в этой мелодии что-то меняется... но, на самом деле, пулемётная очередь всегда ровна и чётка: *Туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг-туг* Я представляю, как колбасные палки различной ширины и длины превращаются в разнокалиберные снаряды. Какие-то просто вонзаются в тело, оставляя рваные раны; какие-то из них бронебойными акулами врезаются в танки, поджигая их изнутри; какие-то и вовсе падают в землю и выворачивают её огромными воронками и шумными взрывами. Сосиски свистят над головой: *вщииииииу-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух-чух*. Отовсюду летят осколки керамической плитки и шипящего масла со сковородки. На раскалённых конфорках танцуют языки пламени, пытаясь дотянуться до оконных занавесок. Люди падают прямо в супермаркетах, ещё даже не успев дойти до кассовой линии, и роняют свои тележки на пол — это особый тип мин — южноокеанская вакуумная ветчина. *ПАФ!* и сыпятся товары прямо на мозаику гастрономического отдела, перепачканную розовой говядиной. Палки... да, кстати. Мало кто знает, но работники супермаркетов не называют колбасы палками. Это всё равно, что сказать патриоту Нарцки, что он отмывает женевьемские джинсы для последующей продажи.  И я понял, почему. Тогда, именно тогда я прозрел. Именно в тот момент я осознал, насколько огромна эта машина, как она работает, и куда она всех нас везёт. Однажды я спросил у заместителя руководителя секции: — Где висят палки этой колбасы? И она ответила мне: — Палки лежат на улице. А батоны этой колбасы висят по планограмме: у второго холодильника, по центру. Планограммы... планограммы торговых полок для меня сразу же превратились в чертежи. Чертежи безмолвных механоидов, которые гордо и молчаливо несут свою службу в самых горячих точках — посреди мирных городов. Я сразу всё понял. Я осознал, как тонка жизнь человеческая, и что каждый первый из тех, кого видели мои глаза, совершенно не осознаёт её ценность. В каждой рекламе супермаркета я видел: "ПРИОБРЕТАЙ ПО БЕЗУМНЫМ СКИДКАМ: две смерти, по цене одной!*" А в правых и левых нижних уголках висящих объявлений глаз постоянно цеплялся за мелкий шрифт, как за колючую проволоку: "* - при приобретении трёх раков поджелудочной железы и двух раков лёгких в чеках; цена не суммируется с другими акциями". Очень часто бабушки подходили ко мне, и жалобно спрашивали: — Милок, сколько стоит вот эта колбаска?.. — протягивая мне батон дорогого тальянского сальчичона. "Цена в полторы твоей жизни, бабушка, — печально думал я. — Не по карману такой, как ты. И, быть может, оно и к лучшему". — Примерно сто сорок, — произносил я на самом деле. — А на ценнике написано: девяносто с чем-то. Почему так? — возмущённо мотали они головами, как автомобильные фигурки. — Цена на ценнике указана за килограмм, — отвечал я ей. — А здесь больше: килограмм триста. — А где ж найти поменьше-то палочку, а, сынок? — Нигде. Они все формируются по стандарту: в кило триста. — Ох, да что ж такое-то а?! — как правило, недовольно отвечали бабушки, сотрясая сухими руками. — Везде обман! — Увы, — говорил я безучастно, но сердце моё рвалось осколочными гранатами. Я ничего не мог сделать, кроме как вернуть брошенный ими патрон обратно в патронно-охладительный картридж с деревянными рейками. И добавить, напоследок: — ...понимаю ваше недовольство. И я понимал. Понимал, что нахожусь на фронте. Я находился на войне, и был не более, чем заряжающим пушки, оружейником. Однако, за каждую смерть здесь полагалась не патриотическая гордость. У цели, как я уже сказал, были совершенно другие основания. За каждый выстрел, каждый удачный подрыв, или за каждую успешно заложенную в покупательскую корзину мину, ты имел неплохой шанс на повышение звания. Чем больше смертей — тем более ты успешный воин. А значит, тем большее у тебя жалование. Дети, инвалиды, старики и просто обычные люди — неважно. Красивые люди, некрасивые люди, глупые люди, здоровые люди — это неважно. Абсолютно неважно, на кого ты направишь своё оружие — все они сами просят наставить его на себя. Иногда ты мог выстрелить даже в знакомых. Коллеги с работы могли подойти к тебе и спросить: «какая колбаска к ужину или на застолье будет вкуснее?», и ты мог посоветовать им самую первоклассную отраву, чтобы разом засчитать себе всю семью; или предложить тот ольпанамский сервелат, который был поприятнее, и более безопасный, чтобы ограничиться меньшим уроном. Иногда, для людей, которые были тебе небезразличны, ты делал исключения, и готов был нарушить приказ, сказать: — Я бы не советовал тебе покупать ничего, что делает моя компания. Я не могу сказать, почему, но я рекомендую тебе вообще перестать есть практически всё, что находится на полках этого магазина, — "...потому что всё это — проклятые химические фабрикаты" — думал ты, но вслух уже не говорил. Одна моя знакомая, которая работала в парфюмерном магазине через дорогу, как-то согласилась со мной, и сказала: — Я покупаю это мужу, но сама стараюсь есть только здоровую пищу. Все же остальные, чаще всего хихикая, говорили: — Ага-ага, ну да, конечно. Давай вообще что ли перестанем есть? Или: — Ну а что поделать? Колбаски-то хочется. Или: — Да, везде сейчас химия, согласен. Но они не были согласны со мной. Они не понимали, что всё это можно исправить. И я тоже долгое время не понимал. До определённого момента. Это был прекрасный осенний день. Невероятное по своей красоте утро, чему я даже поначалу не поверил, встретило меня ярчайшим золотым солнцем, захватившим мою небольшую кухоньку от самого пола до потолка. В Северном Кантри таких рассветов я не помнил со школьных дней. С момента, когда я осознал свою суть, прошло уже больше полугода. И все эти месяцы моросил грязный дождь. Каждый день на протяжении этого полугода, вернее, практически каждый день, я шёл на работу с осознанием того, что веду войну за здоровое население страны, получая солдатское жалование. И что миссия моя чиста, и благородна. Я ответственно выполнял свои обязанности, столь же ответственно носил форму сотрудника продуктовых войск, и сомнениям моим не было ни единого зерна, чтоб мне показалось, что что-то не так. Я просто принял систему, я оказался слабаком, я... как в том старом фильме со Стивеном Стиллесом, выбрал сторону победителей, и оказался проигравшим. Тем осенним утром мне, на удивление, легко дались шнурки. И настроение моё было приподнятым, совершенно не таким, как обычно. Я сварил вкусную кашу... да-да! Впервые с тех пор, как я всячески ограничил свой рацион, какая-то еда для меня возымела вкус, и смогла порадовать. Я даже включил своё небольшое кухонное радио, висящее на плиточной стене, у форточки; чтобы послушать прогноз погоды, но наткнулся на какой-то забавный канал с ритмичной зарубежной музыкой. Пританцовывая, я накинул куртку на плечи, разом осушил утренний стакан воды и, ловко захлопнув входную дверь, пошёл на работу. Болтая портфелем, как школьник, я вприпрыжку дошёл до автобусной остановки, и запрокинул голову к ясному, тёплому небу. Сегодня — день зарплаты. Очередное пополнение моей коллекции. Да, теперь у меня было много средств, поскольку я был крайне успешным "оружейником". А потому деньги я называл коллекцией. Также я называл их коллекцией и потому, что тратиться мне практически не приходилось. Налоги и необходимость с лёгкостью покрывались моим бюджетом. Я не курил, пил изрядно редко, а постное питание оказалось крайне экономной затеей. На моём счету, наверняка, так же было и немало смертей. Можно было бы назвать и это коллекцией, но разница от предыдущей заключалась в том, что я не знал, кого и сколько я "наколлекционировал". Людей вокруг я не замечал в то утро, но, вроде бы, никто из них и не вёл себя так, чтобы я стал сомневаться в поддельности такого замечательного дня. У меня шла пятая смена подряд, а это означало, что впереди меня ждала пара выходных. Обычно, когда я был свободен, я выходил на многочасовые прогулки, или: - слушал классическую отечественную музыку, поскольку звуки скрипки меня завораживали; - посещал рюмочную в прицентральном районе города, но только по праздникам; - собирал различного рода конструкторы, которые покупал в детских магазинах — некоторые из них были достаточно сложными; - навещал свою знакомую в том парфюмерном магазине, и невзначай отвлекал её от работы разговорами на пространственные темы; - читал всякую научную литературу, потому что научная литература — крайне полезная вещь. В принципе, как я уже и говорил ранее, меня всё устраивало. И, по списку, в следующие выходные я как раз намеревался навестить свою подругу из парфюмерной лавки. Возможно, называть её "подругой" было б не совсем правильно, поскольку мы не были близки настолько, чтобы классифицировать наши отношения, как дружеские. Я не знал, как называть её, кроме как подругой или знакомой, но, чаще использовал для себя второй термин. Она была хорошей женщиной и, судя по всему, хорошей женой. Хоть и казалась мне иногда слишком кроткой. Она мало говорила о своём муже, я мало о нём спрашивал, но, мне он душевно казался крайне неприятным человеком. Как раз таким, которому хочется прострелить грудь тальянским сальчичоном. Ещё, мне иногда представлялась картина, как он садится в свою машину, перед работой; заводит её, и в тот самый момент, когда начинает уже отъезжать от парадной, рядом с ним падает батон варённой колбасы, как бомба. Она взрывается, и его машину, вместе с его костями, разбрасывает на пятнадцать метров по улице. А затем картина сменяется чёрным фоном под звук сигнализаций соседних автомобилей, как в кино. Поначалу пятница проходила по привычному плану: КПП для служащих, проклейка вещей у охраны, подъём в раздевалку — так происходит в каждом магазине; но тут, вдруг... отклонение от плана. — Слышал, что случилось вчера в том торговом центре? — спросил один из грузчиков у своего коллеги. Они переодевались в нескольких метрах от меня. — Да, жуть какая-то. Вот так и покупай теперь продукты: хрен его знает, на что нарвёшься, — обеспокоенно ответил второй. — Мне, конечно, попадались скрепки в хлопьях. И это уже какая-то жопа! Но, чёрт, чтоб такое? Оно же не могло случайно... — Да конечно не могло! Молоко ведь не варят на заводе взрывчатки! Как такое возможно-то вообще? Какой-то самый настоящий терроризм! — Реально, прям пищевой терроризм, — согласился один с другим. И тут свои принципы преступил уже я: заговорил первым с незнакомыми людьми. — О чём вы говорите? Те двое, будто бы не замечая меня до сего момента, резко обернулись. Один из них ответил: — Пакеты с молоком взрываются, прикинь. В этой... как его. В Ольпанаманаме где-то. В новостях передавали. — Прям взрываются? — переспросил я, едва заметно задрожав. — Ага. Я тоже слышал, — подключился второй, застёгивая лямки рабочей робы. — Один взорвался пару дней назад, у одной женщины. Взорвался прямо на кухне, когда она готовила сыну завтрак перед школой. А вчера взорвался ещё один, уже в ТЦ... — Да-да-да! — азартно перебил его первый. — Поначалу первое происшествие посчитали случайностью, и версии были разные. Но теперь оба преступления объединили в одно, и полиция говорит, что это спланированный терроризм. Прямо в торговом зале! — Прямо в торговом, да, зале, твою мать! — мотнул головой второй. — В корзине, посреди отдела с овощами. Шесть трупов! — Кровь с молоком... — задумчиво произнёс я, не замечая, что сказал это вслух. — Чё? — недоумённо уставились они на меня. — А, — я взволнованно мотнул головой, но тут же изменился в лице, закрывая эмоции и защищаясь. Они не поймут. — Коктейль такой, — простодушно говорю им. — На родине у меня… популярный. — А? Чё за коктейль такой? — улыбнувшись, кивнул первый, застёгивая молнию на рубашке. — Ликёр с ягодами. И я поспешно, но не выдавая волнения, вышел из раздевалки. "Не может это быть совпадением! В абсолютно противоположной стране, через весь континент, и точно так, как я..." Мои мысли не могли унять мозг и дребезжали металлическими шариками, тело дрожало, а сам я покрылся испариной. Неужели кто-то... как, но как? "Действительно, как? Как можно установить взрывчатку в пакет с молоком так, чтобы не нарушить целостность и, при этом..." Мне необходимо было больше об этом узнать. Я сразу же пошёл в кабинет к руководителям торговых секций, хоть это и было резкое нарушение моего ежедневного рабочего плана. Я аккуратно приоткрыл дверь — в кабинете ни души. Тихонько прошёл внутрь, чтобы меня никто не увидел, и подошёл к небольшому телевизору, стоящему на офисной тумбе в углу, возле одного из рабочих мест. Кажется, рабочее место принадлежало кому-то из отдела бытовой химии — а потому я сильно рисковал нарваться на вопросы, если бы кто-нибудь меня здесь заметил. Судя по времени, сейчас все руководители должны находиться у директора на утреннем совещании, а потому, если никто из их подчинённых сюда не зайдёт — у меня есть шанс. Двумя слегка влажными пальцами я аккуратно провернул круглую ручку на панели под экраном, после чего раздался тоненький писк. Этот электрический звук на секунду оглушил меня, а затем проявилась картинка. К сожалению, волнение моё было слишком велико, чтобы я мог внимательно изучить всю телепрограмму в поисках новостей. А потому, спустя уже пятнадцать минут лихорадочного перещёлкивания программ, мне пришлось так же аккуратно выключить телевизор и, едва ли не на цыпочках, двинуться в сторону выхода. Когда я обернулся, моё сердце пронзило леденящим ужасом: всё это время, в другом углу кабинета, за невысокой стеночкой, сидел какой-то молодой парень в форме сотрудника супермаркета. Просто сидел и, молча, внимательно изучал меня. Я так и замер в позе крадущегося заговорщика, когда он вдруг нарушил тишину: — Я не знаю, — тихо произнёс незнакомец, — что ты здесь делаешь. Но я никому не скажу, что видел тебя здесь, если... — ...если? — повторил я так же спокойно. — Если ты никому не скажешь, что видел здесь меня, — медленно кивнул он, внимательно смотря мне прямо в глаза. "Пытается вызвать у меня доверие, — подумал я. — Что ж, это очень хорошо". — Кажется, — произнёс я твёрдым и расчётливым тоном, — мы оказались в равных условиях. Он кивнул. — Тогда, — продолжил мой голос. — Я согласен. Мне абсолютно всё равно, кто ты, и что ты здесь делаешь. — Это потрясающая новость, приятель, — ответил он, и привстал. — Живее проваливай отсюда, потому что мне тоже нужно валить. Это был очень душевный разговор, как мне тогда показалось. Этот незнакомец располагал к себе какой-то приятной для меня энергетикой. И, кивнув ему в ответ, я поспешно покинул кабинет. Сначала мне захотелось спрятаться за углом, и проследить за моим свидетелем. Так я и сделал. Однако, простояв за углом коридора около двух минут, мне захотелось самому максимально обезопасить себя. Всё-таки, я уже двадцать минут как должен был принимать товар на грузовой зоне. А благодаря таким действиям алиби моё начинало сыпаться, как сахар из рваной упаковки. Я запомнил того парня, как неприметного гражданина, с расплывчато-острыми чертами лица. Странные приметы, согласен, но... уже спустя семь минут, когда передо мной открыли ворота с подъезжающим грузовиком моей гастрономической фабрики, я случайно заметил его снова. Только вот одет он был в другую форму, то ли курьера, то ли почтальона. На голове его расслабленно лежала кепка, задёрнутым к потолку козырьком, а в руках была картонная коробка. Он шёл по грузовой, в сторону выхода, и мимолётно бросил взгляд на меня. Именно по глазам я и понял, что это тот же человек, которого я видел в кабинете руководителей за десять минут до того. Он весь из себя походил на ушлого парня, которому не стоит доверять. Однако, взгляд его по-прежнему вынуждал расположиться доверием. Я смотрел на него несколько секунд и, чтобы не вызвать подозрений ни у кого из окружающих, вернулся к планшету и работе. За эти секунды его глаза так и вцепились в моё лицо, но, на последнем мгновении, он спокойно отвёл взгляд в сторону. Так одновременно мы с ним и распрощались. За весь тот день вестей о молочном террористе я больше не слышал. Я клал колбасу на прилавок, штабелями, и представлял, как заряжаю пулемёт. Я представлял, что пулемёт такими же штабелями укладывает людей на брусчатке нашего города. В площадях, на кухнях, выкладывает целые дорожки телами из некогда голодных ртов. Мне казалось это жутким, но мне казалось, что так и должна прийти победа. Мне казалось, что я на войне, но теперь меня одолело сомнение. Что, если я занял не ту сторону? Я выбрал сторону победителей, и оказался проигравшим: пошёл по пути старика Стиллеса. Я воевал против своих же. Ведь когда-то и я был таким же несмышлёным голодным ртом. Я был глупым потребителем. Я самолично давал неприятелю оружие в руки, и просил нажать на спусковой крючок. Я умолял воевать против себя, и теперь... благодаря молочному террористу я прозрел и понял. Кровь с молоком — это очень яркий и понятный акцент. Я понимал его. Нейтральное, обыденное, повседневное белое против яркого, вызывающего, притягивающего красного. Белая безопасность против красной опасности. Такое никто не сможет проигнорировать. Сидя вечером того "золотого осеннего дня", держась за голову и чирикая что-то в тетрадке, в тишине своей кухни, я будто бы услышал голос молочного террориста. Я услышал его беспокойство, я увидел его метания и прочувствовал их, как свои. Я явно осознал, что сподвигло его на этот шаг. Я подумал, что это не может быть совпадением. Это не случайность. Я мирно существовал на чётко противоположном севере, пока на таком же противоположном юге мой напарник уже решился действовать. Он не сидел и не ждал, пока его настигнет знак. Он был лучше меня — он взял всё в свои руки и решился дать бой тем, кто купил его жизнь, волю и свободу. Единственное, что поначалу смутило мои размышления и заставило поломать голову... да, пожалуй, это была загадка, и она была по силам только мне. Для того я и взял тетрадь с ручкой. В центре я вывел круг, и нарисовал импровизированного человечка. Это был Он. Я дал ему имя Кей. И от круга я вывел несколько линий: 1. Почему та невинная женщина? 2. Почему взрыв прямо посреди торгового центра? Основная линия вверх: 3. Цель? На первый вопрос, как мне показалось, я нашёл ответ сразу: он проверял свой инструмент. Очевидно, что первый взрыв он, также, решил оставить и сообщением для всего мира потребления. "Вы берёте продукты, которые вас убивают". Прямо как в наших рекламах, только здесь нет обмана — здесь всё написано... красным по белому. Да, эта догадка имеет стопроцентное основание. Я понимаю Кея. Я понимаю его чувства. Об этом инциденте практически ничего не было известно за пределами Ольпанамы; полиция посчитала это случайным происшествием, точную причину произошедшего не установили... значит, взрыв был такой силы, что следствие могло пойти по ложному пути. Отсюда: второй взрыв. Взрыв непосредственно в самом рассаднике продуктовой смерти. Тот же инструмент, но уже совершенно в другом месте. Очевидно, механизм имеет дистанционное управление. Можно было бы посчитать, что механизм приводится в действие по раскрытию самой упаковки; но не всякий человек станет вскрывать молоко прямо в магазине. Значит, Кей либо выложил много коробок с молоком по разным местам, либо непосредственно наблюдал за своей в момент взрыва. Первый вариант отпадает сразу же, поскольку взрывы не происходят один за другим. Они возникают точечно. Значит, в этой системе имеется точный расчёт. Возможно, что-то и могло пойти не по плану, а также, я не имею представления об упаковках ольпанамского молока. С крышкой они, или разрезаются ножом? Твёрдые ли упаковки, или мягкие? Какой объём был у молока? Одна и та же ли это фирма? Меня волновали эти моменты потому... потому что эти моменты будут волновать и следствие. Я представил себя на месте детектива, который вёл бы это дело, но мне мешали очевидности, которые Кей оставил для меня. Я не смог бы так же вжиться в роль оппонента, каким был сам оппонент. Это была проблема, но, на самом деле сейчас это было совершенно неважно. Я мысленно разобрал для себя второй случай, и приступил к главному вопросу, к тому, который меня и смутил. Цель моего южного напарника не вязалась со средствами. Если ты решил сказать обществу о том, что продукты потребления уничтожают его, зачем ты самолично уничтожаешь общество? Нужно действовать по-другому. Невинные здоровые люди... конечно, задумываясь о технической стороне вопроса, можно смело заявить: ты никак не проверишь своё средство в действии, пока не применишь его непосредственно в нужной ситуации. Но... и здесь до меня дошло! Это был лишь первый акт. Такой же первый акт, какой и я должен разыграть теперь на своём поле — всплеск внимания. Я понял. Он действовал столь решительно и явно, почему? Потому что для первого акта у него имеется всё необходимое, однако, для второго кое-чего не хватает: ему нужен напарник. Он не может продолжать действовать, пока подобное происходит только в его городе. Грузчики не говорили, произошло ли это в одном городе, но я на сто процентов… нет, на всю тысячу процентов уверен, что взрывы произошли в одном городе! Его быстро раскроют, если это повторится там же. Вероятно, он уже перевозит свой штаб в другое место, и на это время ему нужно прикрытие. Прикрытие где-нибудь... совершенно в другой точке планеты! Это же гениально, быть может, не я один таков... если мы оба пришли к этой философии, значит, в мире есть ещё люди, кто думает точно так же! Если есть двое — значит есть и больше! А цель... средства в виде непричастных граждан в том торговом центре... таким образом, я уверен, он уже запустил проверку продукции производителя, который замешан в этом. Наверняка его руководство, как и верхушки моей компании, пришло к решению травить народ всякой фабрикантской чертовщиной ради наживы. Я — идеальная кандидатура, чтобы помочь Кею. Идеальнее сейчас не найти. Посредством жертв среди здорового населения он привлёк к этому внимание всего населения. Если подобный акт, как утверждают в новостях, терроризма, произойдёт в другой точке планеты, с другим пищевым продуктом, то люди наконец-то задумаются над тем, что они кладут к себе в корзину. Ну конечно же! Если это убивает тебя не так, как привык производитель: медленно и по-тихому; а сразу же, с шумом и спецэффектами, то ты тысячу раз подумаешь, прежде чем брать такой товар! Пока я размышлял об этом, и чирикал в тетради, моя рука собственною волею вывела эскиз какого-то занятного устройства, размером со средний палец.