Корабли погибают в шторм

Сумасшествие легче перенести, чем такую действительность.

      Финник       Мне нравятся мои трибуты. Наверное, это плохая мысль, потому что привязываться к кому-либо из них — очень и очень глупо. Я знаю, будет больно в любом случае. В одном из вариантов — вдвойне. Я уже испытал это в прошлом году, хотя тогда оба меня раздражали. Но в этих двоих есть что-то располагающее. Титус и Энни — не добровольцы и не готовились в качестве профи. В этом году желающих не нашлось. Видимо, смерть Рикки и Лорана отбила у остальных всякое желание участвовать в бойне. В общем-то судить тут не за что. Титусу восемнадцать, Энни шестнадцать. Оба они в отличном возрасте для потенциальной победы. — Чем вы занимались в Четвертом? — спрашиваю я. — Я был подмастерьем у плотника, а еще рыбачил с братом, у нас есть лодка, — отвечает Тит. Кожа у него бронзовая и обветренная, руки мозолистые и крепкие. Видно, что он много времени проводил под солнцем и за физическим трудом. На Арене это будет огромным плюсом. Я смотрю на Энни. Она теребит кончик рыжей косы. — Я работала ныряльщицей. Доставала жемчуг и моллюсков. Папа и братья делали из них украшения. Мой старший брат готовился как профи, но на Игры не попал, зато научил меня обращаться с копьем. — Это отлично, — киваю я. Как ныряльщица она должна хорошо плавать и надолго задерживать дыхание. Ее тело сможет справиться с перегрузками, а мышцы должны быть очень сильными. В этом году удача действительно на моей стороне. — Я думаю, нам стоит держаться вместе, что скажешь? — Титус улыбается Энни. Улыбка у него выходит скованной, будто к такому его рот не привык. — Да, я за. Мэгз входит в вагон с подносом. На нем четыре чашки с горячим шоколадом. Сладкий аромат заполняет пространство. Мэгз садится рядом с Энни и внимательно смотрит на нас. Ей не нужно даже говорить, чтобы расположить к себе других. Выражение лица у нее всегда такое мягкое и доброе, что невольно начинаешь доверять ей. — Любую беседу лучше подсластить, — замечает она. — Энни Креста… Помню ваш ювелирный магазинчик. Мэгз снимает с шеи жемчужное ожерелье с кулоном в виде сердечка и протягивает ей. Энни рассматривает его скользя пальцами по мелким жемчужинам. — Мне его подарили, когда мне было шестнадцать. Парень был первым красавцем, еще и с отличной лодкой. Звал меня замуж. — Ты отказалась? — спрашиваю я. — Согласилась. Но через неделю увидела, как он катает на своей лодке мою подругу. Титус фыркает, сдерживая смех. Энни слегка толкает его и отдает ожерелье Мэгз. — Он многое потерял, — говорит Энни. — Ну тут уж как знать. Она крутит жемчуг в пальцах. Я вижу в ее глазах отсветы воспоминаний о днях ее молодости, и, кажется, у нее нет сожалений. Не знаю, каково будет мне, когда в ее возрасте я оглянусь на свою жизнь. Ни семьи, ни удовлетворения, только дряблая сдувшаяся кожа на месте былых мышц. Блин, ну что за мысли? — Что ж, посмотрим, с кем вам придется провести несколько недель! — восклицает Джима — наша новая сопровождающая. Провести! Как будто они на курорт едут, а не сражаться не на жизнь, а на смерть. Не знал, что у меня аллергия на жемчуг. Иначе как объяснить внезапную вспышку раздражения и ненависти к миру? Кое-кто уж точно смог бы все объяснить. Вот сейчас увидим, как у нее с трибутами. В Первом и во Втором добровольцы. Довольно неприятно. Ну да ладно. Вполне возможно, что они просто самонадеянные идиоты. В Третьем очень активный парень и неприметная низенькая девочка лет тринадцати. Мои трибуты вышли не идеально, но и не в слезах, не шатаясь. Все хорошо в общем. В Пятом и Шестом я не вижу никого, стоящего внимания. В Седьмом трибуты устрашающего вида, вполне похожи на тех, кто будет бежать за тобой ночью с топором, предлагая поиграть в прятки или типа того. Я встряхиваю головой, выбрасывая из нее бредовые мысли. Дистрикт Восемь. Лицо девочки вытянутое, худое и белое от ужаса. Ее бьет крупная дрожь, и она несколько раз спотыкается, пока поднимается на сцену, в итоге она падает на колени и рыдает. Карла подходит к ней и что-то говорит, но истерика у девочки только усиливается. Парень крепкий, спокойный в противовес девчонке. Он неспешно поднимается, сунув руки в карманы. Он подхватывает девочку и, приобняв ее, удерживает на ногах, решительно смотрит в камеру. Азарт, появлявшийся у меня всякий раз в ожидании разрешения спора, несколько угас, а в груди появилось неприятное давящее чувство. Я машинально отмечаю внушительный рост парней из трех следующих дистриктов и невзрачность Двенадцатого. Повтор заканчивается, и теперь ведущие обсуждают будущие Игры и делают ставки на потенциальных фаворитов. Энни морщится, как будто ее тошнит от их голосов, и я выключаю звук. Титус откидывается на спинку сидения, сцепляет руки в замок и смотрит в окно. — Кажется, у вас прекрасные шансы, — пытается приободрить их Джима. — Так и есть, — соглашается Мэгз. — Победа — это сочетание ваших личностных качеств и удачи. — И какие качества помогут нам победить? — спрашивает Энни, стараясь поддержать разговор. — Те, которыми вы сумеете воспользоваться. Доверяйте себе, но будьте осторожны. И помните, что после победы жизнь продолжается. Я не сразу понимаю значение последней фразы, погруженный в собственные мысли. А потом подавляю внутреннюю дрожь.       Лошадь пофыркивает и обмахивается хвостом. Положив кубик сахара на открытую ладонь, протягиваю ей. Теплые мягкие губы щекочут кожу, пока она берет угощение. Я глажу ее по расчесанной гриве с вплетенными в нее лентами, и лошадь опускает грустные глаза. — Ты ей заговор на ухо шепчешь? Я оборачиваюсь. Карла подходит ближе. Ее пиджак металлического цвета, а наплечники на вид такие острые, что кажется, будто можно порезаться, если заденешь ее. Невольно отмечаю, что в капитолийской одежде она выглядит хорошо, уверенно. Использует их материалы и их моду как оружие, которое против них же и направляет. — Всего лишь делаю ее жизнь лучше. Могу и твою подсластить. Хочешь? — я поднимаю руку с зажатым в пальцах кубиком сахара. В ее черных, как горький кофе, глазах вспыхивают насмешливые искры. Она прищуривается и слегка напрягается, как пантера, готовая броситься на добычу. — Брось, Финник. Оставь это для своих капитолийских поклонниц. — Они никогда не смогут этого оценить, — я закидываю сахар в рот и разгрызаю. — Они не знают ни голода, ни холода. — Поэтому они такие пресные, — фыркает она. — Ладно, твои трибуты пришли. Пойду поищу своих. Надеюсь, они будут одеты не хуже. Она машет Титусу и Энни и уходит назад, к колеснице Восьмого. Я вижу, как она яростно топает ногой, а ее вопль: «Что за херня?!» — слышит, наверное, весь Панем. Ее трибуты похожи на цветастых мумий, замотанных в непонятные ткани. Отчаянно стараясь скрыть смех, я поворачиваюсь к Энни, одетой в облегающий изумрудно-чешуйчатый костюм, делающий ее похожей на русалку. Эффект мокрых волос, заколки водоросли и жемчужинки приклеенные около глаз, делают ее внешность волшебной, гипнотической. Титус в бирюзовых штанах и с голым торосом — воплощение мужественности. Его голову тоже украшают водоросли, выполненные в виде короны. — Отлично выглядите, ребята! — восклицаю я. — Точно. Энни, милая, за один твой взгляд можно утопиться, — замечает подошедшая Мэгз. — Тит… — Со мной бы ты вышла на лодке? — хмыкает он. Она смеется и берет их за руки, чтобы дать одно короткое напутствие. — Держись покрепче, чтобы не вывалиться из колесницы       Вечером я остаюсь в гостиной, пытаясь продумать стратегию. Хотя Мэгз говорит, что стоит ослабить поводья, особенно, когда управляешь не лошадью, а поездом, я просто не могу пустить все на самотек. Не могу допустить повторение прошлого года. Я несу ответственность за этих людей. Я должен постараться. Обязан. Пролистывая записи, пытаюсь предугадать, какой будет Арена. Возможно, лес. В прошлом году растительности было маловато. Или река? Или Командор, чтоб его, построит долбанный Колизей. Я закрываю лицо руками, давлю на лоб, пытаясь выдавить пульсирующую боль. — Господи… — шипит Титус. — Напугал. Чего ты здесь сидишь? Я поднимаю взгляд и откидываюсь на спинку дивана. — А ты чего здесь ходишь? Почему не спишь? — Да вот как-то не спится. Боюсь буквально жизнь проспать. Ее у меня, может, не так много осталось. — Уже поздно. Все равно ничего путного сделать не успеешь, так что наслаждайся чистыми простынями с запахом лаванды. Титус плюхается рядом и морщится. — С такими способностями к толканию мотивационных речей тебе надо было идти в гробовщики. — Ничего, кроме правды. И не так уж я и далеко. Я отмахиваюсь от этой мысли. Не надо падать в эту бездну. — Ладно, честный человек. Расскажи про жизнь в Капитолии, про жизнь победителя. Я вздыхаю. Чувствую устремленные на меня взгляды камер. Пожимаю плечами. — Много еды. Много внимания. Много тусовок. Ты катаешься, как сыр в масле. Или тебя катают. Как знать. — А потом тебя кладут в мышеловку, — ухмыляется Тит. — Чего? — Ну а какая еще судьба может быть у сыра? Он со смехом толкает меня в плечо. Как будто мы знакомы не два дня с натяжкой, а десять лет минимум. И тут до меня доходит. — Ты пил один. Командные игроки так не поступают, — говорю я с укором. — Вообще-то на Играх каждый сам за себя, но ладно. Подожди. Он уходит и возвращается с двумя стаканами с виски и двумя бутылками. Мы пьем, много пьем, и обсуждаем ловлю рыбы. Спорим из-за наживки, из-за места, из-за всего в общем. Потом он заявляет, что лучше в принципе ловить креветок. Я называю его дураком. Алкоголь бьет в голову, и я гадаю, что за бутылку он открыл. Буквы на этикетке разбегаются по-тараканьи. У него явно чутье на хорошую выпивку. — Так а что у тебя с этой девочкой? — спрашивает Тит. — С какой? Тут нет девчонок, — отвечаю я, оглядевшись. — С той. Исчерпывающий ответ. Я хмурюсь, пытаясь сообразить. Но мозг отказывается работать, и я сдаюсь. — Возле лошади, — говорит Титус и вырубается. Мне снятся лошади. Они машут хвостами, качают головами, а потом вдруг говорят: — Где твоя ответственность? Их копыта врезаются мне в грудь, земля трясется… Я распахиваю глаза. От яркого света виски пронзает иглами. Надо мной стоит недовольная Мэгз, а сам я на диване возле спящего Тита. — Финник, где твоя ответственность? Что с тобой происходит. Напился и дал напиться ему. А у него сегодня первый день тренировок. О чем ты думаешь? — спрашивает она. — Я не думаю, — признаюсь я. — Заметно. Бери себя в руки и приводи его в порядок, Финник Одэйр. С чувством вины и головной болью я встряхиваю Тита. — Вставай! Мы здорово облажались. — Мы? Ты — ментор, значит, все твоя вина, — бормочет он, прижимая пальцы к вискам. — Эй! Ты старше. И идея была твоя. Почти… — Здесь это так не работает. Холодная вода и аспирин творят чудеса. Уже через сорок минут мы сидим в столовой. Мэгз предлагает на тренировках внимательно присмотреться к другим трибутам и выбрать себе союзников. — Вы можете присоединиться к профи, — замечаю я. — Это повысит ваши шансы. — Это неплохой вариант, — соглашается Мэгз. — Но самое главное, чтобы вы могли положиться на своего союзника. Выбирайте… — она умолкает, подбирая слова, — с умом. Иначе говоря, выбирайте хорошего человека. И будьте готовы к тому, что хорошие люди в Играх не выигрывают.       Днем я встречаюсь с капитолийскими знакомыми и между делом рекламирую им моих трибутов. Потом добываю три бильярдных кия. Вечером мы «сражаемся» на этих тонких длинных палках, я показываю свои любимые приемы. Конечно, настоящее оружие было бы лучше, но обходимся тем, что имеем. И я выливаю на них столько информации… Все, что сам знаю. Тит принимает это с усмешкой, с дебильной снисходительностью. Энни же внимательно слушает. В последний вечер перед индивидуальными показами она обнимает меня, и я чувствую запах лавандового мыла. Он должен успокаивать, но как-то не работает. — Спасибо, Финник, — шепчет она. — Спокойной ночи. — Спокойной, Энни. Мэгз касается моего плеча, когда все, кроме нас, уходят спать. Она качает головой и взъерошивает мои волосы, словно я какой-то мальчишка. — Не пытайся остановить едущий поезд своей грудью, — говорит она. — Это глупо. — О чем ты, Мэгз? — Ты знаешь. Иди спать. Не заставляй беспокоиться о тебе. Я покорно киваю. Поднимаюсь и падаю в постель с тяжелым чувством, что сделал недостаточно. Сон не идет. Темнота почти полная, только слабый свет улицы пробивается через щель в шторах. Я смотрю в потолок, заставляя себя лежать на месте. В итоге не выдерживаю. Соскакиваю. Бесшумно пройдя по коридору, бросаю взгляд на часы. Четыре утра. Время тянется просто бесконечно! Я выхожу на лестничную площадку и сажусь на ступени. Прислоняюсь плечом к перилам. Нужно выдохнуть. Подумать. О чем? Боже, да я ничего не знаю. В голове звенящая пустота. И ничего больше. Погруженный в безрадостные мысли, я не сразу различаю звук чужих шагов. Кто-то бежит по лестнице. Я смотрю в полумрак пролетов и вижу темную фигуру. Не нужно быть гением, чтобы понять. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она. Ее голос сиплый после бега, дыхание сбилось. — А ты? Не говори, что и сейчас продолжаешь тренироваться. — Ну да. Зал закрыт, приходится импровизировать, — отвечает Карла, поднимаясь чуть выше и глядя на меня снизу-вверх. — Так и скажи, что не можешь заснуть. Переживаешь, что придется раскрыть мне свой секрет? — Кто бы говорил. Я хотя бы делом занимаюсь, — фыркает она и садится рядом. Мы сидим в тишине, и я чувствую себя немного лучше. Спокойнее. Дурацкое ощущение. Я как будто завишу от нее, и это бесит. И в то же время я почти смирился. Карла откидывается назад, ложась на ступеньках и закладывая руки за голову. Она бросает на меня взгляд, призывая последовать ее примеру. Я не колеблюсь. Позволяю телу расслабиться, выдыхаю. Подавляю желание взять ее за руку. Это уж слишком. — Тебе они нравятся, да? Ты ими проникся? Я поворачиваю голову, глядя на нее. Карла не смотрит на меня, но я чувствую ее внимание. — Да. Ты тоже? — Вот еще. Я просто не люблю проигрывать. Ее голос, когда она лжет, звучит чуть ниже обычного. Словно так она пытается убедить саму себя. — Ты просто в ужасе от того, что кто-то посчитает тебя хорошей? — спрашиваю я тихо. — Плевать мне на счет. Я просто не хочу разгребать всякие дурацкие претензии из-за идиотских чужих ожиданий. Я вообще не хочу, чтобы от меня чего-то ждали. Ты ведь понимаешь? Ее губы растягиваются в усмешке. О да. Я прекрасно понимаю.