Трактирщик и Палач

— Не надо мне. — Чего тебе не надо? — Ничего не надо. — «Ничего» — сильно много, братец. Столько я и предложить не могу. Сообразишь, чего именно не надо — тогда и расскажешь подробно. Повернись-ка ко мне. Давай, не упрямься, а то сам разверну, стыдно будет такому здоровяку… Палач, чего-то там себе надумав, все же отвернулся от стенки, нехотя показал Трактирщику свое покрытое жёсткой коркой лицо. Глаз почти не видать — лишь узкие черные щелки, на впалых щеках застыли багряными дорожками янтарные бисерины гноя. Трактирщик, крякнув с досады, промокнул тряпицу в чаше с отваром. И не думает заживать, ни беса не гоится. Уже вторая неделя пошла — а толку никакого, словно бы вчера его такого встретил. Кабы еще хуже не стало. Палач, кажется, настрой Трактирщика если не увидел, то прочувствовал шкурой — замотал головой, раскидав темные, длинные как у девицы волосы по подушке. «Опять лежал весь день. Какой колтун насобирал, поди расчеши теперь». — Да не надо, говорю. Не помогает. — Не помогало бы — давно бы грел в котле свою упрямую тушу, — рассердился Трактирщик, — Все оно помогает. Молчи, неудобно мне. Дай глаза обмыть. — Грел бы — и пусть, — прошелестел Палач, — Давно пора. — Слышал уже. Сто раз на день это слышу. — Ничего не изменилось. Да и не изменится. Вместо ответа Трактирщик мягко прошёлся тряпицей Палачу по больным глазам. Тот замолк, щелки прикрыл — отвар на короткое время снимал боль, дарил успокоение. Трактирщик осторожно убирал отстававшие лушпаи сизой коросты, промывал сухие, тресканые ранки. До завтра новой нарастёт — но то завтра, а сегодня будет полегче. Трактирщик вновь промокнул тряпицу в отваре. Запахло лимонником и мятой, перебивая прелый аромат давно ношенных одежд. Палач попытался открыть глаза. — Ни беса не вижу, муть одна! — злобно рявкнул он, вновь быстро зажмуриваясь. — Дай времени время. — Время…– Палач грязно выругался, — А что вот ты сам видишь? — неожиданно поинтересовался он, — Тут, вокруг нас с тобой. Трактирщик хмыкнул. Что он видел? Все то, что и неделю назад — скромную необжилую комнатку, где было лишь самое нужное; узкие окна без солнца, скоблые полы, молящие о воде и тряпке; сохлого дерева стол, на котором валялись немытые плошки и ложки… Он нахмурился. — Вижу, что опять посуду не мыл. Помирать собрался — так и не ел бы тогда, но раз ешь, да ещё и в три горла, то будь добр — тарелки сам свои мой. Мне своих в трактире с головой хватает. Палач раздражённо махнул рукой, мол, не об этом речь была. «Экая лапа. Болеешь — а крепче многих твоя лапа». На широком бледном запястье Трактирщик приметил рваный порез. Свежий, коркой чуть тронутый. — Это ты где так? — он быстро прихватил Палача за руку. — Не знаю…не помню… — Сам, что ли? — Какое сам! — гаркнул сердито Палач, — Ты на рожу посмотри мою, куда мне ещё раны самому себе делать? Хлеба хотел отрезать…ни беса не вижу, вот и пролетело… Сам. Сам это…легко, знаешь. Не заслужил я сам. Трактирщик порез тоже омыл отваром. Палач все это время продолжал рассуждать: — Сам… Ты вот говоришь, что видишь комнату. И я ее вижу, хотя сейчас мои глаза кротиные, негодные ни на что глаза. И всю жизнь эту комнату буду видеть, даже если совсем ослепну. Вон там — стол. Там — шкаф. Тут — тазы стоят. Кровать — вот она, кровать. И хоть я глазами не вижу, но знаю, что все тут вокруг ломаное да грязное. Чую даже отсюда как смердят плошки с недоедками. В этот дом я хотел привести жену — которую убил своими руками. И знаешь…я ведь не ропщу. Нет, не ропщу, наоборот даже. Я заслужил этот дом, понимаешь — таким, каков он есть, это моя тюрьма. Заслужил свою хворь — это мои кандалы. Заслужил смерти, как забытая на дворе псина в зимнюю стужу. Но радоваться…– губы его презрительно скривились, — Радоваться этому я не обязан. Если каждый прожитый день — это счастье…то вот оно, мое счастье, — он широко обвел рукой, — Ради этого счастья ты мне предлагаешь цепляться за жизнь? Иного не заслужил, но и этому вот…этому рад… радова…не обяз…– он закашлялся и упал вновь в постель. — Счастье счастьем, а плошки помыть все же можно было, — упрямо сказал Трактирщик после пылкой отповеди Палача, — Они вовсе не про счастье, плошки. На вот, попей. — Много сам про счастье знаешь? — прохрипел Палач, отпивши из чаши теплого бульона. Губы его залоснились, чуть порозовели. — Ничего не знаю, — пожал плечами Трактирщик. Палач, кажется, слегка удивился. — То бишь, хочешь сказать, ты несчастный? — Отчего же. Просто не-счастлив. — И в чем разница? Трактирщик на мгновение задумался. — А я никогда и не пробовал быть счастливым, — наконец, проговорил он задумчиво, — Мне от отца остался трактир, я в нём с пяти лет как-то бегаю, что-то делаю. Мира не видел, дальше округа не выезжал. Ничего не пробовал иного, ни ремесла, ни хвастовства, ни воровства. Вчера как сегодня, завтра как вчера. Богатства не скопил, побираться нет нужды. Счастьем это трудно назвать — но и несчастливым, пожалуй, не скажусь. Просто я не-счастлив. Он вдруг осознал: стало важным то, что ответит ему Палач — быть может потому что никогда ни перед кем он подобных речей до этого дня не вел. Губы Палача вновь сложились в недобрую ухмылку. — Это тебе скучно живётся, Трактирщик, только и всего. Беды обходят мимо. Дорого бы я дал, чтобы жить твою жизнь, где завтра как вчера. Трактирщик не смог сдержать улыбки. Круглое его лицо расцвело морщинками, чуть подобрело. — Кто же тебе мешает жить такую жизнь? Самая простая из жизней — такая жизнь. Выздоровеешь, приведешь дом в порядок, заимеешь свой трактир… — Беса лысого я выздоровею, — беспокойно заворочался Палач. — Выздоровеешь. Уже выздоравливаешь. — Да где? В каком месте? — Да хоть бы на том, какое народу не показывают! Сам говорил, что третьего дня короста спала. — Ничего не спала, — помявшись, буркнул Палач, которому явно стало неловко, — Сказал, чтоб…чтоб не лез куда не надо, да и все. «Беда бедовая, — Трактирщик в душе смачно сплюнул, — Хоть бы где уходило, ну! И впрямь как будто все насмарку». В углу поскребывала мышь, подбирая нападавшие со стола хлебные крохи. «Надо бы кота сюда на пару дней. Моего занесу…только как болвану объяснить, что надо здесь куковать, а не в трактир бежать назад?». — Поворачивайся. Надо и там тоже обмыть. — Не надо! Сам обмою, — тотчас засуетился Палач, — Оставь свое снадобье, я сам…! — Как плошки сам помыл? — Дались тебе эти плошки, ну! — Потому что мне своих… — Ну так и возился бы с ними, с плошками, — обозлился Палач, — Чего пристал? Даже если выздоровею, то что с того толку? Загубленую душу не вернуть, дом этот проклятый не прибрать никак, людей вокруг не убедить, что я хороший человек… разве я хороший человек, скажи? И не надо мне этого, пусть я чудище, но не настолько, чтобы не понимать, что все это мое по праву. Ходишь сюда — только судьбу мне оттягиваешь. Трактирщик поставил чашу с отваром на пол — чуть поодаль, чтобы больной ногой не перевернул, когда будет вставать. — Такой ты человек рока, я гляжу. А почему тогда не думаешь, что моя помощь тебе — тоже часть замысла судьбы? Если все тебе поделом, то и я тебе поделом, не так разве? Палач попритих, размышляя. Наконец, вдруг что-то себе понял и прикрыл щелки вновь — как будто смирился. «Не к добру». — Чего уже? — сварливо спросил Трактирщик, — Не верю, что больше спорить не хочешь, не по твоему это козлиному нраву. Чего уже надумал? Палач впервые за долгие дни широко улыбнулся, обнажив пеньки передних зубов — их у него издавна не было, потерял в борьбе с убегавшим с плахи преступником — а остальные зубы хворь в странной своей избирательности не тронула. В былые времена детской улыбкой Палача можно было раны лечить, такой она была светлой. В худые времена иначе как оскалом лютого зверя ее люди не называли. — Конечно, ты — часть моей судьбы. Ещё одно наказание, — уверенно произнес он, — Чтобы я попривык к добру, начал надеяться, а потом ты исчезнешь. Только вот оно, — он скрутил кукиш, слепо кинул им в воздух и хрипло рассмеялся, — Оставь надежду всяк сюда входящий! В этом доме нет места ни надежде, ни смирению! Только ожидание. «Мать твою за ногу да десять раз». — Ну, это ты загнул слегка в своих потребах. Надежды, положим, ты от меня точно не получишь, — Трактирщик пошел к столу и потянулся за мехом с едой, надо было оставить Палачу на ужин так, чтобы мыши не добрались, — У меня в трактире ее тоже нет. Мы с тобой слишком трусливые для надежды. Палач, внимательно прислушивающийся к шорохам у стола, от удивления даже приподнялся со своего растрепанного ложа. — Трусливые? Чего бы это? Разве надеждой не укрываются те, кто боится жить? — Надеждой укрываются те, кто хочет жить больше всего на свете, и им надо чем-то укрыться, чтобы немного обогреться в пути, — Трактирщик мерно нарезал сыр широким ножом, — А идти без надежды способны лишь трусы — потому что верят, что не дойдут, им каждый шаг как последний. Но знаешь что забавно? Иногда и трусы куда-то доходят. Шаг, ещё шаг, ещё один. Вдруг тебе и нужно было туда, откуда всего три шага? — И ты, стало быть, трус? — Трус. Такой же как и ты. Боюсь надеяться, чтобы потом не разочаровываться. В темные времена живём, сам знаешь. Стоит только понадеяться — тотчас заберут все, на что надеялся. — Но таких грехов, как у меня, за твоей спиной нет. Чего же ты боишься? — Так у меня за спиной ничего нет, — легко ответил Трактирщик, — То и пугает. Всю жизнь на мир сбоку смотрю. Того и гляди взлечу — а никто и не вспомнит, что был такой. И тоже ведь — кого винить? Тоже ведь поделом. Ничего за спиной у меня нет. — «Ничего» — сильно много, братец. Трактирщик с ухмылкой покосился в сторону кровати. Палач все пытался невидящими своими глазами понять, где тот стоит, крутил лохматой башкой. — Раз шутишь — значит, жить будешь. — Раз помогаешь — значит, не сбоку смотришь, — Палач улегся обратно в постель, — Пива нет у тебя? — Нет. Не брал с собой сегодня. — Послал же бог трактирщика. Может мне уже и не выпить никогда. — Ну уж и никогда. Вот тебе и надежда на пожить — ещё раз пивка хлебнуть. Холодненького. — Слабовата надежда, — выдохнул Палач. — На денёк хватит. А потом другую тебе придумаем. И плошки помой, а то некуда снедь укладывать. — Да я не вижу ни шиша! — пробубнил Палач, — Сдались тебе плошки эти! Экий ты нудный, в самом деле. — Раз сам себя обмывать вздумал, то и с плошками справишься. Завтра готовься — приберемся тут слегка, поможешь мне, а то срам развел, свинье хрюкнуть стыдно было бы. — А твоя…твоя надежда до завтра какая? Трактирщик улыбнулся себе под нос. Прибьет, когда оклемается, непременно прибьет. — Надеюсь, что плошки помоешь и мне не придётся… Конец фразы потонул в протяжном стоне.