Трактирщик и Палач

Речные темные воды сегодня бежали как будто быстрее, подгоняемые нетерпеливым хлестким ветром с востока, и на тихой обычно водной глади ребрились сами собой мелкие волны-гребешки с белыми пенистыми бородками. Местных рыбаков, облепивших берег как улитки – не убранную вовремя тарелку, это в досаду не вводило – да и, будем честны, редко что могло вызвать в этих сухопарых утомившихся мужиках досаду, коль уж выдалась за плечами пара свободных часов, пока работы нет, а женушки не едят поедом. Раз за разом закидывали они свои удочки – не для пропитания, а лишь для потехи, искренне радовались каждому сомику да лещику (радовались бы ещё сильнее, кабы не сравнивали завидным глазом чужие уловы) – и не знали даже, что их успехи, а пуще – неудачи – кое-кто выглядывает ради удовольствия хотя бы просто языком почесать. На холме по левую сторону берега, подскрытое колючим ежевичным кустарником, притаилось...гнездо. Огромное, в полтора человека высотой, собранное аккуратно из гибких прутьев, с удобной спинкой, на которую можно было припасть – гнездо это сто лет назад сплел Трактирщик сам для себя, но и сам бы себе не объяснил, почему решил его сделать таким, когда можно было попросту сколотить лавку или стул, если есть охота сидеть и глазеть на реку. Хотелось, видимо, как у птиц – не полётов, так хотя бы укромного места. Трактирщик частенько приходил сюда смотреть на рыбаков – сам он с удочкой обращаться был не мастак, да и интересу не было, а вот за людьми понаблюдать всегда ему было любопытно. Когда с Палачом завели приятельство, то, посомневавшись немного, Трактирщик все же пригласил и его разделить с ним нехитрое удовольствие. – Просто сидеть да глазеть? – Палач недоверчиво сощурился, – Что же в этом доброго? – А что худого? Знай смотри себе да отдыхай. – Поспал бы лучше, в такую-то рань, – Палач зевнул, потерши узкие щелки бурой коркой подскрытых глаз, – Так бы и отдохнул. Моим глазам нужен покой. – Твоим глазам смотреть побольше нужно. Смотреть и радоваться. – Чему радоваться, пьяни с удочками? – буркнул Палач, но уйти все же не ушёл, нарвал себе пучок травок и в них уткнулся, хмуро принявшись выплетать косичку. Трактирщик ухмыльнулся сам себе. – Смотри-ка, Морти третью уже вытащил. Хорош, – сказал он чуть погодя. Палач наморщил нос, пытаясь рассмотреть старика Морти и его знатные уловы. – Не вижу. – А вон там, сбоку совсем, человек высоко рыбеху держит – чтобы все вокруг рассмотрели, какая большая. Кажется, есель. Палач на него покосился как будто даже с улыбкой. – Врёшь ведь, Трактирщик. Есель-сома в этой реке последний раз видели ещё при бабке моей. – Ну так сам погляди. – Да не вижу я! – Значит – есель. И на голове у него маленькая корона блестит, волшебный, значит, есель. Морти загадает ему желание, чтобы жена не сплетничала по бабам больше никогда – а когда домой придёт, то увидит, что рот у Квебы зашит нитками, а есть она может теперь только через... – Болван ты, – покачал головой Палач, все так же легко улыбаясь, – Ладно, а дальше-то что? – А что дальше? – Ну не поверю, что Квеба будет всю жизнь с зашитым ртом ходить! Она и трех минут не протянет, чтоб кому-нибудь кости не обсосать. Трактирщик уставился вдаль, провожая взглядом бегущие гребешки – задумался. Ветер усиливается. Вечером точно будет гроза. Грозы уже вторую неделю хочется – чтобы вдарила как след, разметала сухой песок на дорогах, побила по юным листьям, дав им первые в жизни уроки, от которых они станут лишь сильнее и нальются зелёными соками. – Квеба поплачет-поплачет, а после рискнет, чиркнет ножницами – и все то, что не сказала за пару дней вылетит изо рта, заклубится чёрным дымом над её головой, и как залетит Морти в уши... Так проводили они утренние часы следующие пару недель – Трактирщик плел свои небылицы, Палач им не верил, но исправно просил рассказать что-нибудь ещё. Рыбакам их не было видно, зато они могли за рыбаками поглядывать, и на каждого у Трактирщика находилась своя бестолковая история. Палач порой глядел на них, а мог часами не поднимать головы, уткнувшись носом в свои руки. Он плел свое – венки и браслеты из окружной травы и полевых цветов, которые после раскидывал небрежно по кустам – ему в них не было цены, когда они уже были сделаны. – Сплети и мне, – бездумно попросил как-то Трактирщик, глядя на то, как ловко большие крепкие руки обращались с хрупкими стебельками. – Будешь разве носить? – Ну это смотря как сплетешь, – улыбнулся Трактирщик. Палач хмыкнул, ничего не ответил, но за работу взялся. Он старался все утро – и когда пришла пора уходить с насиженного места, пожелал отдать Трактирщику его заказ – широкий ладный венок, из которого скромно поглядывали на мир тонкие нежные лепестки синих колокольчиков. – Короную тебя одной лишь достойной короной, – Палач рукой показал, мол, наклонись-ка, друг – и возложил венок на седоватую светлую голову. Долговато они после смотрели друг на друга, завороженные – ни отвернуться, ни потупить взгляд, словно момент этот связал их по рукам и ногам каким-то неясным восторгом надежды, переплетенным, что те колокольчики, с глухой тягучей тоской. Трактирщику подумалось о том, что Палач когда-то совсем иную голову – любимую голову – венцевал таким вот венком. "Горько довольствоваться столь малым, знавая в свое время чувство куда большее, очень горько. Истинно несчастный парень. Впрочем...мне-то откуда знать, за жизнь не знавшему ни большего, ни малого?". Он улыбнулся через силу. – Благодарю...спасибо тебе. – А и не за что. Палач как будто хотел сказать что-то ещё, все мял цветок в руке, но слов не находилось – или находились да не те, или те да не такие, как надо. – Хоть сто могу, – буркнул он, наконец, и потер кулаком красный слезящийся глаз. – Не тронь, – строго сказал Трактирщик. Палач раздраженно махнул башкой – все одно второй месяц не проходит, чего бабьи нюни разводить. Трактирщик руку ему от глаза убрал сам – тут Палач спорить не стал, опять уткнулся в свои травки. – Так что...что дальше было с Лутой и её братом? – спросил он хрипловато спустя пару минут гулкого, пустого какого-то молчания. – Не знаю, – голос Трактирщика звучал устало, – Не вижу больше. Может и не было ничего. Он не лукавил, не дулся – и впрямь не видел. На плечи ему будто песку накидали и сверху камнем накрыли. "Ни большего, ни малого". Трактирщик рассеянно глядел на Дорена, ловящего рядом с другими рыбаками сомов не удочкой, а голыми руками. Дорена в три года напугала, вставши на дыбы, соседская кобыла, и с тех пор за двадцать лет ни разу ничего он не сделал так, как делают другие люди. Парень бесхитростно улыбался, звонко лепя ладонями водные блинчики, пока мужики лаялись с его братом Подом, чтобы "убрал болвана, рыбу нечего пугать". "Вот ещё один, кому в жизни не дано ни большего, ни малого...но счастлив все равно...или нет?". – Зато я знаю, – сказал вдруг Палач. Лицо его зачем-то каменело упрямством, – Лута и её брат выбрались из Железного домика... – Оттуда нельзя пешком выбраться, помнишь? – Так они и вовсе не пешком. На...на орлах! На огромных таких орлах, – и даже руками показал – на каких именно. – Разве такие бывают? – А Железный домик с Воротами из Костей разве бывает? Трактирщик кивнул головой, мол, замечание дельное. – И дальше что? – А что дальше? А...дальше...дальше они пошли...по лесу? – неуверенно протянул Палач, растерявши в секунду свою напористость. – И что было в том лесу? – Да волки какие-нибудь, – выпалил Палач, – И они...разговаривали. – Да? И о чем говорили? – О том, что зимой у них страсть как зубы чешутся. И, знаешь, если не пожевать тёплого мяса, то совсем невмоготу. Лязгают челюстями весь день напролет, а ночью...ну, на луну воют. – Потому что луна похожа на добрый камень, об который можно зубы обточить? – Трактирщик подложил кулак под щеку, чтобы слушать было удобнее. – Да! – Палач так обрадовался, словно Трактирщик и впрямь угадал, а не выдумал только что ерунды, – А камень этот закинул на небо один великан, которого рассердило то, что ему... "Ну вот, а говорит, что не видит толком. Все-то он видит. Всё бы так видели, как он видит". И в тот день Трактирщик о большем и малом не думал – не было малого, не было большего. Были только их на двоих с Палачом небыли, чужие смехи и свары где-то там понизу, тяжелый венок на голове, две радостные, неумиручие звезды в пусть щурых, пусть больных пока глазах, и обязательно – завтрашний день, где все это вновь повторится – и речные темные воды побегут ещё быстрее, подгоняемые нетерпеливым хлестким ветром с востока.