Бог Солнца, обнявший небеса

Темница в глубине замка была погружена в сумрак. Только свет от факелов на стенах позволял разобрать дорогу перед носом. Каменные потолки закоптились от огня и почернели, отчего иногда на голову падает черная грязь. Но хуже всего было то, как отчаянно и скорбно выл редкий ветер, играющий с дверными петлями или огнями на стенах. Этот пробирающий до костей ветер пробирался внутрь замка и скользил по полу тюрьмы. Из-за этого казалось, будто сама темница стонет, жалуется, пытается рассказать о тех, кто некогда здесь томился. Воздух был тяжелым и влажным, пахло ржавчиной, старой соломой и сыростью, въевшейся в кости. Далтон тяжелой поступью солдата ступал по брусчатому коридору, слыша, как от его шагов скрипит каждая чёртова половица. Если первый шаг дался тяжело и его сознание затопило сомнением в правильности его решения, то с каждым последующим шагом он только подтверждал, что это не его выбор, а необходимость острова. За ним шли четверо солдат, шаркающие ногами. Воин размышлял над своими сомнениями, понимая, что король-паразит поедает свое царство и заражает нечистотами землю, на которой правит. И не может быть, чтобы Драм, этот заснеженный край льда и ветра, так бесславно сгнил в руках подобного существа. Далтон как-то слышал рассказ об одном жуке от Курехи, так вот теперь, он был убежден в том, что не только жуки бывают такими. Того жука сварливая старуха называла «ламехузой». Куреха любила рассказывать о мерзких тварях, довольствуясь отвращением на лице слушателя. Далтон тогда думал: зачем ему знать о жуках, червях, паразитах? Его работа — правопорядок, а не изучение биологии. Но потом понял — доктор видела в них зеркало. Она говорила: «Посмотри на ламехузу. С виду мелочь — всего-то жучок, ничего особенного. Муравей сильнее, быстрее, умнее. Но ламехуза берёт не силой, а обманом. Вот почему я живу одна: хрен разберешь, жук или человек.». Ламехуза вырабатывает вещество, похожее на муравьиный корм, и муравьи сходят с ума. Они лижут её, ухаживают за ней, кормят личинками и добытой пищей. Рабочие тянут еду прямо к её рту, солдаты защищают её, будто самое ценное существо в колонии. Она сидит в центре муравейника, раздутая и сытая, и ей больше ничего не нужно — кроме того, чтобы её продолжали обхаживать. А муравьи? Они перестают быть муравьями. Рабочие забывают строить тоннели и добывать пищу, солдаты перестают сторожить входы, матка остаётся без заботы. Муравейник, который должен был расти и крепнуть, превращается в тень самого себя. Всё ради паразита. Всё ради того, кто не сделал ни единого взмаха лапкой во благо колонии. Так ведь они и жили. Так живут и остальные простые люди, верящие в непогрешимость правителя-паразита. Народ кормит того, кто никогда не сражался за них и не станет. Он защищает того, кто не защитил бы даже сам себя. Люди позволяют паразиту сидеть в центре и верят, что это — истинный король. Но ламехуза остаётся ламехузой, сколько ни корми её сладким нектаром веры. — Могло ли быть хуже? — Мужчина мрачно усмехнулся, чувствуя горечь на языке. Ответ он знал. Сейчас этот ответ был так очевиден, что хотелось рассмеялся от того, как слеп был он в прошлом. Конечно, хуже могло быть и намного. Если бы не Вапол, бросивший страну, то народ никогда бы не очнулся от своего сладкого «подчинения», сотканного из страха и казней. Однако за эти десять лет их остров, их муравейник, восстал из пепла, начал строить себя заново, хоть и было очень тяжело. Порой невыносимо. Однако муравейник, раскрывший паразита и выживший после, на всю жизнь приобретает иммунитет и никакая ламехуза более не сможет одурманить жителей муравейника. Шаги по сырому камню отдавались эхом, и каждый звук возвращал мысли в прошлое. Далтон вспомнил себя юным — прямым, полным надежд, с тем самым наивным блеском в глазах, который со временем покидает любого солдата. Тогда он так отчаянно верил в лучшее. Верил, что слово «король» значит справедливость, что на троне сидит тот, кто мудрее и сильнее простого воина. Он хотел служить, хотел защищать, хотел верить в смысл своей присяги. И потому закрывал глаза на то, что стоило увидеть: на жадность, на самодовольство, на то, как королевские пиры оборачивались голодом для детей. «Я не хотел видеть… Потому что так проще. Потому что страшно признать, что ты служишь не добру, а прихоти». Далтон остановился. Тяжёлое чувство обожгло сердце, но вместе с ним пришло и облегчение. Тогда он был юн и наивен. Теперь же видел ясно. — Верно, — сжал кулаки, глядя на дверь тюремной комнаты перед собой, — мы все стали сильнее. Я тоже стал. — Что ты там сипишь, шептун? За спиной четырех крупных и плечистых мужчин в зеленой форме стояла эта бойкая докторша, скрестив руки на груди. С бутылкой вина. Пепельные волосы были взлохмачены и свисали на лоб, создавая действительно зловещий образ ведьмы. А уж насмешливая улыбка на губах и задорный блеск зеленых глаз только усиливал образ. — Доктор, — Он тепло усмехнулся, — решила поддержать? — Пф, не льсти себе, — Старуха показательно фыркнула, пригубив немного вина. — просто тоже хочу посмотреть на этого моржа. Солдаты переглянулись, словно мальчишки на базаре, когда на прилавке появляется что-то слишком дорогое и слишком запретное. Ни один из них не решился первый сделать шаг. Кто-то кашлянул, кто-то поправил ремень, а один и вовсе опустил глаза, будто стены тюрьмы вдруг стали необычайно интересны. — Тогда идём, — Далтон подошел к камере, открывая дверь, — он, должно быть, всё ещё в отключке. Вапол лежал, растянувшись на широкой постели, словно тюлень на скале. Его рот был приоткрыт, а нос издавал протяжный гнусавый храп. — И это — король, — фыркнула Куреха, переступив порог. — Славное возвращение, что и говорить. Далтон стоял рядом с койкой, скрестив руки на груди. В глазах у него была настороженность, граничащая с отвращением. Хуже службы злу только осознание, что это зло не было таким уж невероятным, скорее обрюзгшим и мерзким в своей ненасытности. Старуха хмыкнула, чувствуя легкое удовлетворение. Нет, не то чтобы она радела за жителей острова или что-то подобное. Нет. Последняя из Кловеллей давно научилась не переживать о судьбе любой твари в этом мире, так только нервы портятся, но в конце концов не всем дано прожить долгую и мирную жизнь. Так устроен их мир, мир Демиурга. Однако тот факт, что она прикипела душой к острову и не хотела менять место жительства из-за идиота с пузом — неоспоримо. Ну и ещё, совсем немного, беспокоилась об идиотах. Как и любой хороший врач, успокаивала себя Куреха. Наконец Вапол зашевелился. От него несло выпитым вином и мясом, отчего запах был не самым приятным. Его нос сморщился, губы вытянулись, и из горла вырвался звук, похожий на бульканье. Через миг глаза распахнулись — мутные, но полные недовольства. Он причмокнул, лениво растягивая в зевке свою пасть. — Хррмм… Что за… что за мерзость… — пробормотал он, пытаясь подняться. Но тут же рухнул обратно на подушки. — Что за слабость…? Женщина ухмыльнулась, наклонившись к нему так близко, что её нос почти коснулся его щеки. Колючие глаза доктора сканировали лицо Вапола. — Доброе утро, ваше бывшее величество. Чувствуете себя… не в своей тарелке? Толстяк моргнул, осознав, что его руки не слушаются. Он дёрнул запястьем — и услышал тихий звон цепей под одеждой. Цепь была крепко обмотана вокруг его руки, а нога привязана обычной цепью к железной кровати. Его дорогой камзол был не на нём, а рубашка, перепачканная жиром вчерашнего ужина, смердела. — К-кайросеки?! — хрипло выкрикнул он. — Вы… вы смеете! — О да, — хмыкнул бывший глава стражи, глядя сверху вниз. — И это единственная причина, почему мы сейчас разговариваем, а не вытираем твою кровь с пола. Бывший король дёргался, пыхтел, но силы уходили. Капли пота скатились по его лбу. Он не мог поверить, что сопливый крестьянский бастард, которого пригрел бывший глава стражи, обрел столько наглости, что посмел подумать о мятеже. — Подлые крысы… Я — ваш король! Я вернулся, чтобы вернуть своё! Ваш долг — служить мне! Я-… — Вернулся ты, — перебила Куреха, откинувшись назад и стряхнув пепел на пол, — но вот получишь ли что-то — вопрос интересный. Точнее, некорректный. — Ха! — Обжора сложил руки на брюхе, с презрением господина глядя на Далтона, — Презренный смерд! Ты смеешь предавать клятву королю?! — Я не клялся ироду и врагу народа. Знай меру, бывший король. — Ооо! — Пленник хрипло расхохотался, звеня цепями, — Ну что за моралист, браво! Браво-браво! Да что ты, — он понизил голос, — что ты, холоп, можешь знать об истинной силе власти?! Кто ты вообще такой?! — В данной ситуации тот, кто лишил тебя силы дьявольского фрукта и заточил тебя в темнице. — И что? — Вапол храбрился, глядя на бывшего слугу, — Что случилось, псина? Разве ты не презирал власть и всё, что связано с троном? Куреха внимательно посмотрела на Далтона. В этот раз она молчала — мальчишка, решивший вести народ, должен уметь отвечать сам. Нет ничего более губительного, чем всегда защищать дитя от мира. Она отлично это запомнила. — Да, тут ты не ошибся, Вапол, — Голос Далтона разрушил тишину, — Для меня идея сознательного участия во властных играх — неважно, насколько прямого — представляется злой и лицемерной игрой. Так было раньше. Пленник мерзко растянулся в улыбке, не понимая, что он услышит позже. — Я не являюсь адептом твоей веры в силу насилия, однако признаю, что единственные средства достижения цели для людей есть сила и хитрость. — Брюнет равнодушно и без капли эмоций взглянул на бывшего короля, — Однако ты не забыл, Вапол? Это ты научил меня грязной игре, пусть я и долго не признавал этого опыта. Бывший король вздрогнул, с непониманием глядя на солдата и разражаясь криком. — Чему может научиться пёс?! Ты псина от рождения и до смерти! Твой долг — служить мне и кусать тех, кто мне не нравится! Солдат у стены хотел рвануть к Вапола и защищать главу, ведь этот человек был тем, кто спас их остров и не был достоин таких резких слов. Если и был среди бывших солдат короля человек — это Далтон. — На месте стой, уголёк, — Куреха легко стукнула кулаком по лбу солдата, сверкнув глазами, — уважай своего командира. Он не давал тебе команду нападать на пленника. — Но…! — Никаких «но». Смотри лучше. Если не идиот, поймёшь. Солдат, Дэни, сжал кулаки и его лицо пошло красными пятнами стыда за свой нрав. Ведь и правда сир Далтон не нуждается в защите. Он всегда такой — подобно их острову — сильный и нерушимый. — Верно, ты не ошибаешься. Однако перед тобой бывший пёс. — Он произнес это так просто, что мысленно вздрогнул. Как легко он признал то, что так долго отрицал, — Вот только, ты ошибся, считая, что за своё спасение моим отцом я буду верным тебе. Я помню, что говорил мой отец мне: всегда добивайся, чтобы король комфортно чувствовал себя. Времена изменились. Это не твоё королевство и люди не твои. Далтон шагнул ближе, его голос стал твёрдым, словно лёд на вершинах гор. Солдаты стояли у стены, наблюдая за разговором старейшины с вернувшимся королем. — У тебя два варианта. Либо мы говорим и ищем условия, на которых ты сможешь отказаться от трона… либо я лично выброшу тебя в сугробы. Жирдяй замер. В мутных глазах мелькнула не только злость, но и — впервые — тень сомнения. Куреха склонила голову набок, усмехнувшись. — Ну что, обжора? Запоёшь нам песенку о мире? Или продолжишь давиться собственной жадностью? Вапол какое-то время молчал, жадно глотая воздух, словно рыба на берегу. Потом уголки его жирных губ дрогнули, и в голосе зазвучала та самая маслянистая нота, от которой воздух наполнялся мерзостным запахом: — Дорогие мои подданные… — протянул он сладко, словно всё происходящее было нелепой шуткой. — Я вижу, вы… э-э… обеспокоены. Ну и правильно! Забота о короле — это святая обязанность народа! Он попытался приподняться на локтях, но тут же зашипел, почувствовав, как кайросеки впились в кожу. Тогда он сменил тактику — натянул на лицо улыбку, от которой у Далтона скулы свело. — Конечно, я понимаю. Старые… недоразумения. То, что было в прошлом, — Толстяк нелепо кивнул, — ну, скажем так, юношеские ошибки. Король тоже человек, знаете ли! Но всё это позади! Теперь я возвращаюсь мудрее, сильнее, добрее! — Доб-ре-е-е? — Куреха едва не захохотала ему в лицо, но удержалась, лишь сверкнув глазами. — Да-да! — поспешно закивал Вапол, заметив её выражение. — Я пришёл не мучить, а вернуть нашему королевству былое величие! С вашими… мм… советами, с вашей помощью. Мы вместе сделаем Драм процветающим! Он облизывал губы, глаза бегали, как у крысы в клетке. Красные на выкате и с дрожащим бликом на белке. — А эти кандалы… ну, ха-ха-ха, я, конечно, понимаю — предосторожность! Но, друг мой Далтон, — он вытянул шею, глядя на того тепло и почти заискивающе, — мы ведь можем снять их, да? Мы же свои! Погорячился, с кем мне бывает? И не пёс ты вовсе! Старуха расхохоталась, но в смехе не было и намека на веселье. Подобный смех обычно подчеркивает то, насколько неправдоподобно лжёт оппонент. — Слышу я не мудрость, а ту же старую жадность, только в новой обёртке. Вапол заморгал, но поспешно закивал снова, прижимая руки к груди: — Я… я изменился, честное слово! Дайте только шанс доказать! Далтон смотрел на него долго, не мигая, и в глазах его застыло ледяное недоверие. — Шанс ты получишь, — сказал он наконец. — Но не так, как ты думаешь. — Я изменился! — воскликнул Вапол, театрально раскинув руки, будто пытался обнять воздух. — Всё это в прошлом, ха-ха-ха, а сейчас я готов служить своему народу, заботиться о нём, как о семье! Его голос был сладок, как прокисший мёд, но глаза метались и скользили, выискивая хоть щель для спасения. — Хватит. Вапол замер, рот его приоткрылся, но Далтон не дал ему вставить ни слова. — Десять лет я был твоим псом. Главой стражи. Помнишь? — голос его стал низким, тяжёлым, как зимний гул лавины. — Я видел тебя каждый день. Видел, как ты ел больше, чем целая деревня. Видел, как ты приказывал бросать детей в темницы за шёпот о голоде. Бывший король сглотнул, его щеки затряслись. — Н-ну, это были трудные времена… — И я видел казни, — перебил его Далтон, не повышая голоса, но от этих слов в воздухе стало холоднее. — Видел, как ты выводил на площадь невиновных, только чтобы доказать, что ты «король». Ты сам учил меня — никогда не верить твоим словам. И всегда держать меч наготове. Куреха хмыкнула, глядя на пленника через темно-зеленое стекло бутылки, отчего изображение поплыло и позеленело, вызвав смешок врача. — Ну что, обжора? Тебе не стоило так легко верить людям, которых ты мучил. Ничему жизнь не учит. Вапол нервно засмеялся, но смех его больше походил на всхлип. — Ха… хах… недоразумения, мелкие… ошибки правления, разве стоит так держать злобу? Да-да, мы же все люди? — Это не злоба, — сказал Далтон твёрдо, глядя прямо в его мутные глаза. — Это память. И она у людей на Драме длиннее, чем твой язык. Вапол сжался на постели, но в его взгляде всё равно тлела наглая искра. Он привык юлить и выкручиваться. А вдруг, снова, получится? Вапол, заметив, что слова его тонут в холодной тишине, взвыл, возвращая себе былой пыл и ничем не подкрепленную уверенность: — Я требую свободы! Немедленно! Я ваш король, ваше величество Вапол, единственный законный правитель Драма! — он рванулся, но кайросеки только больнее впились в кожу, и он сдавленно застонал. — Ч-чёрт! Никто не двинулся. Солдаты Далтона у стен лишь переглянулись — в их взглядах не было ни страха, ни уважения. Только усталость и отвращение. Для них он был не король, а жирный призрак прошлого. Дэни хмыкнул, считая это всё закономерным возмездием за страдания острова. Старуха усмехнулась, глядя на бывшего королька. Да, это примерно та причина, почему она отказалась когда-то от предложения работать в команде. Уж что-что, а работать на хоть какую-то власть — скучно и можно пропахнуть смрадом очень быстро. — Слышишь, Далтон? Он всё ещё считает, что тут кто-то обязан слушать его визг. Пленник не унимался. — Я не визг! Я требую своё право! Вы… вы все предатели! — голос его сорвался, он закашлялся и едва не захлебнулся собственной слюной. Но и тогда никто не шелохнулся. Далтон сделал шаг вперёд. Его тень легла на постель, и Вапол, несмотря на свой размер, вдруг показался маленьким. — Ты хочешь свободы? — спросил Далтон, ровно, без капли эмоций. — Хорошо. Получишь её… когда напишешь добровольный отказ от любых притязаний на трон. Слова ударили, как ледяной молот. — Ч-что?! — Вапол побагровел. — Никогда! Это… это государственный переворот! Это преступление против короны! Докторша едва улыбнулась. Было нечто приятное в этом всём. Когда она только приплыла на остров вечной зимы, то Далтон был всего лишь сопливым мелюзгой, до одури любопытным и от того, молодая она терпеть его не могла. Тогда она ещё слишком хорошо показывала свои чувства, а может просто не приняла тот факт, что спустя столько лет осталась одна. Стала одновременно и сиротой, и бездетной вдовой. Прошло много лет и теперь она видела не того ребенка, который, по большому счёту, не был виноват в её резкости, а самостоятельного мальчишку. Кто знает, может быть, это всё не просто так совпало. — Преступление, говорит тот, кто превращал собственный народ в закуску. Смешно, право слово. Солдаты не сдвинулись ни на шаг. Они стояли крепко, словно каменные изваяния, но каждый из них внутри ликовал. Они ждали этого момента долгие годы. Далтон наклонился ближе, его голос стал тихим, но каждое слово было как раскат грома: — Либо добровольный отказ… либо я объявляю тебя узурпатором и преступником перед всем народом. И тогда никакие титулы тебя не спасут. Тебе ли не знать? Вапол дёрнулся, лицо его исказилось. Он заморгал — то злость, то страх, то снова жалкая попытка натянуть на себя маску самодовольства. Но маска трескалась. Куреха лениво и шутливо заметила: — Ну что ж, всегда можно устроить народный суд. На площади. — Она прищурилась, улыбнувшись так, что Ваполу стало холодно так, что он чуть язык себе зубами не оттяпал. — Там как раз любят зрелища. Только вот боюсь, главной забавой станешь именно ты. В новинку, да? Жирдяй судорожно сглотнул. — Н-народный суд? — голос его дрогнул, и в глазах на миг мелькнула настоящая паника. — Вы не посмеете! Далтон, словно не замечая этого, говорил ровно, спокойно, как человек, для которого решение уже давно принято: — На той площади до сих пор стоят семьи казнённых тобой врачей. Их сыновья, дочери, вдовы. — Его взгляд стал тяжёлым. — Думаю, они будут не прочь задать тебе пару вопросов. Тишина стала звенящей. Вапол облизал губы, пытаясь найти слова. Но каждая мысль тонула в картине, которую рисовали слова Далтона: толпа, выкрики, злые лица, руки, тянущиеся к нему. Камни, разбивающие его голову. Крики всех и каждого, как обезумевшая толпа затопчет его. — Это… это… — он захлебнулся. — Вы не посмеете! Я… я же король! Старейшина спокойно вздохнул и холодно ответил. — Был. Давно. Солдаты у стены усмехнулись — впервые за весь разговор. Улыбки их были жесткими, но в них чувствовалась правда: да, они этого ждали. Вапол опустился обратно на подушки, лицо его налилось пунцовым цветом. Он задыхался — не от кайросеки, а от ужаса, что его мир рушился прямо на глазах. Далтон, не торопясь, положил на стол рядом с кроватью чистый лист пергамента и чернильницу. — Подумай, — сказал он тихо. — У тебя есть три минуты. — Т-три минуты?! — Он схватил пергамент, намереваясь его разорвать, — Этого мало! Далтон отошел от койки пленника, глядя на бывшего короля: — Учти, я дам тебе только один лист бумаги. Либо бумага, либо гильотина. Выбери сам. — Я-я… — его запотевшие пальцы сжали пергамент и рука с тряской опустила перо в чернильницу, — п-подпишу. Так вы меня пожалеете? Куреха усмехнулась, потягиваясь и помахала пустой бутылкой толстяку: — Сам себя видел, слизняк? За что жалеть-то? — Я не могу тебя отпустить, — Старейшина холодно произнес эти слова, доставая свиток пергамента, — сначала ты должен будешь отплатить жителям острова за все те страдания, что ты принёс. Попробуешь стать полезным членом общества. Это твой единственный путь, Вапол. — Угх… — бывший правитель фыркнул, презрительно чмокнув губами, — я подпишу! Всё подпишу! Ха-ха-ха… Да! Только не убивайте…! Мы же друзья?! Да-да! Брюнет не ответил на увещевания, ткнув пальцем в пергамент. — Пиши отказ, Вапол. Попробуй спасти себя.

* * *

Под ногами раскинулась гладкая, как зеркало, снежная равнина. Снежные заносы искрились серебром, а морозный воздух, чистый и колючий, будто разрезал лёгкие. Над краем пропасти свисали ледяные клыки, и с каждой каплей, что падала в бездну, эхом отзывался глубокий гул. Впереди, сквозь снежную завесу, поднимался замок — тёмный и угловатый, словно исполинский зверь, укрывшийся в снегу. Его башни терялись в метели, но окна светились жёлтым, хрупким огнём, словно там всё ещё дышала жизнь. — Почти на месте, ши-ши-ши! — Луффи ловко прыгал с азартом, глядя, как ему в такт танцевала земля и чёрные ели. — Эге-ге-ге-гей! Смех рвался наружу сам по себе. Он решительно не понимал почему, но каждый вздох наполнялся сладостью свободы, каждый прыжок будто поднимал его выше неба. Он чувствовал чистый восторг, такой же, как когда впервые попробовал мясо, приготовленное Санджи, или когда открывал новый остров рядом со своей семьёй. Словно сам фрукт усиливал его душу — делал смех звонче, радость глубже, а сердце — шире, как океан. Его грудь раздувалась от ощущения, что весь мир готов слушать его смех. И ему действительно хотелось, чтобы услышали. Ведь делиться счастьем — правильно. Как солнце делится светом, как океан делится волнами. — Эй, Нами, — Он покрепче ее прижал к себе, слыша тяжелое дыхание своего навигатора, — смотри-ка, мы так близко, ши-ши-ши! — … Девушка не ответила, лишь хрипло кашлянув, мучаясь от лихорадки. Ему не нравилась эта ситуация. Нами намного лучше, когда шумит, кричит или спорит. Это правильнее. С детства терпеть не мог эти все лихорадки. И сам он болел лишь однажды — так давно, что это было ещё до того, как он встретил Шанкса. Более ранее время, которое было размытым в его памяти и выглядело больше как пару ярких моментов, размытых в тумане детского сознания. Он не помнит точно: от чего маленький трёхлетний он тогда заболел. Но было неприятно и очень больно. Значит ли, что Нами тоже больно? Да. И, наверняка, намного больнее. Она же не такая сильная, как Зоро или Санджи. Нет, конечно, она сильная, безумно сильная, но другая. И мясо ей сейчас точно не поможет… Резиновый пират постарался быть спокойнее, понимая, что не знает, насколько плохо его другу. Хотя это не так. Друзья — это одно, но его команда давно уже была его семьёй, главным сокровищем. И Нами…была первой её частью. Спустя пару минут он вышел на тропу к замку. На самой высокой башне виднелся чёрный пиратский флаг с сакурой. Именно тот, который сам Луффи в прошлый раз водрузил на шпиль. Теперь же этот знак отличия гордо танцевал с ветром в танце и никакой угрозы для него не было. У стен дворца работали жители — несколько мужчин, которые сидели в толстенных телогрейках, перевязанных толстыми шарфами, и стригли серо-коричневые коренья так, что в мешки скидывали лишь небольшой кусок светло-розовой древесной мякоти. Потому-то снег под мешками активно таял и розовел от стекавшего сока. Лица работников были краснощёкими, но живыми. Глаза блестели и не утихали разговоры, которыми они обменивались, не отрываясь от своего интересного занятия. — Эй, а вы кто? — один из мужчин шагнул вперёд, оставляя около на снегу загнутый нож, которым работал. Голос его звучал глухо, как будто из-под снега. — На деревенских вы не похожи. Да и знаю я наших. — Мне нужен Чоппер, — Луффи, не раздумывая, сделал шаг навстречу. — Моя подруга больна. Мужичок в меховом капюшоне наклонился, глядя на Нами. ОН удивленно моргнул и тут же отскочил на метр, бледнея: — Лихорадка! — произнес он, отходя ещё дальше. — Её нельзя оставлять на морозе. Но и к нам не неси! Вдруг заразна?! Один из мужиков начал приглядываться к Луффи, словно узнавая его. — Эй! — Его голос прозвучал необычайно серьёзно, — Мой друг плохо себя чувствует! Кто вы такие, чтобы указывать мне, что делать? Луффи хоть и был преисполнен смехом и весельем пятого гира, однако он не терял себя в этой форме и мог различать, когда ему смешно, а когда слова не имели ценности, а уж тем более — если кто-то указывал ему, мешая помочь его навигатору. Они переглянулись. Мужики сперва нахмурились ещё сильнее, явно переживая об болезни девчонки в руках странного беловолосого паренька. Но вдруг один, с бородой, как у снежного медведя, хлопнул себя по колену и загоготал: — Да чтоб меня буря сдуло! Гляньте-ка, мужики, это ж он! — Кто «он»? — Луффи наклонил голову набок, как любопытный щенок. — И точно! Ты, парень, ты! — загремел другой, покачивая корзину. — Монки Д. Луффи! Да ты не представляешь, как доктор Чоппер о тебе уши нам прожужжал! — Ши-ши-ши! — Луффи тепло рассмеялся, отлично зная, что Чоппер именно такой. На Усоппа похож, вот почему с ними всегда весело играть в карты или же покорять новые просторы. — Я же знал! Чоппер мой настоящий друг! — Так вы приплыли за нашим чудо-доктором? — Третий мужик в собачьем тулупе почесал рыжие усы, глядя на них, — Вот почему доктор Чоппер суетился? Он почти ответил на расспросы и погрузился в красочный рассказ о прекрасной жизни Чоппера и том, какая у них семья, но тяжесть в его руках была намного ценнее болтовни. Пожалуй, впервые он так долго сконцентрирован на ком-то кроме своей мечты. — Да-да-да, — брюнет взглянул на спящую Нами, — но сейчас мне нужен врач и срочно! Вдруг раздался новый голос. — Что за наглые визги на моей территории? Мужики мгновенно перестали смеяться и выпрямились, будто сами корни сами почистятся — в воздухе повисла тишина. Из белой пелены показалась высокая фигура в длинной меховой накидке. Серебряные волосы развевались на ветру, глаза сверкали холодным умом. Доктор Куреха с трубкой в зубах смотрела на работничков и незнакомца. Хотя, естественно, она понимала, что перед ней тот самый «лучший капитан Луффи». Во-первых, этот Луффи выглядит довольно знакомо… А во-вторых, как хорошо, что он существует и мохнатый олень не придумал призрачного друга, а вполне реального сумел найти. — А ну, что за балаган? — резко бросила она, прищуриваясь. — Опять языками треплете, вместо того чтобы долг оплачивать? Старуха даже шаг назад сделала, когда перед ней вырос этот юнец и со вселенской уверенностью сунул ей в руки бар из курток с начинкой из больной девчушки. — Куреха-а-а! Давно не виделись! Он распахнул руки, словно встретил старого друга. Мужики аж поперхнулись, а сама Куреха нахмурилась, подняв бровь. — Эй, сопляк, — голос её был резким, как скрежет ножа по стеклу, — ты вообще кто такой? — Луффи! — гордо заявил капитан, будто этим всё объяснялось. — Мы друзья! — Друзья? — ведьма приподняла подбородок, с подозрением разглядывая его. — Парень, я впервые вижу твою рожу. Луффи на секунду задумался, но тут же просиял ещё сильнее, махнув рукой на сомнение женщины. — А, ну да! Ты же пока меня не знаешь! Но мы всё равно друзья, вот увидишь! Тебе понравится! Она не планировала шутить, хотя бы потому что девчушка перед ней явно одной ногой в могиле стояла точно. И где, интересно, эти дети смогли подцепить такую серьёзную болезнь. — Кстати! — голос Луффи враз стал серьёзным. — Мне нужно, чтобы ты спасла Нами. Прямо сейчас. Доктор приподняла бровь, отвыкнув от такой наглости. Всё же деревенские считали её истинной ведьмой, а потому не рисковали нагло требовать, лишь просить. А мальчишка явно дерзкий перец. — Смотри, парень, — крикнул один из мужиков, — будь с ней осторожнее! Наша докторша хоть и лечит, но за наглость может и придушить! — Ха-ха, — подхватил другой, поправляя меховую шапку, — ещё спасибо скажешь, если после лечения живым останешься! Помню, как она наших парней отхлестала дохлой рыбой за то, что те отравились-таки именно дохлой рыбой. В двух сторон рыбой накрыто, ха-ха! Куреха презрительно фыркнула, даже не оборачиваясь: — Придушить? Да если б я душила каждого наглого пациента, деревня давно бы вымерла. Она на секунду замолчала, прищурилась и добавила с ехидцей: — Хотя… я-то знаю, что один маленький олень уже притащил ко мне целую компанию чудаков. Кажется, я была права, решив, что компания Чоппера такая же проблематичная, как он сам. Луффи тут же засиял, прижимая к себе Нами крепче. Её дыхание напоминало ему о том, что она жива и скоро поправится. Обязательно поправиться и он, в честь такого события, даже позволит ей съесть самый вкусный кусок мяса. Но только один раз! — Ага! Это Чоппер! Наш доктор! Я знаю, он в замке! Мы снова его семья, ши-ши-ши! — Ха! — Куреха вскинула подбородок, но уголки губ всё же дрогнули. — Значит, и правда не наврал, пушистый проказник… всё твердел, что у него капитан-идиот, который ради друзей в ад сунется. Она резко махнула рукой, видя красное лицо девушки с рыжими волосами. — Ладно уж, идите. Пока не передумала. Они хотели открывать ворота замка, как двери сами открылись и у дверей показался маленький оленёнок. Чоппер в белом халате и с неизменной шапкой с крестом стоял у входа и стучал от восторга копытцами, не замечая, как его синий нос краснел от восторга. — Лу-у-уффи-и-и-и! — Маленький врач бросился со всех ног к капитану, крепко вжимаясь в ногу, словно дитя, — Я так скучал! Чоппер моргнул, смахнув слезы радости репными копытцами. Капитан сжал зверька свободной рукой, прижимая его к себе, а тот уткнулся мордочкой ему в бедро, всхлипывая. — Луффи-Луффи! Я не сидел просто так! Я много-много нового узнал! Да-да! — Оленёнок закивал головой и в его глазах светились звездочки восторга, — Я стал ещё умнее! Хо-хо-хо! — Да ты кру-у-ут!!! — резиновый пират почти заорал, и его смех пронесся над двором: — Ши-ши-ши!!! Юный зверек пару раз всхлипнул, стараясь не грустить. — Сначала было так страшно… Но потом я вспомнил, что могу быть очень-очень полезным, — врач храбрился, скрывая дрожь маленького тельца — Но ты здесь. Ты действительно здесь! Его капитан улыбнулся тепло и так знакомо, что сердце внутри мохнатого туловища замерло в сладком трепете: — Что за глупости, Чоппер? — Луффи поудобнее взял Нами, чувствуя, как её болезненно горячее дыхание обжигало его шею, — Моя семья мне нужна не ради пользы, а ты часть этой семьи. помнишь, ши-ши-ши? Чоппер хотел было пошутить и засмущаться, но ему по голове прилетел подзатыльник сзади. Куреха стояла и потирала руки, явно намекая, что не место разговорам. Чоппер быстро заметил Нами. Его глаза расширились, и он тут же сорвался с места, поскорее отворяя двери дворца: — Она снова больна?! — его голос был тревожным, но решительным. — Быстро, в замок! Докторина, помоги пожалуйста! Старуха хмыкнула, глядя на возбужденного встречей интерна: — Да я и так собиралась помочь, олух. Предлагаю не языками трепаться, а переложить вашу подружку-ватрушку на стол и помочь мне освободить её от этого комка курток. Луффи кивнул, доверяя ей без колебаний: — Знал, что на тебя можно положиться, доктор. Чоппер, торопливо проверяя Нами, вдруг услышал странный звук — будто трещина по воздуху. Он повернул голову и застыл. С Луффи начало спадать сияние. Его тело, до этого переполненное белоснежным светом и жизнью, будто сжималось, теряло упругость, смех становился тише. Пятого Гира больше не было. — Л-луффи? — Чоппер дрогнул, а Куреха выгнула бровь, явно заинтересовавшись этим всем. — Что с тобой? Шляпа перекосилась, руки ослабли. Луффи ещё успел подхватить Нами, аккуратно уложив её на руки Чоппера. Его лицо морщинистое, кожа дряблая, словно за секунду он прожил десятки лет. — Ши… ши-ши-ши… — с хрипотцой он попытался рассмеяться. — Кажется… я немного…устал… Он моргнул, глаза уже слипались. — Надо бы… поспать… и потом… съесть… много мяса… да-а-а… И рухнул прямо в снег, сразу же невинно засопев и пуская пузыри. Мужики переглянулись, не понимая, кто этот странный парень, что то смеётся, то падает, превращаясь в старика. Хотя у них доктор-олень, не им о странностям вести спор. Но Чоппер не был тем ребенком из прошлого. Его голос стал твёрдым и решительным: — Быстро! Помогите мне отнести их в замок! Нужно много еды! — он глянул на Луффи, и глаза его блеснули. — Мясо! Много мяса! — Доктор, так мяса Вам хватит-с с лихвой! Наши остолопы ж недавно такую славную дичь поймали! Чоппер неловко потер заиндевелым копытцем свой синий носик и сморщился, глядя глазами-бусинами на наивного жителя. Все-таки не могут они знать же, что тот запас еды, которым они деревню накормить способны, всего-то лишь легкая закуска для вечно-голодного Луффи. Куреха лишь тепло усмехнулась. Кажется, её мелкий ученик вырастает в отличного врача благодаря не только её знаниям, но и силе духа этого странного балбеса, уснувшего рожей в снегу.