Корабли погибают в шторм

      Пощада, сочувствие, прощение — мне чужды. Не благоразумие.

      Карла       Я резко отклоняюсь назад, и тупой меч проносится прямо над моей головой. Но радость не длится долго, потому что уже в следующий миг я оказываюсь лежащей на полу. Со стоном закрываю лицо руками, а потом раздвигаю пальцы, чтобы посмотреть на тренера. Его темная кожа сияет, на лице красуется белоснежная улыбка. Он поигрывает мечом, из-за чего его крепкие мышцы, обтянутые футболкой, напрягаются. Стоит ли отмечать, что он, по всей видимости, совершенно не устал? А я вот не уверена, что когда-нибудь смогу встать. Руки и ноги тяжелые, одежда пропиталась потом настолько, что хоть выжимай — получишь целый океан. Я в жизни столько не двигалась, не бегала и, уж конечно, не дралась, сколько за эти три дня. Каждая мышца болит и пылает огнем. О чем я только думала? Очевидно же, что я и до Арены не доживу. — Еще раз? — спрашиваю я, с трудом собирая себя в кучу и поднимаясь на ноги. — Нет, — усмехается капитолиец. — Побереги силы для завтрашнего дня. Ты неплохо учишься, ты упрямая… Может, тебе поможет это продержаться хотя бы пару дней. Удачи. Это напутствие, небрежно брошенное из жалости, сразу приводит меня в чувства. Я вскидываю подбородок и скрещиваю руки на груди, сжимая при этом ладони в кулаки. Хочется сказать этому идиоту, что он не просто идиот, а напыщенный болван, но я сдерживаю этот порыв. Нет, это не поможет. Что мне это даст? Еще один пренебрежительный взгляд? Нет уж, спасибо, сыта по горло. Я медленно выдыхаю и успокаиваюсь. Я знала, на что шла, поэтому не позволю сбить меня с пути. Я должна победить любой ценой и сделаю это. Не дам ублюдкам меня растоптать. Я повторяю это, словно мантру, чтобы не забыть, не поддаться страху.       До конца тренировочного дня остается примерно полчаса. Решив, что хватит с меня мечей, стен для скалолазания, канатов и прочего, я ухожу в уголок с веревками и узлами. Устроившись на мягких прохладных матах, беру в руки одну из веревок. Она скользит между моими пальцами, подчиняясь моим желаниям, складывается так, как мне нужно. Мне нравится ощущение ее теплой шероховатости, оно успокаивает. Я думаю о том, что нитки и иголки мне под силу, ножом я могу сделать любой надрез и знаю, куда лучше всего бить, чтобы крови было побольше. Но вот сражаться на мечах, стрелять из лука, метать ножи — это мне не под силу. Точнее, у меня не было времени, чтобы осилить это. Три дня — просто смешно. Ну ладно, ладно. Подумаешь! Зато я могу зашить любую рану, кто еще здесь сможет таким похвастаться? — И что это такое? Бесполезная трата времени, — слышу я голос за своей спиной. Оборачиваюсь. Женщина, обучающая разным видам узлов, презрительно кривит губы. Веревка в моих руках сложилась в цветок, что-то вроде лотоса. — Завистники всегда так говорят. Это ведь не просто узелочки завязывать, где каждый дурак справится, — насмешливо отвечаю я. — Я обучаю тому, что точно может спасти жизнь на Арене! — возмущается она, выкатив глаза так сильно, что кажется, будто они сейчас выпадут из глазниц и поскачут по полу, как маленькие скользкие мячики. — Откуда Вам знать? — спрашиваю я, а про себя добавляю: — Ты же там никогда не была, сучка крашеная. Готова поспорить, она бы не продержалась там ни дня. Да и никто из этих не продержался бы. Отложив веревку, я встаю и потягиваюсь. Два дня, и узнаем, сколько продержусь я сама.       Стоит мне войти в столовую, как от ароматов начинает кружиться голова. В центре стола на огромном блюде на подушке из свежих овощей и листьев салата лежит запеченная утка. На хрустальных вазочках расположились виноград, яблоки и апельсины. В глубоких мисках дымится горячий суп, на деревянных подставках — жареное мясо и запеченный картофель. В креманках что-то вроде шоколадно-вишневого десерта с густым белым кремом сверху, пока сложно сказать точно, нужно попробовать. Настроение у меня сразу улучшается, абсолютно довольная я занимаю свое место. Протягиваю руку и наливаю в стакан яблочный сок, вкус у него яркий, с приятной кислинкой. Как будто пьешь солнечные лучи. Я фыркаю от этой глупой метафоры, а потом еще раз, но уже из-за того, что, оказывается, знаю такие слова как «метафора». Я стараюсь сосредоточится на том, что действительно важно. Как завтра мне покорить распорядителей, если я ничего не умею? По крайней мере, ничего эффектного. Нет, конечно, я могу очень быстро и кроваво перерезать кому-нибудь из них горло, но сомневаюсь, что это приблизит меня к победе. В столовую входит Люк, а за ним следуют менторы. Они часто появляются все вместе, и я уверена, что Люк делает это специально. Надеется, что если будет мелькать у них перед глазами, то они расщедрятся и отсыпят немного мудрых советов. Но эти надежды тщетны, ни черта они не знают. Людям из дальних дистриктов просто везет выжить, дело здесь не в их навыках, а в удачном стечении обстоятельств. Не всегда, конечно, но чаще всего. Люк садится напротив меня, и я скольжу взглядом по его лицу. Если бы не мерзкий характер, отражавшийся в изгибе губ, во взгляде и даже на форме носа, его можно было бы признать почти волнующе красивым, насколько вообще может быть красивым парень из Восьмого. Я вспоминаю тех, с кем училась в одном классе или работала за соседним столом. Кажется, все, кроме Итана и Моны, были выцветшие и серые, как и весь наш дистрикт, скрюченные и мятые, словно льняная ткань, которую сперва скомкали и забыли под кучей одежды, а потом попытались расправить. Интересно, что будет показывать Люк? В отличие от меня, он довольно крепкий и не держится особняком, а пытается прибиться к профи. Кажется, довольно успешно. — Чего вылупилась? — резко спрашивает он, и я поднимаю бровь, только сейчас понимая, что все это время пристально смотрела на него. — Что, боишься, что влюбилась и глаз отвести не могу? — хмыкаю я. — Конечно. Что может быть страшнее, чем влюбленная в тебя страхолюдина? О, да он из кожи вон лезет, чтобы зацепить меня побольнее. Очень забавно. — На твоем месте я бы радовалась, на тебя только страхолюдина какая-нибудь несчастная и посмотрит, — пожимаю я плечами. — Прекратите, — неожиданно говорит Сесилия. Обычно она сидит с отсутствующим видом и не просто не обрывает наши перепалки, а даже не замечает их. Вуф тоже ничего не слышит, пусть и по другим причинам. — Подумайте о завтрашнем показе. Какие у вас есть идеи? — Мне не нужно думать, я сильный, этого хватит. А ты, Страшила, если думаешь, что тебе поставят баллы за красивые глаза, то и не надейся. Я снова хмыкаю, но как-то невесело. Изнутри меня начинает подъедать червь сомнения. Игры — это не прогулка на свежем воздухе. И если я смогу убить кого-то, значит, кто-то сможет убить и меня. Я вспоминаю пронизывающий ветер и бесцветное небо, темно-серые здания и стерильный запах больницы, передергиваю плечами. У меня до Игр была не жизнь, существование. Это ведь мой шанс вырваться и вытащить семью. Я должна вцепиться в него зубами. Плевать на показы, они не определяют исход Игр. У меня есть интервью, а потом и сама Арена. Я улыбаюсь, чтобы показать всем, что я уверена в себе на все тысячу процентов. Притворяйся, пока не поверишь сам. Всегда работает. — У меня есть план. Он либо сработает, либо нет, так что переживать нечего. Сесилия смотрит на меня как на полную дуру, а Люк откровенно злорадствует, на его лице расползается такая широкая ухмылка, что я начинаю опасаться, как бы у него рот не порвался и щеки не лопнули. — Кто не был идеалистом в шестнадцать, у того нет сердца. Кто идеалист в сорок, тот идиот, — вдруг говорит Вуф. И эта фраза, сказанная невпопад, вселяет в меня уверенность и спокойствие.       Несколько часов, пока все не улягутся, я слоняюсь по комнате, потом хватаюсь за тетрадь и принимаюсь за эскиз брючного костюма. В распоряжении у меня только простой карандаш, но в воображении я представляю переливающуюся изумрудную ткань. Или темно-синий будет смотреться лучше? Меня так захватывает процесс, что стук в дверь заставляет меня вздрогнуть и подскочить. Быстро поправив помявшуюся от сидения на подоконнике одежду, я выглядываю в коридор. Элайя нетерпеливо машет мне рукой и отдает темную накидку. Глупость, конечно, но так даже веселее. Я надеваю капюшон, теперь мое лицо скрыто в тени. Мы выходим из апартаментов и спускаемся в мастерскую. Мое сердце замирает, словно в первый раз. Здесь просторно, стол широкий, а на нем — сияющая швейная машинка. Это просто сказочно место. — Давай, не так много времени, — говорит Элайя. Я глажу почти готовый наряд с такой нежностью, с какой не каждая мать прикасается к своему ребенку. Ткань такая мягкая, такая прекрасная, что хочется плакать от восторга. Но на это нет времени. Осталось несколько штрихов, и все будет готово. Элайя садится в кресло в углу и берет глянцевый журнал, а я же включаю машинку. Это еще одна причина не жалеть о том, что вызвалась добровольцем. В Восьмом я бы никогда не смогла работать с такими тканями, с таким оборудованием. И никто не позволил бы мне придумывать дизайн и воплощать идею в жизнь. Я бросаю короткий взгляд на Элайю. Я упросила ее дать мне самой сшить костюм для интервью еще в первый день. — Одежда уже готова! И неужели ты хочешь успеть за три дня? — спросила она тогда. — За три ночи, — поправила я. — Пожалуйста. Если я смогу победить, ты сошьешь мне наряд победителя, а потом только представь, сколько людей захочет одеваться у тебя. И еще у меня есть эскизы. Им далеко до твоих, но ты сможешь использовать их, когда заказов станет так много, что придумывать дизайны будет некогда. Это сработало. Это мой шанс. Чем может заинтересовать девчонка из дальнего дистрикта? Из дистрикта, где день и ночь шьют одинаковую одежду из грубой ткани. Я вдеваю нитку в иголку. Последние штрихи — самые сложные, самые муторные. Но без них все остальное будет незначительным, незавершенным. Это должен быть лучший наряд в моей жизни. От него зависит моя жизнь. Уже перед самым рассветом я выпрямляюсь. Спина затекла, шея стала деревянной. Глаза горят от того, что меня ужасно клонит в сон. Я надеваю готовое платье на манекен. Делаю все осторожно, чтобы не помять только что выглаженную ткань. Черный вверх из плотной ткани, золотые эполеты на плечах, вышитые золотыми нитями узоры, к груди приколоты броши, напоминающие медали, которыми награждали во время войны. Верх платья, сделанный под парадный мундир — насмешка, прикрытая смиренным почтением. Подол — произведение искусства. Юбка длинная, стелющаяся по полу, и пышная, ярко-розовый, почти красный, выбивается из черного, словно буйство гламура. Капитолийская яркость среди мрачности дистриктов. Розовая ткань сверкает, если на нее падает свет. Как будто реки крови посыпали глиттером. Обувь — тяжелые ботинки на высокой платформе, единственный аксессуар, кроме кольца Моны, — золотой лавровый венец. Символ победы. Я удовлетворенно вздыхаю. — Элайя, — зову я. Она просыпается и поднимает журнал, выскользнувший из пальцев и упавший на пол. Только потом устремляет взгляд на платье и застывает, открыв рот. — Это… — она вскакивает. — Это невероятно! Нет, я бы, конечно, сделала бы лучше, — пытается она придать голосу высокомерных ноток, но потом встряхивает руками. — Нет, это просто охренеть! Это самое талантливое, что я видела! Она срывается на крик и хлопает в ладоши, а я смеюсь. — Спасибо. И за возможность тоже, — говорю я. Элайя энергично кивает. — Не забудь, эскизы ты должна мне отдать. Таков уговор. Я про это помню. — Да. А, еще кое-что. Нужно будет покрасить ногти в бордовый и макияж сделать подходящий. На губы — темно-красную помаду, румяна поярче, розовые тени под цвет подола… — Розовые по краям, прямо до висков, а сами веки сделать черными и с серебристыми стрелками, чтобы глаза казались больше, — подхватывает Элайя. Она даже пританцовывает, а потом вдруг подпрыгивает, как ужаленная. — Уже скоро будет подъем! Живо возвращайся! И, всучив мне накидку, выталкивает из мастерской.

***

      Утром Мирая будит меня пинком ногой в дверь. Когда она не на сцене, она просто невыносима. Злая, раздражительная и вечно всем недовольная. Уж лучше бы она всегда прикидывалась дурочкой. Скривившись, я вытряхиваю себя из постели и надеваю заранее приготовленную одежду — простой черный комбинезон на молнии. Морщусь от боли в мышцах, встряхиваю конечностями, но не помогает. Больше всего хочется упасть обратно и уснуть. Лучше бы вообще не ложилась, от двух часов сна только хуже. Умываюсь настолько ледяной водой, что аж в костях отдается, становится немного легче. В столовой пахнет кофе и блинами. Я делаю глоток горячего горького напитка и морщусь. Редкостная гадость. Как капитолийцы хлещут его, как будто это вода? Брр. Тем не менее сон окончательно отступает, и я чувствую, что снова готова бороться. — Выглядишь как этот вымерший медведь… Ну этот… белый с черным, — насмешливо говорит Люк. Я пожимаю плечами. Понятия не имею, о чем он. Сесилия и Вуф негромко переговариваются. Сесилии для этого приходится почти прижиматься губами к уху Вуфа, чтобы он что-нибудь услышал. — В общем. Ведите себя естественно, уверенно. Постарайтесь показать все, на что способны, но не паникуйте, — объявила Сесилия. Я поднимаю брови. И об этом они так долго шептались?! Уму не постижимо. Люк криво улыбается и так сильно сжимает вилку, что у него белеют костяшки. Он явно просто в ужасе.       Спустя полчаса приходит Мирая. На ней блестящий серебристый костюм, розово-зеленые волосы собраны в какую-то очень сложную прическу, похожую на уродливый торт. Она едва удостаивает нас взглядом и, пренебрежительно махнув рукой, призывает нас следовать за ней. Стоит нам войти в лифт, как недовольство исчезает с ее лица, и губы растягиваются в легкомысленно-добродушную улыбочку. Я морщусь и поднимаю взгляд к линии, где перечислены номера этажей. Красная светящаяся точка стремительно перескакивает с восьмого на седьмой, потом на шестой и так далее, пока мы не оказываемся на минус первом этаже. В коридоре прохладно и серо, мы идем за Мираей, и наши шаги эхом отражаются от стен. От этого ощущения гнетущей пустоты становится тревожно и сердце начинает стучать где-то в горле. Я повожу плечами, тщетно пытаясь сбросить напряжение. Мирая толкает тяжелые двери, а я замечаю еще одну пару трибутов, направляющихся в нашу сторону. Кажется, Шестой. Не уверена. — Постарайтесь, — щебечет Мирая, а я мысленно добавляю окончание фразы, повисшее в воздухе: «…не облажаться». Трибуты сидят на скамьях, профи переговариваются и даже смеются, остальные сидят молча. Я мельком смотрю на лица других, но все они кажутся мне одинаковыми. Я их не запоминаю, не различаю. Не знаю ни одного имени. Нет, ладно, я могу назвать профи. Первый — Спаркл и Айса. Второй — Каин и Марла. Четвертый — Лоран и Рикки. Я смотрю на них мгновение, но не вижу людей. Только препятствие на пути к выживанию и лучшей жизни. Люк направляется к ним, они скалятся, словно дикие звери, почуявшие запах крови. — Привет, красавчик, — говорит Марла. — Готов поразить распорядителей? — подхватывает Лоран. — О, что, если ему поставят двенадцать? — это уже Айса. — О, за эти прекрасные глазки я бы поставила, — смех Рикки резкий и пронзительный. — У нас появился конкурент? — Каин вскидывает руку и прижимает ее к сердцу. Люк смеется, будто не понимает, что они лишь насмехаются над ним. Но я не сомневаюсь, что все он прекрасно осознает. Выставляет себя жалким. Но чего ради? Хочет попасть в лагерь тех, кто перережет глотку во сне? Впрочем, здесь любой так готов поступить. — Никакой конкуренции! Мы ведь в одной лодке, да? — Люк подмигивает ребятам из Четвертого. — И что это за лодка? Готовящаяся пойти ко дну? Вы знаете, что лузерство заразно? — громко спрашивает Спаркл. — Плавать-то хоть умеешь, пряльщик? — буквально выплевывает Марла под гогот остальных. Люк вытирает щеку и невозмутимо улыбается. Я отворачиваюсь и перестаю слушать. Прижимаюсь спиной к прохладной стене. Ждать не так уж долго приходится: совсем скоро вызывают Спаркла. У каждого трибута есть не больше десяти минут на показ своих талантов. Но дело идет быстрее, намного быстрее. Я не успеваю заметить, как уже вызывают Люка. Я следующая. Удивительно, но я не испытываю страха. Я спокойна, даже слишком. Как будто все мои нервы обмотали толстым слоем ваты и теперь по ним не могут пройти никакие импульсы. — Карла Глайд. Дистрикт Восемь, — объявляет механический голос. Я поднимаюсь и иду к дверям. Так и не знаю, что буду показывать. Может, сжалятся и накинут пару баллов? Интересно, а кому-нибудь ставили ноль? Распорядители сидят за заставленным всякими блюдами столом. В центре — огромная тарелка с крупно нарезанным мясом, политым каким-то густым соусом. Нужно перестать разглядывать еду. Но я так хочу есть! Я вздыхаю и представляюсь. — Карла Глайд. Восьмой. Голос звучит пресно. А вот жареная курица наверняка очень сочная и хрустящая. А вино — терпкое и с легкой кислинкой… Приди в себя, Карла! Главный распорядитель, Командор Уоттон… Кто называет ребенка Командором?! В общем, он подается вперед и слегка улыбается, призывая начинать. Лицо у него узкое, губы тонкие, а пиджак ярко-красный. Я встряхиваю головой и оглядываю зал. Лук и стрелы. Не помню, чтобы хоть раз кто-то был на Арене, кто умел бы нормально стрелять. Мир перевернется, если такой появится. Ножи, топоры, мечи, выступы для скалолазания, краски, бинты. Я почти с раздражением хватаю веревку и сажусь на пол. Принимаюсь вязать из нее петли и узлы. Интересно, а Арена будет какой? Влезть бы этому Командору в голову и узнать! Увы, я даже с топором не справлюсь, какая уж тут голова. В больнице иногда делали лоботомию тем, кто не умел держать язык за зубами. Слишком, чтобы просто вырвать этот болтливый орган, но недостаточно, чтобы повесить на площади. Говорили, что это благо. Что это поможет избавиться от лишних мыслей, от злобы, от ненависти. Привозили людей даже из других дистриктов. Операцию делали в подвале, пациента пристегивали к креслу ремнями, потом через глаз достигали мозга и отделяли лобные доли, мешающие ему быть достойным жителем Панема. Я поджимаю губы, вспоминая, как потом пациентов тащили по коридору в палату, мычание вместо слов, взгляд, лишенный осознанности. Да, они больше не злились, они были свободны от эмоций. И свободны от разума, от движения, от речи, от жизни. Я бросаю взгляд на Командора. Видел ли он когда-нибудь, как проводят лоботомию? — Что это такое? — спрашивает капитолийка в бледно-желтом. — Роза. Из веревки, — уточняю я. — Как она поможет тебе выжить на Арене? — спрашивает Командор. — Никак. Но мне помогут баллы, которые вы мне поставите. Я бросаю веревку-розу, и она падает к его ногам. Он усмехается. — Идите. Я ухожу, чувствуя только желание выспаться. И поесть.       Не спрашиваю Люка о его выступлении, игнорирую внимательный и острый взгляд Мираи. Хватаю со стола круассан с шоколадом и откусываю кусок. Ну что за прелесть! Запиваю вишневым соком и жмурюсь от наслаждения. — Откуда в тебе столько прожорливости? — спрашивает Сесилия. — Раньше я ела черствый хлеб с плесенью. Для такого, — я встряхиваю круассаном, и всюду летят крошки, — у меня в желудке всегда найдется место. — И как ты выживешь на Арене, где еда — большая проблема? — вздыхает Сесилия. — Так же, как дома выживала. Еще бы пару дней, и у меня, быть может, даже грудь бы появилась, — хмыкаю я. Сесилия не смеется, только покачивает головой и теряет ко мне интерес. Доев, я отряхиваю руки и иду в гостиную. Люк развалился на диване, но по выражению лица сложно сказать, доволен он или нет. Наверное, сам еще не знает. Стрелка часов перескакивает на «12». Звучит гимн Панема, и появляется заставка шоу. Следом за ней — лица Цезаря и Клавдия Темплсмита. — Итак, посмотрим, какие же оценки получили наши трибуты. Напоминаю, двенадцать — высший балл, который получить почти невозможно, — говорит Цезарь с широкой улыбкой. — Увы, таланты трибутов засекречены, но о них мы все узнаем уже послезавтра. Он потирает ладони и опускает взгляд в листы бумаги. — Спаркл. Дистрикт 1. Девять! Клавдий громко хлопает. — Айса… Десять! Отличный результат! Я откидываюсь на спинку дивана. Профи из Второго тоже получают по десять. Ребята из Третьего — семь и четыре. Четвертый — восемь и десять. Ничего удивительного, профи собрали почти самые высокие баллы. Дальше идут тройки, пятерки, одна семерка. — Люк Эверс. Дистрикт 8. Восемь! А парень неплох! Вуф похлопывает Люка по плечу, Сесилия одаривает его тоненькой загадочной улыбкой. — Карла Глайд. Шесть баллов. Я выдыхаю, хлопаю в ладоши и встаю. Кажется, что с души камень свалился. Жаль, конечно, что у Люка на целых два балла больше, но хрен с ним. Но могли бы и побольше мне поставить. У этих козлов просто каменные сердца. — Куда ты? — кисло спрашивает Мирая. — Спать. — И даже не досмотришь? — Выше, чем у профи, ни у кого не будет. Какая тогда разница? Менторы смотрят на меня с раздражающей жалостью, а Люк противно прикусывает губу, пряча ухмылку. Он поднимается и следует за мной. Какого ему нужно? — Не расстраивайся, Страшила. Я убью тебя быстро. — Ага, доживи до этого момента сначала, — фыркаю я. — Ты постарайся дожить и не лишить меня этого удовольствия, — он вдруг хватает меня за руку и прижимает к стене. Его пальцы болезненно впиваются мне в ребра. — Я даже буду нежен. Ты знаешь, что во время агонии человек издает такие же стоны и имеет такой же взгляд, что и на пике наслаждения? Я имею в виду оргазм. Из меня словно выбивают воздух, на коже выступает пот. Не от страха, а от омерзения. — Тебе-то откуда знать? Сомневаюсь, что кто-то в здравом уме согласился бы трахаться с тобой! Я бью его коленом в пах, а затем ударяю ребром ладони по плечу, попадая по важной точке. От этого Люк скрючивается и падает к моим ногам, хрипя. Я перешагиваю через него и бросаюсь в комнату, захлопываю дверь. Меня трясет от злости, и я с трудом сдерживаю рык. Делаю вдох и выдох. Успокаиваюсь. Не позволю этому ублюдку меня растоптать. Вообще никому. — Nolite te bastardes carborundorum, — шепчу я. Сука.