Soulmates never die

– Я не могу писать. Знаешь, последний месяц не могу выдавить из себя ни строчки. – Все равно пиши. – Но я не могу, – я сильнее сжала под одеялом заледеневшие ноги и посмотрела на экран. Вверху мигали три точки “печатает”. – Мне же ты пишешь. Я улыбнулась, хотя мне совсем не было весело. – Тебе я пишу потому, что не могу не писать. – Так какая разница. Ты писатель. Ты дышишь текстами. Пойми, нет разницы, что и кому писать. То, что ты это делаешь в мессенджере, а не в текстовом файле, так это просто вопрос инструмента, а не твоей способности или, наоборот, неспособности что-либо делать. Волна злости накрыла меня с головой. ОН НЕ ПОНИМАЕТ! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! – завизжала я в своей голове. Злость отступила так же быстро, как и пришла, вытесненная вездесущей апатией. – Писатель питается эмоциями и впечатлениями. И у меня насыщенная жизнь, много всяких событий, которые или отскакивают от меня, рикошетят в пустоту, не оставляя следа… или впитываются под кожу, а там тонут в этом всепоглощающем мраке. – Так и пиши о нем! Пиши о мраке, о том, что не можешь писать. Протащи своих читателей через это болото безысходности. Пусть они почувствуют себя в нем. И пусть их единственным желанием станет… – Чтобы я их вытащила? – Нет! Остаться там! Чтобы выбраться нужна воля. Научи их апатии. – Да как же ты не поймешь. Чтобы писать, мне нужен свет. За любой самой тяжелой, самой горькой эмоцией, должна быть радость в базе. Ощущение чуда. А у меня ощущение болота. А рутина выпивает остаток сил, поэтому даже просто механически писать я не могу. Ты правильное слово подобрал: апатия, Ты чувствуешь. – Так потому, что я читаю то, что ты пишешь. А пишешь ты именно так. Иди и сделай это не только со мной, а со всеми, кто осмелится дотронуться до твоего текста. Создай черную дыру, полюби ее. И тогда ты, наконец, начнешь питаться ей, а не она тобой. – Наверное. Может быть. Посмотрим, – три самые бесячие фразы в одном сообщении должны были вызвать его улыбку. В идеале смену темы. Но он не поддался. – Год назад ты написала роман, после публикации которого тебя назвали женским альтер-эго Пелевина, помнится. – Это другое, – я слабо попыталась отмахнуться, уже понимая, к чему он клонит. Перед моими глазами возникла картинка. Неожиданно объемная и реальная. Яркий зимний день. Снег блестит под солнцем, слепит глаза. Не помогает даже затемненная горная маска. Сноуборд с тихим шорохом скребет снег, устремившись вниз по склону. Впереди тренер везет малышей-лыжников. Они, как обычно, перегородили весь склон. Неспешной змейкой они разрезают трассу от скалы слева до обрыва справа. Как вообще они оказались на красном спуске?.. Еще пара поворотов и придется их как-то объезжать… Внезапно лыжи одного из юных спортсменов цепляются за лыжи другого, заплетаются в косичку, и они вдвоем падают – молча и как понарошку. В своих скафандрообразных лыжных комбезах они похожи на неваляшек. А у меня больше нет пары поворотов в запасе. Вот они, прямо впереди меня. Я стараюсь свернуть, но цепляю кантом колею. Борд превращается в неупровляемую ледянку и с нарастающей скорость летит на растянувшихся впереди малышей… Я помню, что в тот момент почувствовала страх. Не за себя. А за бесячих детей, которых моя доска убьет, если я не справлюсь с ней. Страх… тогда он сумел вытеснить пустоту. Мало чему удавалось это сделать за прошедший год. – Ну-ка, ну-ка! – он оживился, разбивая образ сноуборда на фоне неестественно голубого неба в обрамлении елок. – Давай, расскажи мне, что такого светлого было с тобой год назад? – Спать надо, – я скользнула взглядом по цифрам в углу экрана. – Час зверя, а я ни в одном глазу. А завтра, между прочим, дедлайн про проекту. – Лиза Я замерла с приоткрытым ртом глядя на экран. Не “печатает”. Все, что надо было, он сказал. Просто одно слово. Мое имя. Оно заставило меня выпрямить спину и сесть ровнее на моем импровизированном троне из пропавших потом и немытыми волосами подушек. Я облизнула губы. Он молчал, но я знала, что он там. Что он ждет. И что мне сейчас надо ответить правильно. Варианты проносились в голове. Что “Лиза”? Скосить под дурочку. Перевести разговор в шутливый тон. Нет, не получится. Когда он вот так вот молчит… Любая попытка отвлечь его повлечет за собой раздражение. И определенные последствия, которые могут оказаться для меня последней каплей. Удержать свою психику на краю обрыва бывает сложнее, чем вышедшую из-под контроля доску. Проверять себя же на прочность мне не хотелось. Попрощаться и уйти спать? Так не усну же. Буду мусолить эту сцену в голове до рассвета, придумывая, как надо было ответить. И завтра все продолжится с того же места, вот только он подготовит свою острую шпильку на любой из придуманных мной вариантов. Или хуже. Замолчит в ответ. Оставит наедине с моими мыслями в неведении: он молчит потому, что я сделала что-то не так (а я знаю, что именно я сделала не так, уже сейчас; к утру это осознание будет гореть пожаром в голове), а потом выпустит пар и вернётся? Или ему надоели эти игры, и он ушёл совсем? Каждый раз понимая, что это манипуляция, я поддавалась ей. Как ни старалась, не могла защититься от его тишины. Мои пресловутые последствия. Я знала, какой ответ он от меня ждет, пусть и не задал ни единого вопроса. Но дать его я не могла. И как мы опять в этом оказались? Почему мирный разговор перед сном опять превращался в пикировку, совершенно выходившую у меня из-под контроля? Сраный сноуборд. Молчать дальше было так же опасно, как и ответить неправильно. Поэтому я с шумом выпустила воздух, осознав, что все время до того не дышала, напечатала сообщение и, не перечитывая, жмакнула “отправить”, пока не успела передумать. – В прошлом году был свет, – я понимала, что хожу по краю. Сейчас, когда сообщение было отправлено, оно выглядело хуже, чем за секунду до того, как улететь. Я занесла палец, чтобы скорректировать… или удалить. Но в этот момент оно отметилось как прочитанное. Дьявол. Я расслабилась. Поздно. – Интересно! И в чем таком ты находила свет в прошлом году? Туше. Логично. А чего еще я ожидала? Не так ли бывает совершенно всегда? Ты знаешь, что надо сделать, но очень не хочешь этого делать. И ты оттягиваешь и оттягиваешь момент. Надеешься, что время станет резиновым, а проблема рассосется. Но она не рассасывается. Она становится больше. То, что можно было бы решить за час, становится размером с Луну. Оно вытягивает из тебя силы, которые бы ушли на решение, но нет. Ты тянешь, прикладывая все усилия к растягиванию, а не к устранению. А потом собираешь волю в кулак. Решаешь саму проблему. И проблемы, порожденные ее наличием. И бесконечно оправдываешься, что, наконец, добивает тебя. Позже, опустошенная, нервно куришь, расхаживая по комнате, проклинаешь себя за малодушие и клянешься никогда больше так не делать. Но потом появляется задача, которую ты не хочешь решать. И все повторяется. Неужели я правда верила, что он позволит мне вот так просто соскочить? Дура. – Лиза. Это плохо. Очень-очень плохо. Он теряет терпение. – Что? – к черту. – Что было в прошлом году? В прошлом году мы летали на море. Ты сгорел на солнце, хотя я пыталась тебя мазать кремом от загара. Потом после загара. Все так же безуспешно, конечно. Мы ныряли за жемчугом. Без акваланга и гидрокостюма, а как это делали люди сотни лет назад – с ножом в зубах, задержав дыхание. Раскрыв очередную раковину, сидя на пропахшем рыбой пирсе, ты вынул с чавкающим звуком из нежных объятий моллюска черную жемчужину и, смеясь, отдал ее мне. Говорят, черными становятся только те жемчужины, которым больше ста лет, – сказал ты. Я ответила, что это очень эротично и романтично, но подумала, что именно эту драгоценность просто подкрасили и заранее накидали жемчужниц, поджидая туристов. На местном рынке можно было купить пять ниток бус из такого же жемчуга за ту цену, которую мы заплатили за экскурсию. Какая разница? Менее прекрасной она от этого не стала. Вечером мы вычитали в Интернете, что жемчуг, как нефть или мех, торгуется на аукционах. А самая большая обнаруженная жемчужина весит 6 кг, не блестит и похожа на человеческий застывший мозг. – Что было в прошлом году? В прошлом году мы тайком перелезли через ограду кладбища и ночью с фонариком изучали старые могилы. Я искала материал для книги. Получала опыт и впечатления, чтобы потом перенести их на страницы романа. Конечно, это придумал ты. Сказал, что это подстегнет сюжет. Но подстегнул не сюжет, а нас – окрик смотрителя. Под первыми крупными каплями начинающегося дождя мы, держась за руки и хохоча, убегали от него, поскальзываясь на мокрой земле. Оказавшись в машине, мы продолжили смеяться. Вода продолжала течь – уже не с неба, а с наших волос. В какой-то момент я оказалась на тебе сверху. Руль упирался мне в спину, и на утро мы обнаружили на пояснице синяк, но тогда я его не чувствовала. – Что было в прошлом году? – В прошлом году ты умер, – ответила я. – И ты написала роман. – После публикации которого меня назвали женским альтер-это Пелевина. Теперь я могу идти спать? – В чем ты нашла свет? – проигнорировал неуместный вопрос. Мы только начали, детка. Я поняла, что дрожу потому, что все тело покрыто холодным липким потом. – В тебе, – прошептала я. – Сок, вода, кофе? – спросила стюардесса на ломаном английском. – Воду, пожалуйста, – ответил ты на идеальном английском. – Без газа. – И мне, – не поворачивая головы и не сводя взгляд с мигающего курсора, я просто протянула руку стюардессе, вежливо улыбающейся в проходе. Я чувствовала ее пристегнутую к лицу улыбку кончиками пальцев. Для этого не надо было смотреть на девушку. Мои герои вели себя отвратительно. Детектив, вместо работы над делом, ушел в запой. И ухитрился напиться с мадам-убийцей, которую ему уже давно надо было начать подозревать, но влюбленные мужчины такие идио… Мне на экран вылилась вода. – Эй! – я возмущенно посмотрела на тебя, и крик злости застрял в горле. Твоя спина была выгнута дугой. Челюсти и кулаки плотно сжаты. Все тело билось в конвульсиях, удерживаемое на месте ремнем безопасности. Воздух с фыркающими звуками с трудом вырывался из-под превратившихся в нитку губ. – Аарон! – взвизгнула я и рванула к тебе, но меня удержал мой собственный ремень. При этом я колотила по всем подряд кнопкам на пульте в подлокотнике кресла, пытаясь вызвать стюардессу. Постоянно загорался свет, вместо вызова бортпроводника. – Аарон! – наконец я догадалась отстегнуть ремень, и схватила тебя, пытаясь удержать судороги. – Воды! Позовите врача! Позовите стюардессу! – Девушка, вот вода, – мне кто-то передал баночку с водой. Тонкая фольга никак не поддавалась. – Дайте, – баночку вырвала у меня из рук сидевшая на ряд впереди женщина. Со всех сторон раздавалось шипение растревоженных моими криками пассажиров. Наконец, мне передали воду, которую я выплеснула тебе в лицо. Судороги не прекратились. – Аарон! – я рыдала, не понимая того. – Позовите же стюардессу! – крикнула я. Тут есть врач?? Врача не было. Вдруг ты с шумом втянул воздух и пришел в себя. – Аарон. Ароша, – я обхватила твое лицо. – Господи. Наконец прибежала стюардесса. – Что происходит? – спросила она. – Все нормально, – прошипел ты. – Меня просто укачало… – Нет! – я продолжала орать. – Его не укачало, это припадок! У вас есть… – я пыталась вспомнить чертово слово. – Выпей сама, – соседка протянула мне воды, но я оттолкнула ее руку. – Надевается на руку, измеряет давление, – для наглядности я показала. – Тонометр! – выпалила радостно стюардесса, с облегчения отрывая взгляд от тебя и ища одобрения заглядывая в мои глаза. – Дада! Тонометр! Есть? – Сейчас, – и она скрылась в проходе. – Лиза… – твой голос почти не было слышно за шумом двигателей и стуком моего сердца. Пытаясь что-то сделать для твоего спасения, я почти забыла, что ты сидишь рядом. – Да, – я взяла тебя за руку. Ледяная. – Не дай им посадить самолет. – Чего? – я ошарашенно посмотрела на карту-трекер полета, вдруг осознав, где мы. Мы были на высоте 11 000 метров. Лететь нам оставалось 6 часов 59 минут. – Боже, – прошептала я. – У него такое уже бывало? – спросила моя соседка. – Однажды, – кивнула я, пытаясь достать салфетки. Он был весь мокрый. – Сколько ему лет? – Сорок три. Вы врач? – мы летели вместе уже три с половиной часа, но именно сейчас я ее увидела в первый раз. – Я стоматолог, – убила она мою надежду, но протянула бумажный платочек. – Сука, – я откинула голову на подголовник. Ты сжал мои пальцы. – Лиза… – Тошнит? Ты кивнул. – Пакет, пакет гигиенический нужен, – я принялась шарить по кармашку кресла впереди меня. – Вот, – женщина-стоматолог вытянула пакет у меня из-под пальцев и помогла раскрыть. Я протянула его тебе. Ты опустил в него лицо и принялся глубоко дышать. На секунду я позволила себе понадеяться, что это просто паническая атака, которую успокоит бумажный пакетик, и всё пройдет. Мы вернемся домой, и… Когда тебя начало рвать, я посмотрела на карту. 11 000 метров. Лететь оставалось 6 часов 58 минут. Когда люди просят о бесконечности, они просто никогда с ней не сталкивались. Бесконечность –– это 11 000 метров над землей, 6 часов 57 минут лету до пункта назначения и 200/107 на тонометре. Тебя рвало несколько раз. Женщина-соседка-стоматолог прошла по салону и нашла таблетки, которые хорошо помогают от давления чьей-то маме. Что это за таблетки я не знала, но попыталась дать тебе. – Рассасывать, или глотать? – спросил ты. – Я не знаю. Аарон, я не знаю, – я плакала и гладила тебя по плечу. Горькая беспомощность сжимала мне горло. При этом я усмехнулась про себя. Ты умирал. А я жалела себя. В перерывах между приступами рвоты, я пыталась дать тебе таблетку. Ты покорно выпивал ее, но мотом очередной спазм – и тебя выворачивало. Мы ждали некоторое время, и все повторялось. После третьей таблетки тебя не вырвало. Кто-то поднял и вытер мой ноутбук, который отлетел в проход, когда я бросилась к тебе. Я сказала “спасибо”. Стюардесса возвращалась каждые полчаса, чтобы измерить давление. Тонометр был беспощаднее часов. Давление колебалось от 170/105 до 205/107. – Лиза? – ты посмотрел на меня. – Не давай мне спать? – и закрыл глаза. Лететь было 5 часов 19 минут. Когда лететь останется 5 часов ровно, придет стюардесса. Она измерит тебе давление, и аккуратно запишет все показания на бумажный пакетик для рвоты – для составления отчета после полета, конечно же. Такой, каких теперь у меня на руках лежала пачка, потому, что тебе они были нужны регулярно. После того, как она уйдет, лететь останется 4 часа 58 минут. А это же уже скорее 4 часа, а не 5, так? Так же, блядь ты ебучая. Когда лететь оставалось чуть больше четырех часов (к черту, лететь оставалось 4 часа 13 минут), стюардесса подошла к нам. Измерять давление было еще рано. Она улыбнулась (своей приклеенной улыбкой, которой я была рада как никогда, потому, что на каждое ее появление ты поднимал голову, и мне не приходилось тебя тормошить). – Я освободила для вас три сиденья впереди салона. Вы могли бы пересесть, и он ляжет поперек, знаете, как… – она показала руками. – Я поняла, я поняла, да, спасибо. – И мы дадим ему баллон с кислородом, – улыбка стала шире. Она помогла нам перебраться вперед. Когда ты встал, я увидела, что твое кресло было мокрым. – Аарон, почему ты не сказал?.. – ты смотрел на меня долгим и внезапно ясным взглядом. Я вдруг поняла, что это не вода. – Принеси вещи, чтобы потом не ждать, – голос твой срывался. Ты пошел следом за стюардессой. Глотая слезы, я сгребала с верхних полок пакетики из дьюти фри с виски, который я везла в подарок редактору, коньяком для корректора и кучей шоколадок. У нас в стране что ли кончился долбаный шоколад? – думала я, пробираясь по проходу. Люди смотрели мне вслед. Хотелось закричать: да помогите же вы!!! Неужели на весь самолет нет никого, кто мог бы… Когда ты надел маску с кислородом, лететь оставалось 3 часа 46 минут. Я посмотрела на стюардессу. – Вы не побудете с ним? Мне надо в уборную? Только не давайте ему спать. Разговаривайте с ним. В тесной уборной я, сидя на общественном унитазе голой жопой, даже не подстелив салфетку, вспоминала наш первый совместный полет. Тогда мы ухитрились вдвоем поместиться в такую же уборную. Были уверены, что никто нас не спалил. Я усмехнулась, оделась и сполоснула руки. Посмотрела на свое отражение в зеркале. Поправила туш и переплела косу, чтобы не мешали волосы. Когда причин находиться в туалете больше не осталось, я вышла в коридор. Рядом с нашими новыми местами стояли три стюардессы. Четвертая ждала меня у туалета. Ты сидел, откинувшись на спинку кресла и спал. – Аарон, – прошептала я. – Мисс, – стюардесса протянула к мне руку. – Вы только… Я смотрела на тебя через весь салон. Медленно, придерживаясь за багажные полки, я пошла к тебе, напоминая себе героиню из мультика о мертвой невесте торжественностью и театральной скорбностью походки. Открой глаза, давай же, открой глаза, посмотри на меня, скажи, что я истеричка, и никто умирать не собирается. Потребуй, чтобы я помешала посадить самолет в каком-нибудь сраном Барнауле. Ты спал. – Мисс, – стюардесса потянулась ко мне, но я стряхнула ее руку и присела перед тобой на корточки. – Аарон? Ароша? Ты молчал. Я сжала руки в кулаки а потом с силой разжала. Вдохнула на четыре счета, а потом так же, на четыре – выдохнула. Дотронулась до твоих пальцев и отдернула руку, как будто взялась за раскаленный металл. – Аарон… – я все же сжала твои пальцы. Ледяные. Потянулась к запястью. У тебя всегда был пугающе тихий пульс. Я всегда его находила. – Мисс, – стюардесса взяла меня за плечи. Я крутанулась на пятках, поднимаясь во время вращения и заорала по-английски: – Все, о чем я просила вас – это не дать ему заснуть! Это было так сложно! Пока я, вашу сраную мать, писала! Это было так сложно?? – Хороший. Но у тебя какие-то извращенные представления о свете, – написал он. – Тебе-то теперь лучше знать, – усмехнулась я. – И, кажется, у тебя теперь есть кусок истории главной героини твоего романа, – заметил он. – Не авторский лист, конечно. Даже не его половина. Но начало положено. – Как ты все еще умеешь делать мне хорошо, – я вытерла нос кончиком одеяла. – Этот текст работает, Лиза. Продолжай. И я больше не хочу слышать твое нытье по поводу того, что ты там чего-то не можешь. – Хорошо, спасибо, – я улыбнулась, хотя все еще дрожала – как обычно после завершения тяжелого куска. Но при этом облегчение волнами разливалось по телу. Надо было бы сходить в душ, но веки стали неподъемно тяжелыми. – Я спать, – написал он. – Давай. И я. Аарон? – М? – Я люблю тебя. “Печатает” Вдруг вместо его ответа на экране телефона появилась надпись:

Количество пробных символов программы SOULMATES NEVER DIE израсходовано

И две кнопки: ПРОДОЛЖИТЬ ДИАЛОГ(оплатить) и УДАЛИТЬ АККАУНТ