Корабли погибают в шторм

План, что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнение.

      Карла       Сонную тишину раннего утра нарушает надрывный кашель. Попытки мамы заглушить его подушкой или прижатой ко рту ладонью ничего не дают. Я сажусь на постели, щуря глаза из-за неприятного полумрака, и тихо зову: — Мам? Ответом мне становится тяжелое хриплое дыхание. Мама поднимается с постели, прижимая руки к груди, и быстрым шагом выходит из нашей крохотной комнаты, прикрыв за собой дверь. Я поджимаю губы и отбрасываю одеяло, вставая. Бетонный пол, накрытый тонкой тканью, неприятно холодит босые ступни. — Уже утро? — невнятно бурчит сестра, переворачиваясь на бок. — Нет, еще можно немного поспать. Я открываю шкаф, громко скрипнув дверцей, и вытаскиваю простой серый комбинезон с кучей заплаток. Вид у него крайне жалкий, но выбирать не приходится. Переодевшись, я собираю волосы в хвост и заглядываю в маленькое тусклое зеркало на стене. Не обнаружив в своем отражении ничего нового, выхожу в коридор и бреду мимо одинаковых фанерных дверей. Лампочки мигают, то озаряя пространство светом, то вновь погружая все в темноту, от их противного жужжания начинает болеть голова. Мама стоит у окна в конце коридора, оперевшись на узкий серый подоконник, и смотрит на темное небо. — Совсем плохо? — спрашиваю я, и она вздрагивает, оборачивается. В слабом желтом свете она выглядит жутко. Лицо осунулось, кожа плотно облегает кости, бесцветные волосы торчат в разные стороны, а на тонких губах виднеются следы плохо стертой крови. За последние месяцы она очень сильно похудела. Она и раньше болела, но без лечения болезнь становится все агрессивнее. Прежде чем ответить, она трет грудь, пытаясь унять боль. Ей не то что говорить, дышать трудно. Но приходится терпеть, ее боль мало кого волнует. — Нормально, Лу, не переживай. Ты рано встала. Я недовольно цокаю, сразу распознав ложь. Сколько еще есть времени без лечения? Пара месяцев? Полгода? В лучшем случае год. Озвучивать это я не собираюсь — бессмысленно, она все равно все отрицает, отмахивается, делает вид, что все хорошо. Но я точно знаю, что нужно достать лекарства. Которые нам не по карману. — Уже все равно не усну. Пойду пораньше, может, доктор Сцилла оценит мое рвение. — Прости, — едва слышно говорит мама, опустив голову. — Возвращайся в комнату, здесь холодно. Увидимся через несколько часов. Я позволяю маме ласково потрепать меня по плечу и жду, пока она скроется за дверью нашей комнаты, потом быстро сбегаю по лестнице и выхожу на улицу. Ледяной ветер бьет в лицо, тоскливо воет и звенит стеклами. Прекрасно! Опять стоять на площади и слушать, как люди вокруг стучат зубами от страха и холода. Обняв себя руками, я иду вперед, отвернув лицо. Пыль летит прямо в глаза, по небу прокатывается глухой раскат грома. Дойти бы до больницы до того, как дождь пойдет. Воспаление легких мне уж точно ни к чему. Особенно сейчас. Темные одинаковые фигуры, сгорбленные и тонкие, уже двигаются к фабрике. Никто из них не говорит, не смеется. Покорно, словно стадо тощих овец, люди идут на работу. В день Жатвы почти все встают в четыре, чтобы в пять утра уже занять свои места у станков и швейных машинок. Жатва и подготовка к ней занимают два часа, поэтому отработать их необходимо с утра пораньше, короткие дни здесь не предусмотрены. Но меня это больше не касается, так что даже жаль, что в этот раз я не воспользуюсь своим маленьким преимуществом. Больница, в которой я работаю уже два года, располагается в центре Дистрикта. Это четырехэтажное серое здание, ветхое и мрачное. В отличие от остальных, медперсонал может прийти к обычному времени и при этом получить зарплату как за полный рабочий день. Еще один плюс работы в больнице. Минусов тоже немало, но я закрываю на них глаза. Попасть сюда — огромная удача, Мона, которой приходится целыми днями шить одежду, всегда мне об этом твердит, и я с ней полностью согласна.       Толкнув тяжелые двери, я вхожу в холл. И здесь лампы издают это дурацкое жужжание, отдающееся в костях! Молодая дежурная медсестра за стойкой регистрации поднимает голову и без особого интереса смотрит на меня. Не здороваясь, я направляюсь в служебное помещение и снимаю с веревки над старой стиральной машиной белоснежный халат. Гладильная доска стоит тут же. Доктор Сцилла ненавидит мятую одежду, поэтому каждый работник больницы первым делом с утра хватается за утюг. Однажды я получила от нее затрещину из-за одного залома на рукаве, повторять тот чудный опыт мне не хочется. Поэтому я втыкаю вилку утюга в розетку и старательно проглаживаю ткань. В этом я теперь профи. Убедившись, что выглядит халат идеально, надеваю его и прикрепляю бейдж, на котором значится:

Младшая медсестра.

Карла Глайд

Черные буквы немного стерлись за два года, но это не важно. Всем здесь в общем-то все равно и на мою должность, и на мое имя. Все заняты своими делами и проблемами, на остальных не остается времени. Выйдя в коридор, я врезаюсь в кого-то, и чужие руки ложатся мне на плечи, удерживая от падения. Подняв голову, я застываю, приоткрыв рот, и тихо произношу: — Ой, привет, Итан… Голос дрожит и звучит как-то тонко и странно, к щекам приливает кровь, а сердце начинает биться быстрее. Его темно-русые волосы аккуратно подстрижены, лицо, бледное после ночной смены, гладко выбрито, а серые глаза строго блестят в неярком свете. Итан — сын главного врача, я знаю его с детства, но это вовсе не значит, что он питает ко мне теплые чувства. — Смотри, куда идешь, — раздраженно отвечает он, отодвинув меня в сторону и едва скользнув по мне равнодушным взглядом. — Зайди в шестую палату, там нужно все прибрать. Потом на склад — проверь наличие всех препаратов, перечень получишь у Новы. И еще сегодня мэр приведет сына, возьмешь у него кровь на анализ. Ясно? Не дожидаясь ответа, Итан уходит, а я недовольно смотрю ему вслед, не двигаясь с места. С Моной он совсем другой... Впрочем, все вокруг отдают предпочтение моей сестре, пора бы привыкнуть. Если бы она не упала в обморок от вида крови, то и в больницу взяли бы ее, а не меня. Наверняка Итан сегодня особенно принарядится на Жатву. Ради нее. Хотя ему и стараться не нужно… — Раскомандовался тут. Подумаешь, врач! Не всем так повезло с отцом… — досадливо ворчу, толкнув дверь в шестую палату. — Мог бы и повежливее быть. Подхожу к кровати и снимаю грубое постельное белье, небрежно бросаю его на пол, принимаюсь натягивать чистую простыню. Небо за окном посветлело, но солнце так и не выглянуло, скрытое за тучами. Из соседней палаты доносится смех. Наверняка миротворцы играют в карты, хотя на территории больницы азартные игры запрещены. Но никто из персонала никогда ничего не сказал бы им по этому поводу. Им вообще многое позволяется: шуметь, лапать молоденьких медсестер, пить алкоголь. Людей с автоматами всегда боятся, даже если совсем не уважают. Подняв грязное белье, я направляюсь к служебным помещениям, мельком заглянув за приоткрытую дверь. Ну точно. В карты играют.       На складе прохладно и очень тесно. Металлические стеллажи стоят совсем близко, и передвигаться между ними можно только боком. Я заглядываю в бумаги, полученные у худой, как спица, и злой, как собака, старшей медсестры. Работы много. Вздохнув, принимаюсь осматривать стеллажи и отмечать галочками наличие препаратов в указанном количестве. Терпеть не могу подобные занятия, отнимающие кучу времени, скучные и муторные. Сделать укол, ассистировать на операции, провести первичный осмотр — это пожалуйста. Но чаще всего мне, как младшей медсестре, поручают именно такую нудную работу, за которую мало кто хочет браться. Наконец я дохожу до последнего стеллажа. Кажется, что прошла уже целая вечность, а список все не заканчивается. Самое обидное, что все эти лекарства предназначаются только для миротворцев и семьи мэра. Медсестры и простые фабричные работники могут рассчитывать разве что на какие-нибудь травы, которые тоже стоят недешево: в Восьмом Дистрикте даже деревьев почти нет. Так что самым распространенным лекарством для тех, кому не повезло, является теплая вода. На все случаи жизни, можно сказать. Я беру с полки еще один препарат и замираю, сердце взволнованно бьется о ребра, пальцы начинают дрожать. Лекарство от туберкулеза. Пять ампул в упаковке. То, что необходимо маме. Чтобы купить одну такую упаковку, нужно работать не меньше года, ни на что больше не тратя денег. И то может не хватить. А ведь одной упаковки мало, чтобы вылечиться… Я и раньше воровала — сначала иголки и обрезки тканей с фабрики, потом бинты, марли и чистые тряпки из больницы. Даже дешевые настои, на пропажу которых никто не обратил бы внимания. На нормы морали мне всегда было плевать, нищие о морали не размышляют, а если размышляют — то это чистой воды лицемерие. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что я хочу сделать сейчас. Украсть дорогущий препарат? Меня повесят, когда узнают! — Если узнают, — поправляю я саму себя. На одной чаше весов моя безопасность, на другой — жизнь и здоровье моей мамы. Надо решаться. Да или нет? Дверь резко открывается. Я дергаюсь и едва не роняю ампулы. На пороге стоит доктор Сцилла. Знаете, можно вывезти человека из Капитолия, но Капитолий из человека — никогда. Пусть по крайне темной и неясной причине она переехала из столицы и устроилась в больницу одного из беднейших Дистриктов лет семь назад, смотреть на других свысока ей это не мешает. Она обладательница белых длинных волос, всегда собранных в аккуратный пучок, впалых щек и острых скул, маленьких злых глаз, крючковатого носа и пухлых губ, подкрашенных алой помадой. Доктор Сцилла скрещивает руки на груди, и я невольно вздрагиваю, столкнувшись с ее обжигающим взглядом. — Что ты здесь делаешь? Младшим медсестрам сюда нельзя. Не знаешь правила?! — спрашивает доктор Сцилла своим резким, высоким голосом. — Простите, мне сказали проверить наличие препаратов. Я как раз закончила, — отвечаю я, опустив голову в знак смирения и покорности. На деле это помогает мне скрыть злость и раздражение. Не стоило так долго колебаться, давно надо было забрать лекарство! Что теперь будет? Досада впивается в меня острыми зубами, а страх сжимает горло. Доктор Сцилла вышвырнет меня, а мама умрет из-за туберкулеза. Если бы это касалось не моей семьи, я бы равнодушно назвала это естественным отбором. Но не сейчас. Может, это карма? — Давай документы и иди. У тебя есть еще поручения на сегодня? — Да, доктор Сцилла. — Тогда принимайся за работу! Я не собираюсь что-то доделывать за вами, потому что вам, видите ли, нужно готовиться к Жатве. Кивнув и отдав документы, я выскальзываю в коридор и жмурюсь, пытаясь взять себя в руки. Ладно, по крайней мере меня не наказали, уж эта грымза нашла бы за что. Надо просто поискать другой выход. Или пробить его, пусть даже головой, если потребуется.       Мама еще утром, перед уходом на работу, успела подготовить наряд и для меня, и для Моны. Быстро ополоснувшись, пока не собралась целая очередь из вернувшихся с фабрики, я снова захожу в нашу комнату и натягиваю выцветшее бледно-зеленое платье на влажное тело. Цвет мне совсем не идет. Из-за него и без того бледная кожа принимает совсем уж болезненный вид. Моне же достается светло-розовый сарафан, в котором она похожа на куколку с витрины. Впрочем, ей все идет, она всегда выглядит идеально. Хоть мы и двойняшки, из общего у нас только фамилия и дата рождения. Я думаю о том, что Итан обязательно обнимет ее перед Жатвой, а потом поздравит, когда вызовут другую девочку, и будет смотреть восхищенно и преданно, ловя каждый ее взгляд, каждую улыбку. Ну и ладно. Он меньшая из моих проблем. Я завязываю волосы в конский хвост и стараюсь сосредоточиться на более важных вещах. Например, на деньгах, необходимых для покупки лекарства. — Может, я тебе прическу сделаю? — предлагает Мона, завязав розовую ленточку на шее. — Нет, спасибо. Не собираюсь я наряжаться на Жатву. Опять эта дура Мирая будет верещать со сцены о том, какая честь — участвовать в Играх. А победить! Вау! И дом тебе, и деньги, и слава… Деньги? Я запинаюсь и выпрямляю спину, раздумывая. Победители живут в отдельных домах, не беспокоятся об одежде и еде, о лекарствах. Победа в Играх гарантирует свободную жизнь. — Лу, ты в порядке? В чем дело? — спрашивает Мона, хмурясь. — О чем ты? — я вскакиваю на ноги. Почему ей всегда нужно быть внимательной тогда, когда это вовсе ни к чему? — Идем! Иначе опоздаем! Мама сразу пойдет на площадь. — Ты что-то задумала! Лу! — кричит мне вслед Мона, но я и не думаю отвечать ей.       Идет мелкий противный дождь, ветер пронизывает до костей. И почему надо надевать эти легкие платья и стоять посиневшими от холода? Это сделает нас красивее на экранах? Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, пару раз оглядываюсь на маму, стоящую рядом с другими родителями, и на Итана, смотрящего на Мону, пока сестра не дергает меня за руку, заставляя встать ровно. Точно ли я приняла решение? Я бросаю взгляд на экраны. Тринадцать Дистриктов взбунтовались, начались Темные времена и бла-бла-бла. Каждый раз одно и то же. Это самое безрассудное мое решение! Хотя какие варианты? Украсть лекарство не выйдет. Меня все равно найдут, казнят при всех! Глупо даже задумываться об этом. Наверное, мне крупно повезло, что доктор Сцилла вошла на склад, иначе мне была бы крышка, если бы я стащила ампулы. Я перевожу взгляд на сцену. Победители прошлых лет, Сесилия и Вуф, сидят на стульях, не показывая особой заинтересованности в происходящем. Победить ведь можно… — Пришло время узнать, кому выпадет честь представлять Восьмой Дистрикт в этом году! — восклицает Мирая. Сегодня на ней лакированный желтый комбинезон, кожу она выкрасила в розовый, а на голову нацепила зеленый парик. Ну и жуть. Мона хватает меня за руку, дрожа от страха и скрещивая пальцы. Мирая неспешно дефилирует к шару с именами девушек и выхватывает одну бумажку. Возвращается к микрофону. — Кайа Мэттьюз! — читает она. Это не я. Может, это знак? Это самоубийство! Тоже казнь, только извращенная. Сначала над площадью повисает тишина, Мона едва слышно выдыхает от облегчения, а потом кто-то кричит: «Нет!» Люди молча расступаются перед обреченной, даже не думая хоть как-то помочь ей, и миротворцы тащат ее к сцене. Кайей оказывается рыжая девочка лет тринадцати. Она появляется на экранах, и я вижу, что она не упирается, но плачет и кричит. Будто кому-то есть дело до ее слез и страха. От ее воплей меня начинает потряхивать, хочется, чтобы она заткнулась. Я сжимаю губы, от напряжения на лбу выступает пот. Я снова поворачиваюсь к маме, прижимающей одну ладонь к губам, а другую к груди, и вскидываю руку: — Я вызываюсь добровольцем! Снова повисает тишина. Кайя перестает всхлипывать, все оборачиваются, а Мона в ужасе открывает рот. — Ты с ума сошла? — шепчет она, качая головой и хватая меня за руки. Я сглатываю и отталкиваю ее. Чего они пялятся? Захотела и вызвалась. Возможно, я только что добровольно обрекла себя на смерть, совершила огромную ошибку. Но какие были варианты? Шаг, другой, и я иду к сцене, не оборачиваясь. Ничего, все будет в порядке. — Спасибо! — Кайя бросается ко мне, желая обнять, но я обхожу ее и отмахиваюсь, как от надоедливой мухи. Ради нее что ли старалась? Ей просто повезло. Поднимаюсь на сцену, и Мирая спрашивает в микрофон: — Как тебя зовут? — Карла. Карла Глайд. Я держу голову поднятой, расправляю плечи. Пусть видят, что я не боюсь. Мирая подходит к шару с именами мальчиков и читает: — Люк Эверс! Глядя на широкие плечи вызванного парня, я недовольно морщусь. Большинство мужчин в Восьмом Дистрикте худые и скрученные из-за постоянной работы за швейной машинкой, но Люк, вероятно, трудился грузчиком или даже строителем. Попасть куда-то, кроме фабрики, трудно, но вот я работаю медсестрой, а он — кем-то, кому требуется физическая сила. Это плохо. Он меня щелчком пальцев сломает. Люк поднимается на сцену и ухмыляется, не выказывая страха. Сколько ему лет, интересно? Кажется, старше меня. — Пожмите друг другу руки, — говорит Мирая. Люк небрежно встряхивает мою ладонь и негромко заявляет: — Это было глупо. Его ухмылка и наглый взгляд бесят меня. Он смотрит так, будто во многом превосходит меня. Его светло-русые волосы падают на глаза, густые брови насмешливо приподняты, сломанный и неправильно сросшийся нос с горбинкой придает ему сходство с хищной птицей. Я кривлюсь. Микрофон стоит соблазнительно близко. — Если бы я хотела услышать твое мнение, то спросила бы. Но я молчала, если ты не заметил. Я специально говорю громко, мой голос, усиленный благодаря микрофону, разносится над площадью. Люк гневно щурится и раздувает ноздри, а я небрежно отбрасываю его руку и победно улыбаюсь. Пожимаю тонкую ладонь Сесилии и шершавые пальцы Вуфа и ухожу в Дворец Правосудия вслед за миротворцами.       Комната, в которой я могу попрощаться с семьей, маленькая и пахнет пылью и плесенью. Я хожу из стороны в сторону, гадая, правильно ли поступила. А какие еще были варианты? Победа в Играх — это наш шанс. Дверь со скрипом отворяется. Мама с трудом сдерживает слезы, и я сглатываю. Мона же стремительно приближается и резко бьет меня ладонью по лицу. Я отшатываюсь и прижимаю пальцы к щеке. Не столько больно, сколько неожиданно. Моя улыбчивая и милая сестра ударила меня? Охренеть. — О чем ты думала, Лу?! — шипит она. Мона убьет меня еще до того, как я успею попасть на Арену. — Ты совсем дура?! Она срывается на крик, а я отступаю на шаг, но она тут же снова сокращает расстояние. — Зачем ты сделала это?! — орет она мне в лицо. — Маме нужны лекарства, вот зачем! — отвечаю я. Услышав это, мама прижимает ладони ко рту и сдавленно всхлипывает. Мона качает головой и закусывает губу, чтобы не разрыдаться. — Эй! Я вернусь, понятно? Я смогу победить! — Уверена? Убить сможешь? А выжить в лесу или пустыне, а? Так просто, думаешь? — спрашивает Мона. — Смогу, — отвечаю я. По крайней мере я надеюсь, что смогу. — Карла, ты же всегда хотела быть врачом, спасать людей, а там тебе придется убивать. Как ты переживаешь это? Посмотри на других победителей! С этим трудно жить! — мама тянет ко мне дрожащие руки. — Это убогое существование, когда приходится вспоминать каждый день о крови на руках. — Убогое существование — это смотреть, как умирают твои близкие, каждый день ходить на работу, которую терпеть не можешь, и получать гроши, есть хлеб и спать несколько часов, чтобы все повторялось снова и снова. Каждый раз возвращаться в клетушку, которую мы зовем домом. Но все изменится, если я выиграю. Ты вылечишься, вам с Моной не придется работать на фабрике, все будет нормально, — твердо говорю я. — Я не позволю тебе умереть, пусть даже придется кого-то убить, понятно? Я обнимаю ее, и Мона присоединяется к нам. Я все сделаю, я вернусь домой. Это мой выбор. Меня зовут Карла, а значит, я не должна бояться принимать решения. Миротворец сообщает, что время вышло, но сестра быстро вкладывает что-то мне в ладонь и говорит: — Сдержи обещание, иначе будешь как наш отец. Я морщусь, и она улыбается, прежде чем уйти. Я смотрю на то, что она дала мне. Ее кольцо с черным камнем. На удачу.       Проходит еще какое-то время, дверь снова открывается, входит… Ну, вспомни дерьмо, вот и оно. Отец подходит ко мне и протягивает руки, но я и не думаю обнимать его. — Чего тебе? — грубо спрашиваю я. — Зачем, Карла? Что ты хотела этим доказать? Хотела причинить мне боль? — Да плевала я на тебя, — фыркаю я. — У меня были причины, но я не собираюсь объясняться перед тобой. Зачем ты пришел? Чтобы смерть не казалась мне такой пугающей? Он кривится в ярости, но сдерживается, не позволяет себе накричать на меня. Только не думайте, что он переживает из-за меня. Нет, просто он не хочет терзаться чувством вины из-за того, что закончил разговор на плохой ноте, если я вдруг умру. Но ничего, это сделаю я. — Хочешь уйти так? Что, если ты не вернешься, Карла? Мы так и не помиримся? Злость обжигает меня изнутри. Какая наглость заявляться сюда после того, как бросил нас ради молодой любовницы! Кто здесь собирается мириться с ним? Я не из тех, кто прощает предательство. И мне плевать на наше родство и детские воспоминания о нем. — Ты будешь единственным человеком, о котором я не вспомню перед смертью, — подмигиваю я, скрестив руки на груди. О, я попадаю в цель, его аж перекашивает. — У тебя ужасный характер, — тихо отвечает он. — Но, в отличие от тебя, у меня он хотя бы есть, да? Отец уходит, хлопнув дверью, а я передергиваю плечами. На языке неприятное послевкусие. Он вечно все портит, в этом весь он. Я кривлюсь от омерзения и трясу головой, чтобы забыть о нем. Как всегда.       К моему удивлению, ко мне приходит еще один посетитель. Да я популярна, смотрите-ка. Им оказывается Итан. Увидев его, я теряюсь и тупо смотрю на него, хлопаю глазами. Он протягивает мне мой блокнот, и я открываю рот от удивления. — Мона передала, — сухо поясняет он. В груди разливается тепло от того, что она позаботилась об этом. Я должна вернуться и сделаю это. — Она попросила тебя прийти? Итан игнорирует вопрос, но я и так знаю на него ответ. Вот от этого становится неприятно. Я ему никогда не нравилась. Может, я даже раздражаю его? — Обязательно добудь йод, бинты, иглу и нитки, ты умеешь обрабатывать и зашивать раны, а там это потребуется. Не забудь очистить воду перед применением, не ешь сырые яйца и незнакомые растения. Если придется убить, то лучше ножом бить в горло и не думать слишком долго. Просто перережь сонную артерию. Задушить парня, который сильнее тебя, ты не сможешь, но можешь ударить ногой по почкам, чтобы он не мог активно сопротивляться, потом добей ножом, — говорит Итан так, будто мы снова в больнице и он отдает мне распоряжения. — Тебя злит, что я вызвалась? Да почему меня волнует это? Я сделала это не просто так, какое мне дело до его чувств? — Мне все равно. Но Мону ты расстроила, твоя смерть может уничтожить ее. Хотя ты слишком эгоистична и безответственна, чтобы думать об этом, — хлестко отвечает он. — Ну, будь рядом, чтобы утешить ее. Может, это твой шанс, чтобы наконец-то понравиться ей и перестать бегать за ней, как послушная собака, — едко говорю я и тут же жалею об этом. Нет-нет! Что я сделала… Итан бледнеет и, поджав губы, стремительно уходит. Я прижимаю ладони к губам. Лучше бы я молчала, лучше бы никогда не могла говорить… Теперь он будет ненавидеть меня. До самой моей смерти! Возможно, скорой. От этого в груди становится больно, и я медленно выдыхаю.       В вагон я захожу вместе с Люком. При виде еды на столе рот наполняется слюной, а глаза разбегаются. Жареная курица, запеченная картошка, кексы и пончики с глазурью, графины с самыми разными соками. Большинство из представленных здесь блюд я видела только по телевизору, когда показывали Капитолий, поэтому я плюхаюсь в кресло и хватаю с тарелки розовый капкейк с разноцветной посыпкой и откусываю большой кусок. Внутри оказывается вишневая начинка, и я прикрываю глаза от удовольствия. Ладно, наверное, это знак, что я все сделала правильно. Кто-то назовет меня циничной, легкомысленной или, может, даже жестокой, ведь единственное, что меня волнует в предстоящих Играх — возможность моей смерти и, как следствие, горе моей семьи. Пусть так. Мне нет дела до мнения других, но я сделала рискованный шаг, поставила на кон свою судьбу и должна победить. Я должна пережить профи, справиться с теми, кто намного сильнее меня, не сломаться в сложных условиях и очаровать капитолийскую публику. Дело за малым — понять, как все это провернуть. — Зачем ты вызвалась? Хотела показать, что чего-то стоишь? Или заставить парня поволноваться? Хотя у такой замухрышки не может быть парня, — ухмыляется Люк, вырывая меня из размышлений. — Захотела и вызвалась, тебе-то что? Считай, что ту девчонку пожалела. Или что захотела самостоятельно определить свою судьбу, а не полагаться на волю случая. Этот парень действует мне на нервы. Сам он… Ну ладно, допустим, он очень даже ничего и это может привлечь капитолиек, падких на симпатичных мальчиков. Но он все равно мерзкий идиот. Я отворачиваюсь, сочтя еду более интересной и стоящей внимания. От обилия запахов кружится голова. Я раздумываю над тем, что попробовать первым, когда открывается дверь и на пороге показываются Вуф и Сесилия. Вуф Казино — старый и коренастый мужчина с седыми волосами и оттопыренными ушами. Он еле передвигает ноги и всегда щурит глаза, чтобы разглядеть собеседника. Сесилия Санчез же молодая и очень даже красивая женщина, бледная, черноволосая, с большими голубыми глазами. Кажется, она живет нормальной жизнью, даже вышла замуж в прошлом году, об этом говорили по телевизору, церемония прошла в Капитолии. Но взгляд у нее пустой, а на лице всегда странное, потерянное выражение. Они садятся рядом с нами и рассматривают нас с некоторым удивлением, будто не понимают, откуда мы здесь взялись и где вообще это «здесь». — Как вас зовут? — спрашивает Сесилия. — И сколько вам лет? — Я Люк. Мне восемнадцать. — Карла, — говорю я. — Шестнадцать. Вуф вопросительно смотрит на Сесилию, и она громко повторяет ему наши имена и возрасты. Люк же ухмыляется и поворачивает ко мне голову. — Карла… — тянет он, будто впервые слышит это имя. — Чем твои родители думали, когда называли тебя? — Предполагаю, что головой. А что? Хочешь начать думать и пытаешься аккуратно узнать, как это делается? — Считаешь себя очень остроумной? Мне просто кажется это имя очень… тупым. — Тупой здесь только ты, — любезно отвечаю я. Сесилия терпеливо или, скорее, равнодушно ждет, пока мы закончим, затем сообщает: — Уже утром мы будем в Капитолии. Сейчас у вас есть время пообщаться, если захотите, или просто привыкнуть к своему новому положению, принять тот факт, что обратно в лучшем случае вернется один из вас, в худшем — никто. Когда мы остановимся на дозаправку, можете выйти и прогуляться, возможно, это ваша последняя возможность спокойно подышать воздухом. Они с Вуфом поднимаются и собираются уйти, но Люк хватает Сесилию за руку и, игнорируя ее недовольство, спрашивает: — Уйдете? Не расскажете нам, что делать, чтобы победить? — У меня нет формулы, если ты об этом. Постарайся не умереть на Арене, вот и все, что я могу сказать. Ух ты! Отличный совет. Эти ребята бесполезны, все понятно. Я хватаю жареную курицу и отправляю кусочек себе в рот. Интересно, если буду хорошо питаться, перестану походить на скелет за неделю подготовки? Было бы хорошо поправиться настолько, чтобы одежда на интервью у Цезаря нормально сидела на мне, а не висела, как на палке. Люк смотрит на меня почти с отвращением, но я игнорирую его. Тогда он не выдерживает: — Так уверена в своей победе, что можешь преспокойно есть, будто ничего не происходит? — Да, — коротко отвечаю я и возвращаюсь к курице. Люк громко раздраженно цокает и уходит, оставив меня в одиночестве. Отлично!       После ужина поезд останавливается на дозаправку. Решив воспользоваться советом Сесилии, я спрыгиваю на землю и оглядываюсь. Несмотря на довольно поздний час, на улице светло, небо на горизонте окрашено в ярко-розовый, почти красный цвет, а пушистые облака, пронизанные лучами закатного солнца, кажутся золотыми. Воздух здесь особенный: влажный, теплый и пахнущий солью. Ветер доносит до слуха резкие громкие крики птиц, колышет ветви пальм. Я подхожу к деревьям ближе, провожу пальцами по их причудливой коре. Где мы? Неужели рядом с Четвертым Дистриктом? Я опускаюсь на землю и закрываю глаза. За границами родного Дистрикта все иначе. Словно попала в другой мир. А когда окажусь в Капитолии… Я достаю блокнот и листаю страницы. Эскизы платьев, туфель, комбинезонов, мужских костюмов, сумок. Мне никогда особо не нравилась капитолийская мода. Безвкусная, чрезмерная во всем, выглядящая как насмешка над нашей серой жизнью. С десяти лет работая со швейной машинкой, я сшила сотни одинаковых комбинезонов для нас и для миротворцев. У меня никогда не было права создать что-то особенное, красивое, что могло бы стать не просто одеждой, но отражением моих чувств, мыслей, но там, в Капитолии, это ведь может и измениться. — Пора идти, — слышу я громкий голос Вуфа. Когда он успел подойти? Если и на Арене буду ворон считать, меня убьют раньше, чем я успею это понять. Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь и спрашиваю, чтобы подтвердить свою догадку: — Мы где-то рядом с Четверым Дистриктом? Он морщится, показывая, что не расслышал, и мне приходится повторить вопрос еще раз, но уже громче. — Да, мы уже его проехали, — говорит Вуф. — Но до воды далеко… Если выживешь, то когда-нибудь сможешь увидеть, как солнечные лучи отражаются в волнах. Звучит как-то слишком уж возвышенно и романтично, но я улыбаюсь. Странно слышать что-то подобное от человека вроде Вуфа, хотя я его вообще не знаю, так что чему тут удивляться?       Ночью мне не спится, я смотрю на темные деревья, проносящиеся за окном, думаю о Моне и маме, глажу темный камень кольца. Это любимое украшение моей сестры, она отдала за него кучу денег, так что я обязана сохранить его. Надеюсь, маме не станет хуже к моменту окончания Игр, надеюсь, я выживу и успею помочь ей. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и заставляю себя перестать мечтать о своем доме, о возможностях, которые появятся после победы. Вырваться из того душного, тесного мирка, в котором живу я и моя семья… Я хочу этого. Мне все равно, что двадцать три трибута умрут, такова жизнь. Сколько раз я ходила на казни? Сколько раз видела их на экране? Сколько лет длилась война? Сколько лет уже устраиваются Игры? Сколько людей умирают от голода и болезней каждый день? Таков закон жизни. Выживает сильнейший, умнейший или хитрейший. Выживают те, кто в чем-то лучше других, но о высоких моральных качествах речи не идет. Главная проблема в том, что мне никогда не удавалось завоевать чьи-то сердца, а сейчас от этого зависит моя жизнь. Что мне сделать, чтобы понравиться? Поразить? Я должна найти в себе что-то такое, что можно будет использовать, чтобы выделиться… Вот только что это?       В столовую я прихожу первая. На столе снова множество графинов и тарелок с самыми разными напитками и блюдами. В стеклянной чашке лежит ярко-оранжевое желе. Оно прохладное, но на вкус какое-то… никакое. С легким разочарованием я отставляю его в сторону и беру булочку с клубничной начинкой. Сладкое тесто тает во рту, яркий вкус ягод заставляет зажмуриться от удовольствия. Закончив с завтраком, я поворачиваюсь к окну. Мы едем по длинному мосту, вода внизу темно-синяя. Мы все ближе к Капитолию, и от этого сердце начинает биться чаще, а страх покалывает кончики пальцев. Люк приходит вместе с менторами. Он выглядит бледным и хмурым, ни тени вчерашнего самодовольства. Он явно боится, и тот факт, что уже совсем скоро мы выйдем из поезда на конечной, заставляет его сильно нервничать. Бедняжка. Мне удается скрыть ухмылку. Спустя примерно полчаса поезд начинает замедляться. На станции уже собралась огромная толпа, от ярких платьев и париков начинает рябить в глазах. Люди тянутся к нам, едва не падая за заграждения, словно обезумевшие. Я машу им рукой и улыбаюсь, слыша их восторженные вопли. Да эти ребята больные на голову, это точно.       Когда мы выходим из поезда, нас быстро впихивают в машину и везут к центру, где мы проведем ближайшую неделю. Прежде всего мы должны побывать на приветственной церемонии, поэтому нас отправляют на нижний этаж, чтобы нами занялись стилисты. В комнате, куда меня привели, все белое. От этого становится как-то тревожно и неприятно. Белые лампы, потолок, пол, стены, простыня. Даже я сама какая-то белая. Я сижу на высокой кушетке, болтая ногой. До этого три помощника стилиста долго мыли меня, терли жесткой щеткой, убирали волосы по всему телу и жаловались на свою тяжелую судьбу. Они были похожи на бестолковых пестрых попугайчиков: сначала казались забавными, потом начали раздражать. К моменту, когда мне захотелось убить их, они объявили, что закончили, и ушли. Повезло им. Закатив глаза, я откидываю голову. Ну сколько еще ждать?! Словно прочитав мои мысли, в комнату входит высокая стройная девушка с пышной грудью и бедрами. Талия у нее при этом такая тонкая, будто вот-вот переломится. Кожа у нее бледно-голубая, губы слишком уж пухлые, а фиолетовые ресницы достают почти до середины лба. Я с настороженностью смотрю на ее длинные и похожие на лезвия ногти, разглядываю густые красные волосы. И что у них за страсть к таким ярким оттенкам? Будто они боятся, что если будут более сдержанными, то земля с небом поменяются местами. — Приветииик! — тянет стилистка. — Я Элайя, готова к волшебству? — К волшебству? Элайя только загадочно улыбается и принимается вихрем носиться вокруг меня, заставляя поворачиваться то в одну, то в другую сторону. Она нещадно дергает мои волосы, покрывает кожу серебристым кремом и застегивает на мне облегающее платье цвета металлика. Хлопнув в ладоши, отходит в сторону, давая мне посмотреть на себя в зеркало. На голове у меня какой-то ужас: черные пряди, жесткие от лака, торчат в разные стороны, и, кажется, единственный способ избавиться от этого — побриться налысо. Сама я вся блестящая и похожа на дуру, упавшую в чан с серебром. — По-моему, превосходно! — восклицает Элайя, а я смотрю на нее с сомнением. Может, она слепая? — Прости, что это значит? — Иголка с ниткой! Восьмой известен своими фабриками, так что я придумала такой наряд! Здорово? Ладно, может, в этом и есть какой-то смысл, но мне он недоступен. И вообще, главное, чтобы спонсорам нравилось. Так что я киваю и выхожу из комнаты.       Наша колесница тоже серебристая и запряжена белыми лошадьми. Я осторожно подхожу к пофыркивающим животным и с некоторой опаской протягиваю руку, глажу бархатный нос первой кобылы. Лошадь вздыхает, обдавая ладонь теплым дыханием. Я рассматриваю их гривы, заплетенные в мелкие косички, заглядываю в большие и грустные темные глаза. Они всю жизнь провели в Капитолии, каждый год тянут колесницы с трибутами, обреченными на смерть. Вторая лошадь утыкается мордой мне в плечо, и я глажу ее за ушами, совсем перестав их бояться. Они помахивают пышными хвостами и шевелят губами, словно требуя лакомства, но мне нечего им предложить. Я оглядываюсь, рассматривая других трибутов. Все одеты так же нелепо, как и я. Разве что Первый и Второй Дистрикт выглядят симпатично, ну и Четвертый неплох. Профи всегда выглядят лучше всех. Это раздражает. Я наклоняю голову набок, заметив парня у колесницы Четвертого Дистрикта. На нем белая полурасстегнутая рубашка, контрастирующая с загорелой кожей, и темные брюки, волосы небрежно растрепаны. Он протягивает руку к лошади, и та что-то берет с его ладони, благодарно тряхнув головой. Я знаю этого парня. Финник Одэйр. Победил два года назад, когда ему было всего четырнадцать, а теперь, видимо, стал ментором. Интересно, он волнуется? От него зависят жизни его трибутов. — Что, влюбилась? — раздается рядом голос Люка. На нем серебристый костюм, волосы торчат в разные стороны. Прямо как у меня. Я замечаю, что он не подходит к лошадям слишком близко и сглатывает всякий раз, как они взмахивают хвостами или дергают головами. — В кого? — В Финника. Любуйся им, пока можешь. Скорее всего больше его никогда не увидишь. — Что это я слышу в твоем голосе? — усмехаюсь я. — Неужели ревнуешь? Не стоит, у тебя все равно нет шансов. Даже под слоем краски видно, как краснеют его щеки от возмущения и злости. Он открывает рот, чтобы выдать что-нибудь оскорбительное, но его перебивает подошедшая Сесилия: — Пора. Забирайтесь в колесницу и улыбайтесь. Вот и все наставления. Мы ждем своей очереди, потом лошади трогаются с места, и я взмахиваю рукой, чтобы не упасть. Хорошо, что камерам нас пока не видно. К моменту, когда мы выходим на дорожку, я уже стою ровно и улыбаюсь самой широкой улыбкой из всех, что только смогла натянуть. С притворной радостью я машу зрителям на трибунах и едва не морщусь от их воплей. Мы останавливаемся на широкой площадке, перед нами стоит сам президент Сноу, и при виде него по коже бегут мурашки. Он просто желает нам счастливых Голодных Игр и ни на ком не задерживает взгляда, но мне становится не по себе. Во что я ввязалась? Теперь я уже не столь уверена, что смогу вернуться домой. Я идиотка, это ведь все по-настоящему… Когда мы сходим с колесницы, к нам подбегает Мирая, за ней следуют наши менторы. Все они что-то говорят, но я едва их слушаю, разглядываю остальных, пытаясь понять, кого стоит больше всех опасаться на Арене. Невольно снова задерживаю внимание на Финнике, который ободряюще похлопывает парня-трибута по плечу, пока его напарница, седая миловидная старушка, кивает в такт его словам. Словно почувствовав, что я смотрю на него, Финник оборачивается и сталкивается со мной взглядом. Его губы изгибаются в усмешке, а потом Люк толкает меня в бок. — Хватит пялиться на него. Пошли! Все вместе мы заходим в лифт, и его двери отсекают нас от шума и суеты.