НЕТИНЕБУДЕТ

      «Все дети со временем становятся взрослыми. Рано или поздно они узнают, что им придется повзрослеть. Вот как Венди узнала об этом.       Когда ей было два года, однажды она играла в саду, сорвала цветок и подбежала к матери. Она, должно быть, была очень мила в эту минуту, потому что миссис Дарлинг приложила руку к сердцу и воскликнула:        — О, если бы ты могла остаться такой навсегда!       Больше они об этом не говорили, но с тех пор Венди точно знала, что вырастет. Об этом всегда узнаешь, как только тебе исполнится два года. Два — это начало конца».       

«Питер Пэн и Венди»

Джеймс Барри

             Холодные каменные стены нагоняли атмосферу уныния и грусти, особенно в местах, где падали тени. Ночь была настолько осязаемой, что Гермиона, казалось, ощущала её прикосновение, подобно ласке солнца или ветра. Ни единой мысли не возникало в очищенном сознании.              Девочки спали, полностью отдаваясь сну и растворяясь в его грёзах. Было необходимо краем уха слышать громкие перешептывания Лаванды Браун и Парвати Патил или наблюдать, как Фэй Данбар, укутавшись в свое тяжёлое одеяло, читала «Историю квиддича» при тусклом огоньке света на конце волшебной палочки. Все эти вещи казались такими обыденными и правильными, что Грейнджер становилось с каждой минутой не по себе от пронизывающей тишины.              Дело было не только в непривычной атмосфере. Посторонний шум и её частые всхлипы могли переплетаться, смешиваться, создавать единую какофонию звуков, от которой, казалось, и было какое-то спасение. Но плакать в полной тишине при посторонних было куда лучше, чем плакать в одиночестве. Одиночество вызывало лишь глубокое отчаяние и чувство незащищённости.              Гермиона плакала о себе. О том, что могло бы произойти, решившись она отказаться от глупой и сумасшедшей идеи Ордена. Возможно, ей бы не пришлось две ночи подряд находиться в подвешенном состоянии и искать миллионы оправданий своим поступкам, словам, действиям.              Ей не предоставили выбора. Это был приказ, который необходимо исполнить, тем самым достигнув максимальной полезности. Словно сотню насекомых посадили в стеклянную банку, но только одному было приказано залезть высоко по стенке и откупорить крышку.              Она плакала о нём. Воспоминания накатывали волнами, и сознание откликалось на них целым ураганом эмоций. Радость и спокойствие, которые ей посчастливилось держать в руках, рассыпались и покатились в пропасть. И это было больно. Она испытывала чувство, похожее на то, что ощущает человек, когда внезапно, получив сильный удар по голове, со злостью оборачивается, чтобы найти виновника, и убеждается, что это он случайно ударил сам себя. Злиться не на кого и справляться с этим проклятым чувством придётся самостоятельно.              Внезапный взрыв осветил всю комнату, наполняя тёмное помещение жёлтым светом. Все находящиеся, с трудом оторвавшись от подушек, поднялись с постелей и подошли к окнам. Яркое пламя озаряло красными и рыжими бликами огромную территорию. Отблески огня пробегали по волосам студенток. Воздух стал удушливым и жутким, а от стен раздавались тихие вздохи, как будто они были живыми и дышали. Что-то было не так, и это что-то было тёмным и зловещим.              Спеша отвлечься от грустных мыслей, Грейнджер украдкой смахнула слёзы и поспешила к одному из окон, где столпились остальные девочки и с интересом наблюдали за происходящим.              — Симус Финниган опять решил поэкспериментировать и нечаянно поджёг дерево? — картинно закатила глаза Лаванда, поставив руки в боки и придав лицу грозный вид.              — Слишком опрометчиво ходить ночью в лес и пытаться «поэкспериментировать», Браун, — раздражённо ответила Гермиона, не в силах отвести взгляд от яркого пламени.              Её нервировала Лаванда. С тех самых пор, как Рон удостоился прозвища «Бон-Бон», гриффиндорка стала чуть ли не первой в Хогвартсе причиной испорченного настроения. Нет, дело было не в Уизли. Скорее в том, что все годы, которые они были друзьями, ни одна девушка не обращала внимания на рыжего гриффиндорца — слишком немногословного и нерешительного.              Обычно девчонки хихикали над его попытками понравиться женскому полу. Гермиона была свидетелем подобных разговоров, но никогда не позволяла унижать или оскорблять друга. Браун тоже старалась остановить бесконечное перемывание костей за спиной Уизли, что и послужило сигналом бедствия. За короткое время Браун смогла получить куда больше внимания, чем Грейнджер за несколько лет дружбы.              И теперь, когда эти двое начали встречаться, а всё милое и приторно сладкое напоминало эту пару, между Гермионой и Лавандой воцарилось некоторое соперничество: одна боролась за парня, другая — за друга.              — Тебе же не мешала твоя «опрометчивость» таскать мальчиков в Запретный лес, — фыркнула Браун, намекнув на Гарри и Рона.              Огонь разгорался слишком ярко, и приходилось периодически закрывать глаза. Из небольшого окна Гриффиндорской башни трудно было разглядеть картину происходящего.              Наскоро накинув любимый бордовый халат поверх пижамы и надев потрёпанные кеды, Грейнджер схватила свою волшебную палочку с прикроватной тумбы и ринулась вниз по лестнице в гостиную, откуда планировала попасть в коридор.              Ночь дышала сухим чёрным жаром, словно бочка со смолой. Прохлада стен заставляла съёживаться и никак не освежала, и каждый шаг становился длиннее другого, напоминая догонялки с ветром. Где-то вдалеке застучали одна за другой двери. Послышался звон разбившегося стекла, сопровождаемый жутким смехом, больше напоминавшим вой целого хора озверевших волков. Становилось жутко. Хогвартс наполнялся страхом.              Преодолевая очередной поворот, Гермиона всё больше осознавала, что не находила ответов на свои вопросы. По какой причине полыхнуло пламя? Кто стал нарушителем всеобщего покоя? Ответы собирались на кончиках пальцев, проявляясь крупинками песка, но при каждом взмахе руки мираж рассеивался, образуя позади гриффиндорки дорожку из пыли. С каждым шагом всё больше догоняло ощущение бессмысленности и потерянности, но взрывы то там, то тут заставляли идти вперед.              Из дальнего коридора показалась худощавая мужская фигура, направляющаяся в её сторону быстрым шагом. Голова его было опущена, но походка была уверенной и стремительной. Руки Гарри дрожали настолько сильно, что ему не с первого раза удалось смахнуть пальцами слёзы. Слёзы?              — Гарри! — крикнула Грейнджер, заставляя Поттера остановиться и застыть на месте.              Их взгляды встретились, а его рука с палочкой продолжала едва заметно подрагивать то ли от напряжения, то ли от волнения. Зелёные глаза так ярко блестели за стёклами очков, так были глубоки, как будто наполнены невысказанными словами. Возможно криком.              — Гарри, — Гермиона осторожно сделала шаг в его сторону, не смея поднимать своей руки в успокаивающем жесте. Гнев и печаль продолжали полыхать в его глазах, и не было ни малейшего желания подливать масло в огонь и разводить сантименты. — Что произошло?              Он стоял неподвижно, застыв с ней в тёмном коридоре, но разум его был где-то далеко и был занят гораздо более важными проблемами. За всё это время Поттер не проронил ни слова: взгляд его блуждал по окрестностям, замечая, как внезапно усилившийся ветер начал мять тяжёлые, свинцово-серые облака, сбивая их в густую, мрачную массу, а лицо всё также оставалось хмурым. Лишь очередной взрыв заставил гриффиндорца оторваться от разглядывания видов из окна за спиной подруги и сделать судорожный вздох.              — Дамблдор мёртв, — почти неслышным шёпотом произнёс Гарри и, делая неуверенный шаг назад, бессильно облокотился спиной о стену, съехал по ней на корточки и закатил глаза к потолку.              Ей показалось, определённо. Он что-то напутал. Так не могло быть.              — Что?.. — побледневшая Гермиона еле стояла на ногах, изо всех сил пытаясь выровнять дыхание. Это был сон. Кошмарный непрекращающийся сон, из которого выбраться было сродни поиску незнакомого адреса в незнакомом городе. — Что ты такое говоришь?              — Ты слышала, — ответил Поттер, уткнувшись взглядом в стену; глаза его вновь застыли. — Его больше нет.              Нет, это был не сон, а суровая реальность, медленно, но верно вонзающая глубоко в сердце клинок, отравленный смертельным ядом.              Это был не детский страх, когда ребёнок боится остаться без опытного взрослого, дарующего чувство защиты и спокойствия, а страх ошеломлённого зрелого человека, которого лишили верного соратника, помогающего находить выходы там, где они не предполагались.              Грейнджер наклонилась, чтобы взглянуть на друга, и ужаснулась. Она вновь увидела ребёнка: забитого, замкнутого, одинокого. Взрослость в нем выдавали лишь тело и непрекращающаяся дрожь в пальцах, передающая степень его напряжения. Грустный мальчик вырос в не менее грустного мужчину. Первого хотелось забыть, а второго хорошенько встряхнуть и помочь очистить разум от ненужных размышлений.              — Как это произошло? — почти шёпотом спросила гриффиндорка, удивившись собственному надтреснутому голосу.              — После того, как мы вернулись с добытым крестражем, — нервно потирая ладони друг о друга, начал Гарри, — Дамблдор попросил меня найти Снейпа. Он выглядел неважно после выпитого зелья, поэтому единственным спасением был только этот вариант. Я уже собирался спускаться по лестнице, но услышал чьи-то шаги. Пришлось отступить в тёмную нишу, затем я увидел Малфоя, выкрикнувшего обезоруживающее, — с каждым словом Поттер вновь ощущал боль невосполнимой потери, но было необходимо с кем-то разделить кусочек ада, чтобы вынырнуть хоть на несколько мгновений.              Он ненадолго прервал свой рассказ, и это, оказалось, было необходимо обоим. Услышать вновь знакомую фамилию оказалось испытанием. Гермиона чувствовала себя наркоманом, так долго ждущим очередную дозу и одновременно проклинающим тот день, когда была сделана первая дорожка.              Грейнджер понимала, что с каждым новым словом друга история зайдет слишком далеко. Глупо было надеяться, что в их игре хоть что-нибудь было правдой. Но ведь что-то было настоящим? Хотелось верить, что самые дорогие её сердцу моменты были искренними: вечера в кабинете, чтение книг на безлюдном лугу, бесконечные споры об ингредиентах для зелий… Может, была частичка правды в их… отношениях? Абсурдно называть отношениями происходящее — происходившее — между ними, но было хоть какое-то объяснение тому, почему ей так больно лишь от одного упоминания его фамилии.              — Из их разговора я многое узнал, — продолжил Гарри, приподняв уголок губ, очевидно, стараясь изобразить усмешку, но та вышла довольно грустной. — Ты в курсе, что из-за него едва не погибли Кэти Белл и Рон? Малфой весь этот год пытался убить Дамблдора, а вы мне не верили. В особенности ты, которая даже защищала его.              Слова были произнесены укоризненным тоном с послевкусием грубости, но можно ли было обвинять его в этом? Уизли и Грейнджер были так уверены в желании Гарри просто сделать Драко крайним, что перестали воспринимать его опасения всерьёз. Не было существенных аргументов против слизеринца: лишь догадки и косвенные улики. Несмотря на то, что Гермиона сама была невольным свидетелем высказываний Малфоя о скорой войне, оставленных следов потенциального покушения, ночных походов в Выручай-комнату, но не придавала большого значения, сбрасывая всё на его ожесточенность к миру в целом.              Но теперь всё это было неважно. Причастность Драко ко всем этим жутким преступлением уже не казалась игрой разума, однако сколько раз сердце сможет оттягивать момент истины, чтобы, наконец, принять правду?              Ещё одна суровая, горькая правда взрослой жизни: вместо ожидаемой неземной красоты неизбежно получается унылый тёмно-серый цвет. Но когда же поразительная красота раскроет миру своё уродство и перестанет скрывать своё естество?              Гермиона продолжала молчать, стараясь запомнить большой поток информации из уст друга. Было абсолютно неважно её мнение на произошедшее, но услышать всю правду до конца — священная обязанность.              — Малфой слишком долго собирался с силами, и через некоторое время я услышал стук нескольких пар ног. На башню поднялись Амикус и Алекто Кэрроу, Фенрир Сивый и Беллатриса Лестрейндж, — Поттеру понадобилось прочистить горло, чтобы продолжить свой рассказ. — Рука Малфоя тряслась так сильно, что он не мог толком прицелиться. Я удивился, почему никто не смог услышать меня, стоящего очень близко и лишенного возможности двигаться из-за заклинания Дамблдора. Если бы только была возможность поднять руку, мне бы удалось поразить их всех заклинанием из-под мантии-невидимки… Но я увидел поднявшегося по ступеням Снейпа.              Гарри опустил голову ещё ниже, почти уткнувшись носом себе в колени, словно ощутил на себе давящий взгляд подруги.              — Он убил его, Гермиона. Снейп убил Дамблдора, — голос Поттера звучал негромко, но в словах звучал набат, и глаза, виднеющиеся из-под очков, преобразились до неузнаваемости.              Гриффиндорке потребовалось некоторое время, чтобы осознать, принять, ужаснуться и замереть. В груди образовалась пустота, как будто из неё выкачали весь воздух. Белый свет, заглянув во тьму замка, выявил глубокие трещины. На небе ничего не было видно, кроме звёзд и луны. Гермиона почувствовала холод на лице, словно утро ранней весны, еще ледяное, как зима, ворвалось в окна и заставило её вздрогнуть.              Ужас сковал и парализовал тело, кровь то отливала от щёк, то обжигала их румянцем. Приступ страха сдавил горло так сильно, что ей понадобилось несколько секунд для выдоха, но не получалось, и проснулось дикое желание убежать, исчезнуть, остаться одной…              — Гермиона, — окликнул её Гарри, неизвестно когда успевший подняться с пола. — Я должен догнать Снейпа, попытаться отомстить за Дамблдора. Тебе нужно убраться отсюда…              — Он сейчас там? — перебила его девушка, собрав остатки сил и шагнув вперёд. Поттер знал, о ком она говорила.              — Я не думаю, что это хорошая идея, — покачал головой друг. — Ему сейчас не до тебя. Он предатель…              — Где он, Гарри? — с большим нажимом спросила Гермиона, крепче сжимая свою палочку и перекатываясь с пятки на носок, готовая побежать.              — Он всё ещё на Астрономической башне, — обессиленно произнес он. — Пожиратели ушли вслед за Снейпом, так что ты в относительной безопасности.              — Спасибо, — хриплым голосом ответила Грейнджер и, не разбирая дороги, двинулась в сторону башни.              Действительность наполнилась отголосками сна, который ей пришлось пережить. Единственный кошмар, снящийся несколько раз подряд, заставляющий её просыпаться посреди ночи и сворачиваться клубочком на постели. Он так пугающе был похож на реальность, что при малейшем воспоминании о нём сердце сжималось в горошину, а потом вдруг становилось огромным и тяжелым.              Это была её комната. Небольшая, но позволяющая через напольное зеркало рассмотреть предметы интерьера под разным углом. Она подходила к нему и рассматривала свои слишком худые ноги в синяках и ссадинах, узкую талию, скрывающуюся под огромной белой рубашкой, так красиво сочетающуюся со слегка загорелой кожей, длинные пальцы, поправляющие вьющиеся, спадающие на спину волосы, и лицо — такое безгранично умиротворённое.              На мгновение закрыв глаза, Грейнджер услышала позади громкие шаги. Знакомый стук ботинок по полу среди звенящей тишины ласкал уши, а тело требовало большего тепла. Он запустил пальцы в её растрепанные волосы, другой рукой обхватил талию, настойчиво притянул к себе, вжал в своё тело. С трудом удерживаясь на ногах, Гермиона чувствовала невероятную силу притяжения к нему, удивительную способность растворяться в чужих объятиях и вдыхать опьяняющий запах, убивающий возможность свободно мыслить.              — Я бы хотел узнать, как быть нежным для тебя, — едва слышный хриплый шёпот запутался в каштановых локонах, лишая дара речи и способности шевелиться. — Как заставить тебя испытывать лишь удовольствие и возбуждение. Я бы смог сделать тебя навеки своей, но всё, что я умею, — это убивать.              Глаза, что были так плотно закрыты, в мгновение ока раскрылись и ужаснулись при виде отражения в зеркале. Черная фигура Малфоя стояла позади неё, продолжая крепко держать в своих объятиях. Черный капюшон, так долго скрывающий лицо своего обладателя, наконец исчез и превратился в маску Пожирателя смерти в чёрных и серебристых деталях.              Глаз почти не было видно, отчего вид Драко становился более грозным и опасным. Упоительное ощущение нежности превратилось в жёсткую хватку на горле, сдавливающую гриффиндорку в металлических тисках монстра.              Потоки жгучих слёз брызнули из глаз и со скоростью горной реки побежали по щекам, но ему, казалось, не было до этого никакого дела. Его лишь веселила беспомощность девушки и неспособность контролировать ситуацию. Быть её властелином.              Кошмар, смешавшийся с реальностью, образовал страх перед войной. Они были слишком молоды, чтобы решать взрослые проблемы. Слишком юные, чтобы думать о последствиях и рисках, которые привнесёт их решение. Словно выброшенные на берег рыбы, задыхающиеся от переизбытка выбора и от его недостатка одновременно.              Как много может подросток, когда на его плечи возлагают обязанности взрослого человека, который должен повлиять на судьбу всего человечества? Разве в возрасте семнадцати лет он не должен страдать от неразделенной любви или постоянных падений с метлы? Он не должен заплаканный сидеть на мосту и расстраиваться из-за «Тролля» по ЗоТИ? Если бы это была другая реальность, то, скорее всего, было именно так. Но они оказались в другом мире, где война уже не просто наступала на пятки — она дышала в затылок, запугивая и проникая в каждую клетку тела, не переставая окружать темнотой.              И вот теперь, стуча каблуками по полу и бегом поднимаясь по крутой винтовой лестнице, Гермиона неслась навстречу одному из своих снов, который до сих пор мечтала оставить в глубинах своего сознания.              Поднимаясь всё выше и выше на Астрономическую башню, Грейнджер старалась сосредоточиться на внутреннем монологе. Она не могла кидаться обвинениями, пока не увидит его. Не могла просто взять и поверить заверениям Гарри, что именно он станет — стал — причиной начала конца. Она верила в него. Продолжала верить вопреки тому, что он знал её правду.              Преодолев последнюю ступеньку, девушка наклонилась и упёрлась лбом о холодный камень, чтобы хоть как-то успокоить неспокойное сердце, остудить горячие щеки и собраться с мыслями. Немного отдышавшись, Гермиона выпрямилась и сделала несколько шагов вперёд, осмотрев небольшую комнату на наличие посторонних людей.              Он стоял, подсвеченный яркой луной и звёздами, наблюдающими за всем происходящим. Возможно, она могла бы обратиться к ним и узнать, что же здесь произошло, почему мир перевернулся с ног на голову и больше не являлся тем, чем прежде. Но больше её волновал тот, что сейчас стоял к ней спиной, сжимая перила до белых костяшек.              Он был подобен Аполлону: юноша среднего телосложения, быстро и бесшумно передвигающийся по свету, с легкостью догоняя закаты, рассветы, а иногда время. Обескураживающая красота бога, никем не упомянутая в летописях, навевала мысль об эгоизме или даже нарциссизме. Количество любовных побед подсказывало, что он излучал магнетизм и убийственное обаяние.              Магнетизм. Да, именно это слово подходило под описание испытываемых чувств. Абсолютно противоположный её миру парень, абсолютно одержимый чувством долга. Скорее всего, им управлял страх, потому что только он мог иметь подобную власть над богом.              Малфой медленно развернулся, и теперь она могла лицезреть его наполовину подсвеченное ярким лунным светом лицо.              Всего несколько секунд, и её сердце упало куда-то в пятки, продолжая медленно, но громко биться. Несмотря на уставший вид, тёмные круги под глазами и плотно сжатые губы — его хотелось запомнить. Не позволить этой личности повиснуть на крючке забвения.              Фигуру Малфоя хотелось вылепить из глины на гончарном кругу, подобно профессиональному мастеру. Размазать малое количество массы по центру круга, а затем выключить станок и плотно установить глиняный шар на это место. Включить круг и, применяя мягкую силу, обеими руками по бокам сдавить ком…              — Я знал, что ты придёшь, — заговорила фигура, и мир вновь приобрёл яркие очертания, концентрируясь на платиновых волосах и формируя блеск серых глаз.              Он надеялся. Ждал её. При всём этом ему всей душой не хотелось оказаться именно здесь с ней. Не потому, что он мог быть потенциальным убийцей, хладнокровно и беспощадно очерняющим рукой молнию и с полной уверенностью и готовностью произносящим два смертельных слова, а потому, что она всё увидела своими глазами.       Она поняла, что всё это время враньё было лишь подобием реальности. Её не волновали слова, предположения и домыслы. Ей нужна была картина. И художник приоткрыл завесу тайны создания искусства.              Он боялся сказать правду настолько, насколько боялся разделить свой страх в одиночку. Ей даже не приходило в голову, насколько он был одинок в своём заточении. Обстоятельства, словно толстые стены, сдавливали разум и разрушали тот по крупицам. Высокие преграды отрубали все пути отхода, создавая бесконечность выхода и ограниченность выбора.              Он приблизился лишь на два шага, но ничтожное расстояние, которое разделяло их, создавало невидимый мост, к низу которого был подкреплён детонатор. Еще пара шагов, и взорвётся всё то, что можно было назвать сказкой. Маленькая фея не спешила на помощь, небо заволокло тучами, море покрылось льдом.              Что с ними стало? Что ещё должно было произойти, чтобы разорвать порочный круг? Что после слепящей ненависти, одержимого желания, всеобъемлющей страсти и горького разочарования следовало на их пути? Что было дальше?              Они молчали, потому что не знали ответа.              — Так это всё правда, — карие глаза потемнели, кожа побледнела, пухлые губы задрожали, когда она попыталась сдержать слёзы. — Ты действительно один из них.              Драко не пытался воспротивиться или даже уклониться от ответа. Было видно, что он пытался что-то ответить, привнести какую-то ясность или больно уколоть правдой. Но он лишь ухмыльнулся, глядя гриффиндорке прямо в глаза, а затем выражение его лица поменялось, словно он был немного озадачен её умозаключением.              — Драко, ты обманул меня.              Слёзы брызнули непроизвольно, ужас накрыл с головой: как это может быть? Как она могла не заметить? Проглядеть? Всё произошедшее было на её ладони, постоянно напоминая о себе зудящим чувством тревоги.              «В мире куда больше плохих людей. Может, я один из них, но не самое худшее, что ты видела», — вспомнились его слова.              Возможно, он не самое худшее, что она видела в своей жизни, но самое болезненное, что случалось с ней. Он был ахиллесовой пятой её внутреннего самоощущения. Казалось, он мог бы неотрывно смотреть на неё долгие минуты и раскрыть все секреты. И она не смогла бы сопротивляться, потому что навсегда обрела дар саморазрушения, чуть ли не продавая душу дьяволу, чтобы проворачивать подобные вещи, лишь бы фантомно присутствовать в его жизни.              Слизеринец покрутил на руке чёрный браслет, так знакомый её сердцу. Было ощущение, что Драко хотел сорвать его со своего запястья и бросить Гермионе под ноги, чтобы лишний раз заверить в своем равнодушии к ней. Но он этого не сделал. Лишь фамильярно поправил аксессуар и, сделав пару шагов вперед, склонился к ней и коснулся губами её уха.              — Ты так долго врала мне, Грейнджер, — прошептал Малфой, в голосе которого так отчетливо слышалось разочарование, прикрываемое полуулыбкой, — что сама запуталась в своей реальности.              Голос его горел бушующим пламенем, в шёпоте слышалось трепетание, будоражащее каждую клеточку тела. Она знала, что это возбуждение не шло ни в какое сравнение с тем, которое он ей дарил ночь назад.              — Чтобы добиться поставленной цели, ты согласилась пойти против самой себя. Против меня, — выплюнул Драко, оставляя капли яда на её бледной коже. — Твоя искренность оказалась ложью. Мы недалеко ушли друг от друга и сделали собственный выбор. Так что мы оба солгали.       Малфой отодвинулся на расстояние вытянутой руки, разглядывая её со всех доступных ему ракурсов. Несмотря на жгучую правду и осознание некоего предательства, он все равно пытался её запомнить.              Она выглядела паршиво, что, как ни странно, соответствовало ситуации. Когда мир на грани войны, никто не может выглядеть спокойным и счастливым. Никто не сможет стать прежним.              Его рука, крепко держащая палочку, поднялась на уровень груди, и кончик древка уткнулся ей в солнечное сплетение. Палочка двигалась в такт её неровному дыханию, позволяя с каждой секундой осознавать небывалую скорость проносящихся моментов и заставляя принимать такую «долгожданную» взрослость.              Он стоял практически неподвижно, а в его глазах взрывались звёзды, и это был только вопрос времени, какой следующий шаг он предпримет: ещё сильней сожмёт свою палочку или её сердце.