Корабли погибают в шторм

Я не осуждаю пса (обыкновенно довольствуясь тем, что стучу его по голове или швыряю в него камнями), ибо считаю, что такова его природа.

      Карла       Чемодан не желает закрываться и упрямо скалит свои зубы-молнию. Поиграв с ним в гляделки и безрезультатно подергав собачку, сажусь на него сверху, но и это не помогает. Раздраженно вздохнув, откидываю крышку и наугад выбрасываю несколько вещей. Пробую снова — молния застегивается. Ну вот и собралась. Отлично. Выкинутые вещи закидываю в шкаф. Не судьба им прокатиться до Восьмого. Диадема, подаренная Командором Уоттоном, лежит на столе в маленькой плоской коробочке с откинутой крышкой, сверкая под лучами утреннего солнца, заглянувшего в панорамное окно. Прекрасные бриллианты, крупные, прозрачные. Не украшение — произведение искусства, которое досталось мне по непонятной причине. Я касаюсь диадемы кончиками пальцев и отдергиваю руку, когда раздается стук в дверь. В коридоре стоит Фелиция Дези. На ней бежевое платье до колена, юбка украшена бахромой, а ткань, расшитая стеклярусом, сверкает. Волосы ее растрепались, макияж потек. Очевидно, пришла прямо со светской тусовки, которая затянулась до утра. — Ты опоздала, — недовольно говорю я. Фелиция смеется, как припадочная. Ну капитолийка, что с нее взять? — Да брось, совсем немного. — Полтора часа. Это дохрена вообще-то. Решив не ходить вокруг да около, беру со стола диадему и протягиваю ей. Она восхищенно ахает-охает, тянется к ней. — Прелесть-то какая! Надо же сколько бриллиантов! Я захлопываю крышку, едва не прищемив Фелиции пальцы. Ну хватит лишних верещаний. — Давай деньги и забирай ее. Фелиция как-то подозрительно дергает бровями. Ой, только не снова это. Может, у нее припадок? Пожалуйста, пусть у нее будет просто припадок. — Слушай, Карла… Ага, слушаю. Вся во внимании. — Папочка сказал, что я слишком много трачу, поэтому не дал денег. Я заплачу в следующем месяце, окей? — Никакой не окей, — шиплю я. — Мне деньги сегодня нужны, нет их — проваливай. И на будущее: утром деньги — вечером стулья, вечером деньги — утром стулья. — Какие еще стулья? Ты и ими торгуешь? Не важно. Давай диадему. Я крепче сжимаю коробку и упираю свободную руку в бок, стараясь показать лицом все, что думаю о Фелиции и ей подобных. За эту неделю она уже третья такая. Пытается кинуть меня, обуть. Стерва крашеная. — Никакой тебе диадемы. Не можешь заплатить, значит, другой заплатит. Торговаться со своими кредиторами будешь. Все, пошла вон. Я подталкиваю ее к выходу без лишних церемоний, что очень ее возмущает. — Ты не имеешь права просто так меня выставить! Мы договаривались, ты должна держать свое слово! И вообще я устрою тебе такую жизнь, что никто не захочет иметь с тобой дел. — Ага, устроишь. Ты даже заплатить не можешь, так что перестань мне угрожать. Я выталкиваю ее в коридор и захлопываю дверь. Фелиция уходит, но после нее остается приторный цветочный дух и запах гнусной попытки обмана. Фу. Я открываю окно, впуская в квартиру свежий воздух. Сегодня прохладно, серо. Мелко накрапывает дождь. Но люди идут по улицам в ярких дождевиках и с разноцветными зонтами, привнося красок в унылый день. Я замечаю за собой странную вещь: часть меня торжествует в окружении цветов и странных фасонов, другая же тоскует по невзрачности Восьмого дистрикта. Кажется, на меня нападает меланхолия безделия. Слишком легкая жизнь разлагает личность. Ну вот опять. Какая гадость. Стук в дверь отвлекает меня от философских метаний. На пороге стоит Траян в бордовом костюме-тройке. Я поднимаю брови. — Ты пуговицы научился застегивать? — Еще и галстук повязал. Кстати, мимо меня сейчас пронеслась Фелиция Дези, кричащая о какой-то наглой сумасшедшей суке. Я присвистываю: — Самокритично. Ей нужно быть как-то добрее к себе, что ли. Траян протягивает мне пакет с вещами. Внутри оказываются белая блузка, красная плиссированная юбка и пиджак с эмблемой в виде глаза в треугольнике с мечом вместо зрачка. Я поднимаю недоуменный взгляд. — Это форма Академии, — поясняет Траян. — Сегодня я веду лекцию как приглашенный преподаватель. — И я пойду с тобой и сольюсь с другими студентами? — Именно. Собирайся. Класс. Я и в простенькую школу моего дистрикта-то толком не ходила, а тут целая Академия. Сложно не завидовать капитолийским отпрыскам. Их жизнь такая беззаботная. Можно учиться, искать себя, страдать от лени и думных дум. Я всего этого была лишена, как и большая часть людей из дистриктов. Лучше всего я знаю биологию и химию: учила по ночам после смен на фабрике, чтобы попасть в больницу. И уж точно я не выбирала, что мне по душе, а что нет, я просто цеплялась за любой вариант, который хотя бы на капельку улучшил мою безнадежную реальность. Я барахталась, как рыба в ведре, тщетно надеясь, что достаточное усилие решит мои проблемы. Наивно, ведь ничего не вышло. И сейчас не выходит. Так стараюсь стать кем-то, а остаюсь никем. Пусть теперь и в красной форме Академии. Завершает мой образ красный дождевик. Капюшон, накинутый на голову, скрывает лицо. Траян с любопытством рассматривает меня и кивает. — Идем навстречу знаниям, Красная Шапочка.       В его двухместной машине играет музыка из Старого мира. Она не такая быстрая, шумная и резкая, как та, которую часто слушают в Капитолии. В Восьмом песни вообще не в почете. Я морщусь, вспоминая мерный звук швейных машинок и шорох ткани. За четырнадцать часов смены каждый едва ли произносил хотя бы сотню слов. Что говорить о музыке? Самые веселые там строители, по большей части потому, что всегда имеют водку под рукой. — Ты фанат древности, — замечаю я. Он усмехается. Интересно, а что за лекцию он будет вести? Решаю не спрашивать. Все равно узнаю совсем скоро. Вместо этого смотрю в окно. Мимо проезжают другие машины, а огни светофоров отражаются в лужах на асфальте. Умытый дождем, Капитолий нравится мне больше. Кажется, что сейчас город жадно дышит чистым и влажным воздухом и не может надышаться. Мелкие капли бегут по стеклу, оставляя тонкие дорожки. Я веду по ним пальцем. Неплотный туман ползет вдоль горизонта, облизывая далекие здания и сливая низкое небо с землей. Траян паркуется, занимая сразу два места: очень нагло для такой маленькой машинки. Вместе с Траяном мы идем ко входу к Академии. Влажный асфальт скрипит под подошвой ботинок. На мраморных ступенях стоят ученики Академии. Я скольжу по ним взглядом, отмечая, что среди них не так много людей с крашеными волосами или сине-зеленой-фиолетовой кожей. Большинство выглядят вполне себе обычно. Сама Академия — огромное здание из крупного светлого камня. Крыша у нее треугольная, и в центре — тот же глаз, что и на эмблеме. Мокрые флаги Панема и Капитолия уныло свисают над входом. Толкнув массивную дверь, Траян впускает меня внутрь. В холле светло, просторно, людно. По обрывкам разговоров понимаю, что идут последние недели учебы: открытые лекции, приглашенные специалисты и финальные экзамены. Судя по всему, к новым Играм студенты будут свободны от занятий. Я с интересом рассматриваю картины и гипсовые бюсты, расставленные в коридорах. Одна крупная гипсовая фигура привлекает мое внимание: женщина с пышными кудрявыми волосами, выпученными глазами и змеей на шее. Металлическая табличка гласит: «Волумния Галл. Доктор медицины и профессор Академии». Я замечаю годы жизни. Женщина мертва уже больше пятнадцати лет. И все-таки что-то в ее образе пугает, отталкивает. Даже в гипсе она кажется чокнутой с этим своим безумным взглядом пустых белых глаз. Хотя я понятия не имею, кто она… Но она ведь капитолийка, этим все сказано. Траян открывает аудиторию, поздоровавшись с несколькими студентами, ждавшими в коридоре. Я прохожу за ним и вижу большую комнату. Кафедра преподавателя стоит в центре перед огромной зеленой доской. Для студентов — длинные ряды столов, расставленные полукругом и «лесенкой», типа того. Я поднимаюсь на самый верх, занимая место на последнем ряду. Постепенно людей становится все больше, и вот уже свободных мест почти не остается. Траян представляется и поправляет микрофон. — Итак, я знаю, что большинство из вас уже мысленно напиваются в баре и наслаждаются каникулами, а не слушают нудную лекцию. Но эта лекция и не будет нудной. По крайней мере, я на это надеюсь. Кстати, потом по ее теме вы можете написать эссе и сдать своему куратору, чтобы получить дополнительные баллы. Среди вас будущие журналисты, политики и дипломаты, а еще юристы и, может быть, писатели. Всем вам будет полезно узнать, что такое… — он поворачивается к доске и пишет крупными буквами: — «Окно Овертона». Кто-то слышал про это? — Это про то, что рамки допустимого и недопустимого можно сдвинуть, — отвечает девушка. Траян довольно хлопает в ладоши. — Верно! С помощью «окна» допустимым можно сделать что угодно. Можно влиять на людей, навязывать идеи и подтереться нормами морали. Можно убедить людей в том, что каннибализм — это хорошо и полезно, можно легализовать инцест или, например, убийство всех голубоглазых. Сегодня я вам это докажу. — Вечер перестает быть томным. Кого из голубоглазых мы съедим в конце лекции? — спрашивает светловолосый парень со второго ряда. — Рад, что слова про инцест вы пропустили мимо ушей, мистер Кэлл. Или лучше стоит испугаться? По аудитории проходятся смешки. — Ладно, никого убивать сегодня не будем, оставим это для следующей встречи. Сегодня я попытаюсь убедить вас в чем-то безобидном. Например в том, что носить штаны и юбки — это зло. Нужно избавиться от них и ходить в трусах. Студенты охают и смеются, когда Траян с невозмутимым видом снимает штаны и кидает на стул. Стоит отдать ему должное, он подготовился. Под штанами оказались спортивные шорты. И все-таки эффект он произвел, сумел всех заинтересовать. — Ого, и нам можно последовать вашему примеру? — спросил все тот же парень. Мистер Кэлл. — Вас очень легко убедить. Валяйте. Студент тоже снимает штаны под хохот остальных. Больше на такое никто не решается. — Итак, представьте. Вы приходите домой, включаете телевизор, а там напомаженный диктор говорит: «Ношение штанов и юбок запрещено. За нарушение штраф». Вы решите, что это какой-то бред и выключите телевизор, решив что на сегодня вам достаточно. Но вот утром вы идете по улице, скажем, за свежей выпечкой. И вдруг вы замечаете, что все на вас косятся, показывают пальцем. Нет ни одного человека в штанах или юбке, а вы теперь объект осуждения и обсуждения. — Это чушь, — говорит Кэлл. — Я бы не пошел за выпечкой, нафига мне тогда прислуга? — Откройте окно! — просит кто-то под смешки остальных. — Да, мы поняли, что вы бы и от штанов без колебаний отказались, — хмыкает Траян. — Ну так а мне скрывать ничего не нужно, красоту прятать вообще не стоит. Я фыркаю. У чувака поразительное самомнение. Дождавшись, пока все успокоятся, Траян продолжает лекцию: — Итак. Суть в том, что если каждый день сдвигать рамки на дюйм, то уже через месяц они откажутся очень далеко от места, где были изначально. Но никто этого не заметит, все будут уверены, что так всегда и было, а иное будет вызывать только недоумение. По модели Овертона каждая новая идея проходит шесть стадий от немыслимого до политической нормы. Я чувствую на себе его взгляд. По спине проходит холодок. Идея со штанами больше не кажется мне смешной, все мысли занимают Голодные Игры, которые начнутся уже через неделю. Сложно представить, что когда-то люди считали немыслимым смотреть на то, как дети убивают друг друга, пока они, зрители, делают ставки и едят чипсы. Или что было немыслимо покорно отдавать своих детей на смерть. Теперь это все наша обыденность, реальность, рутина. И немыслимое теперь то, что это может однажды прекратиться. Трудно поверить в мир без Игр. Траян берет мел, рисует на доске единицу и пишет: «Немыслимо». — Наш первый этап — что-то невероятное, бредовое. Внезапно на лекции преподаватель начинает нести чушь про то, что нужно перестать носить штаны и юбки. Вы поднимаете его на смех, рассказываете другим, может, пишете об этом ироничную статью в газете и потихоньку забываете о чокнутом лекторе и его бредовой идее. Но первое зерно брошено. И скоро оно даст всходы. Он пишет на доске следующее слово: «Радикально». — И вот «скоро» наступает. Появляются первопроходцы, борцы за отмену штанов и юбок, потому что эти элементы одежды — способ дискриминации тех, у кого этих вещей в шкафу нет. А еще они способствуют разделению полов, что в цивилизованном обществе представить невозможно. В дешевеньких желтых журналах печатают статьи о том, чем можно заменить юбки и штаны, на эту тему шутят, это обсуждают. Пока не так много, но уже достаточно шумно. Я подаюсь вперед, внимательно слушая Траяна. Эта лекция пробуждает во мне странные чувства. По коже бегут мурашки, сердце бьется быстрее. Как будто я вдруг нашла дверь, за которой скрывается земля Обетованная, вот только ключа пока нет. Траян тем временем пишет третье слово: «Приемлемо». — Теперь в журналах и газетах мы видим статьи: «Как брюки и юбки разрушают личность человека» или «Штаны — прошлый век, избавьтесь от них и войдите в новый мир». В школах и университетах запускается проект: «Форма нового образца». Теперь учащимся предлагают отказаться от штанов и юбок в пользу шортов, платьев или, еще лучше, просто трусов. Постепенно подключаются компании. — На каком шаге все начнут качать задницы? — спрашивает все тот же парень. — А ты сам попробуй ответить на этот вопрос, — отвечает Траян и записывает «Разумно». — Появляются научные статьи о том, что штаны и юбки убивают индивидуальность, повышают тревожность и вообще ведут к болезням. Вид голых ног же приводит к выбросу дофамина, а еще повышает интеллект. Какой следующий шаг? — Журнал «PlayfulBunny» обанкротится? — Почти. Мы переходим к следующему этапу — «Популярно». Модели на обложках без штанов, так же как и актеры в театре или ведущие на экране. Рэперы пишут песни о голых ногах и трусах в цветочек на девчонке, шагающей по весеннему проспекту, а модельеры корпят над новыми линейками одежды. Я хмыкаю. Было бы забавно увидеть это в реальности. Но, кажется, в жизни примеры скорее удручают. Последняя ступень — «Политическая норма». — И вот мы приплыли к пункту назначения. Наш президент сообщает, что путь к здоровому обществу лежит через открытость и голые ноги. Закон — камень, на котором высекают нормы. Теперь носить штаны и юбки запрещено, потом запретят и шорты с платьями. Постепенно, может, не так быстро. Весь процесс займет около года. А через пятнадцать лет новое поколение и не будет знать о штанах и всем остальном, они будут комфортно жить в своей среде. Вот так легко перепрошить ваш мозг. Вспомните об этом, когда в следующий раз посчитаете себя исключительным гением. Это безобидный пример, наличие или отсутствие штанов не так сильно навредит человечеству. Чего не скажешь, например, об использовании ядерного оружия или введения судной ночи. Зачем Панему судная ночь, когда есть Голодные Игры? Кое-что плохое уже живет и процветает. — А что-то хорошее можно протащить через «Окно»? Траян указывает на студентов, предлагая им самим ответить на вопрос. Права женщин, доступ к образованию низших слоев и свободный секс — вот основные озвученные идеи. — Итог. Думайте головой и не становитесь тупыми, хотя для некоторых уже поздно, — говорит Траян и махнув на прощание, надевает штаны. Я спускаюсь вниз и вдруг кто-то хватает меня за руку. Тот самый парень. Уф, как его много. — Стой-ка. Ты ведь девчонка с Игр! — восклицает он, и вокруг нас тут же собирается толпа. — И давно в Академию пускают дикарей? — Ну, ты здесь уже сколько? Лет десять? — за моей спиной довольно улюлюкают. Как легко их впечатлить. Невольно вспоминается выставка с претенциозной мазней, на которую я ходила пару недель назад. Вылетевшее из моего рта слово «катарсис», значение которого я до сих пор не знаю, привело публику в такой восторг, что среди ценителей меня приняли за эксперта. Смех да и только. — Кстати, слышала, что это элитная академия, лучшая в Панеме. Страшно представить, как в других дела обстоят, потому что здесь, судя по тебе, студенты умом не блещут. — Я Коннор Кэлл, — парень протягивает мне руку, ничуть не уязвленный. — Карла. — Ты правда забрала с Арены куницу? — спрашивает девушка с высоким хвостом. Я смотрю на кислотно-желтый бант и сдерживаю желание поморщиться. Ужасный цвет. — Ага. Удивительно, да? Обычно люди что-то оставляют на Арене. Части тела или психику. Мне повезло. Повисает молчание. Ой, кажется я перешла какую-то границу допустимого. Снова. Какая неловкая ситуация. Коннор вырывает из блокнота листок и пишет на нем что-то, потом протягивает мне. — Приходи на вечеринку в пятницу, тут мой адрес. — Я уезжаю домой в Восьмой сегодня. Игры близко. А я ментор. — Приходи, когда сможешь. Я вечеринки каждую неделю устраиваю. Я забираю бумажку и небрежно сминаю ее, прежде чем бросить в карман. Коннор, похоже, ничего не принимает близко к сердцу. — Подумаю, если будет совсем уж тоска зеленая и заняться нечем. На этом я ухожу, не прощаясь, и жду в коридоре Траяна.       Пока мы едем обратно, я думаю о лекции и об упущенной возможности сплавить кому-нибудь из студентов. Как-то это дело затянулось. Я кусаю губу, собираясь с мыслями, потом поворачиваюсь к Траяну. — Отличная лекция, — говорю я. — И очень провокационная. — Ректор видел материал и одобрил его, а для большинства студентов это было просто бредом про штаны. У тебя задумчивый вид, в чем дело? Меня слегка удивляет его проницательность, и я хмыкаю. — Тебе не нужна диадема с отличными крупными бриллиантами? — Считаешь, она впишется в мой образ? — Как дизайнер… — С провалившимся показом… — Эй! Я заняла второе место, — возмущаюсь я. Хотя он прав. С первым не пришлось бы продавать диадему. — Зачем тебе ее продавать? Это роскошный подарок, сохрани и поставь на полку, — замечает Траян. Я морщусь, качаю головой. Во рту появляется неприятный привкус. Похоже, ничего не выйдет с тем, чтобы быстро разжиться деньгами. Мои социальные возможности и предпринимательская жилка камнем на шее тащат меня на дно моей веры в себя и в будущее. — Не нужен мне хлам на полке. Мне нужны деньги. — Я могу дать тебе их просто так. Я это знаю. И это меня бесит. И чего он такой хороший? Тяжело вздохнув, отворачиваюсь к окну. Пусть это иррационально, но я не хочу брать его деньги, которые он никогда не попросит назад. А еще я хочу продать диадему Командора Уоттона, потому что… Это так нелепо! Но я не могу нормально смотреть на нее. Это словно кость, брошенная тощей собаке, которую до этого закидывали камнями не наказания ради, а веселья для. Стекляшки ему не понравились. Ну извините. Раздражение желчью кипит в горле. Чувство премерзкое. Фу, гадость какая. Кажется, Капитолий плохо на меня влияет. — Моя кузина выходит замуж через месяц, — говорит Траян, когда машина останавливается. — Я куплю диадему для нее. Принимаешь наличные? Я смотрю на него с подозрением. — У тебя есть кузина? — Да, Эммелин. Единственный нормальный человек в моей семье. После меня, конечно. Он чувствует мое колебание, качает головой. — Не будь такой, Карла, не разочаровывай. — Какой? — Хорошей, с настроенным моральным комплексом. Бери то, что твое по праву, и выгрызай то, что хочешь получить. Твое жизненное кредо? Я криво улыбаюсь. Он прав. Нельзя мне расслабляться.       Я стучу в дверь и несколько мгновений жду ответа. Время поджимает, и я нервничаю из-за этого. Наконец Рид Людвер открывает и жестом приглашает меня войти. В его квартире царит полумрак, но он не утруждает себя тем, чтобы включить свет. Подняв с пола сумку, он протягивает ее мне, а я отдаю конверт. Он заглядывает в него и кладет на тумбу, не пересчитывает деньги. — Доверяете? — спрашиваю я. — Доверие — основа качественного сотрудничества, — отвечает он низким голосом. Я киваю. Конечно. Он тщательно все перепроверит, когда я уйду. И не упустит своего в случае чего. Все-таки он не зря входит в список влиятельных людей Капитолия. — Тогда еще встретимся, — отвечаю я. Что мне нравится в Людвере, так это его немногословность. Мы договорились обо всем уже давно, а сейчас он не потратил ни одной лишней минуты. Которой у меня, кстати, нет. Я спешу обратно в апартаменты, чтобы забрать чемодан и Куницу, а потом поехать на вокзал и оттуда в Восьмой. Все это проходит быстро и смазано. В поезде я проверяю содержимое сумки и остаюсь довольна. Оставив своему зверю еду, заваливаюсь спать и открываю глаза перед самым прибытием, но чувствую себя разбитой, а не отдохнувшей. Небо медленно светлеет, становясь на горизонте грязно-розовым. Дома в сумерках кажутся сизыми и замерзшими. По улицам уже идут рабочие, закутавшиеся в серую форму и спрятавшие руки в карманы. Я качу чемодан по дороге, и колеса цепляются за каждую неровность, дребезжат и наезжают мне на пятки. Куница прячется в моем вороте, вцепившись когтями мне в плечо. Я раздраженно сдуваю прядь волос со лба. Наконец впереди виднеется нужный дом. Он расположен недалеко от больницы, почти в центре дистрикта, поэтому не так обшарпанный. Коридоры и квартиры выглядят здесь не так, как нашем старом доме. Здесь у каждого есть своя ванная, совмещенная с туалетом, и своя крохотная кухня. Живущим здесь жаловаться не приходится.       Итан открывает дверь почти сразу. В руках у него пальто, видимо, я едва успела до его ухода. Он удивленно смотрит на меня и чуть отодвигается, давая возможность пройти. Я ставлю сумку на пол и встряхиваю уставшей рукой. Куница пытается вылезти, чтобы осмотреть новое место, но я запихиваю ее обратно. Открыв молнию на сумке, показываю Итану содержимое и вытаскиваю подписанный мной и Людвером договор купли-продажи. — Что это? — спрашивает Итан. — Лекарства для тех, кто не может за них заплатить. — Победителям настолько много платят? — интересуется он, перебирая упаковки. Я пожимаю плечами. Выходит, не так уж и много. Итан застегивает молнию и прячет сумку под диван-раскладушку. В его движениях появляется некоторая неловкость, он смущенно отводит взгляд. Я поджимаю губы, осознавая, насколько сильно он любит всех этих людей. — Это… Спасибо, Карла. — Ну, мне пора. Увидимся. У двери я почему-то останавливаюсь, медлю, сжимаю ручку, потом отпускаю и поворачиваю голову. — Ты считаешь, что из меня будет плохой ментор? Зачем я спрашиваю его об этом? Какое мне дело? Но, выходит, дело есть. — Я считал, что ты не должна быть медсестрой, потому что это не для тебя. Я считал, что ты злобная, циничная… — он умолкает, чтобы не озвучивать слово, которое крутится у него на языке. — И да, я считал, что ты будешь плохим ментором. Когда думал, что знаю тебя. Вместе со своим дурацким чемоданом я стремительно вываливаюсь в коридор, захлопывая за собой дверь.       Неделя проходит быстро. Я завтракаю и ужинаю с Моной, обсуждаю с ней пустяки, избегая ее внимательного и встревоженного взгляда. Бегаю по лестницам, рисую не пойми что, потом снова бегаю. В общем, старательно уклоняюсь от всего, что есть в дерьмовом реальном мире. В ночь перед Жатвой Мона приносит мне молоко с лавандой, но оно мне не помогает. Я спускаюсь на цыпочках на первый этаж, чтобы не разбудить сестру. Хотя я почти уверена, что она тоже не спит, но говорить с ней сейчас я не хочу. Не хочу грузить ее, не хочу думать о завтрашнем дне. Впервые я подпускаю к себе мысль о том, что ее имя может прозвучать на Жатве. У нее, в отличие от меня, нет иммунитета. Она продолжит участвовать в церемонии еще два года. И мне стоило бы проявить больше мудрости и сестринской заботы, но я в этом не так уж сильна. Хочу выскользнуть на улицу и прогуляться, но вместо этого беру в руки телефон. Пальцы зависают над колесиком. Раздраженно выдохнув, набираю номер, почти не надеясь на успех. — Алло? — Рада, что тебе не спится, как и мне, сахарок. — Сахарок? — я представляю, как он ухмыляется. — Может, ты меня разбудила? — Тогда у тебя слишком бодрый голос, и это бесит. Скажи, второй раз легче первого? — Что-то не заметил, — отвечает Финник. Я сажусь на пол, провод натягивается. — Вообще-то я хотел пройтись, дойти до пляжа. Океан красив в свете звезд, а сегодня он еще и неспокоен. Ты поймала меня на пороге. Я улыбаюсь. Странно. — Здорово жить у океана. Здесь у нас только серость и тучи, а еще ветер воет в трубе, — говорю я. — Звучит не так уж плохо. Помнишь я рассказывал тебе о «Кассандре»? — О лодке? — К ее мачте привязаны ленты и колокольчики. В ночь перед Жатвой часто поднимается ветер, и лодка дрожит и звенит. По легенде это дух ее хозяйки звонит в колокольчики, призывая удачу. — В прошлый раз она не очень-то старалась, — поддеваю я, ожидая, что он разозлится. Но Финник молчит. И тогда я с досадой решаю, что он расстроен. — Как знать, — вдруг говорит он, заставив меня вздрогнуть. Невольно стискиваю трубку в пальцах. — Заключим пари? Я тихо смеюсь, и мне становится намного легче. Вот и я. Снова сама… саба? Сабая? Так, Карла, соберись. — Дай угадаю: чей трибут победит, тот и выиграл. А проигравший платит секретом. — Ты отлично меня изучила, признай, что ты просто не можешь думать ни о чем другом, кроме меня. — Ага, мечтай. — Говорят, если мечтать достаточно сильно, то мечта исполнится. — Иди смотреть на свою лодку, — закатываю я глаза. Что за болван? — Удачи завтра. И готовься раскрыть секрет, когда проиграешь. Я кладу трубку на рычаг.       Проснувшись утром, чувствую себя отстраненной и готовой к этому дню настолько, насколько это возможно. Сходив на пробежку и приняв душ, одеваюсь в удобный черный комбинезон с широким поясом и собираю волосы в высокий хвост. После этого собираю вещи и упаковываю Куницу, чтобы ее отвезли в поезд. Можно было бы оставить ее на Мону, но в одиночестве будет сложно пережить менторство. Вуф приходит вовремя, одетый в старый костюм. Я поправляю ему галстук, крепко обнимаю Мону, целую ее в щеку и иду с ним под руку на площадь, не прощаюсь с сестрой слишком долго, чтобы не сглазить. На сцене для нас уже стоят стулья. Странно оказаться здесь теперь. Еще в прошлом году я стояла в ряду испуганных детей, сейчас я от них бесконечно далеко. Ловлю взгляд Моны и удерживаю с ней контакт, чтобы не было этой пугающей бездны между нами. Если ее назовут, я из кожи вон вылезу, но не позволю ей умереть. Или я забью Мираю и операторов до смерти, разорву бумажку с ее именем, чтобы им пришлось переиграть, а Мона никогда не оказалась на Арене. Я сожгу весь Панем, но не потеряю ее. Она качает головой, словно слышит мои мысли. Нудная часть подходит к концу, и Мирая подходит к стеклянной чаше, чтобы вытащить имя претендентки в покойницы.