Pleasantville

Вопреки беспощадно стучащему в окна холодному ливню, в одной из комнат школьного общежития его цокот практически заглушался более томными звуками, ведь кое-кто совершенно не умел (а может специально не хотел) быть тихим. Свет был выключен, и единственным источником, который разбавлял тьму и позволял хоть как-то рассмотреть очертания двух очень заинтересованных друг другом тел, была Луна, чьи лучи кое-как всё равно умудрялись пробиваться сквозь тяжёлые чёрно-серые тучи. Как бы осенний мороз не пытался тянуть к кровати свои длинные липкие лапы, но холодно не было. Чувственные стоны, размеренные толчки и дыхание в унисон поднимали температуру вокруг до того состояния, когда на теле появлялась испарина и хотелось сбросить с себя всю одежду. Гоголь и Достоевский прослыли в школе не только экстраординарной парочкой русских, но и теми, кто уже так сказать «вкусил запретный плод». Разумеется, в нынешние времена никого не удивишь новостью о трахающих всё что движется школьниках, но обычно ещё несовершеннолетние дети всеми силами пытались скрывать от остальных наличие у них сексуальной жизни. Эти же двое банально не имели тормозов с первого дня перевода в нынешнюю школу: спокойно целовались на людях, за что не единожды получали выговоры учителей, ходили в обнимку, а Коля не чурался от скуки взять и пересесть на колени к Фёдору прямо во время урока. Наверняка, не будь они учениками по обмену, не участвуй в школьных мероприятиях творческой самодеятельности и не держи оценки на высоком уровне, их бы уже давно со свистом выпнули со школы, но, так уж случилось, что на голову администрации упали два слишком хитрожопых индивида. Даже правило о строгом расселении альф и омег по разным этажам общежития они игнорировали, частенько выгоняя своих соседей по комнате прогуляться на пару часов куда-нибудь подальше. Но сегодня им несказанно повезло, ибо по невероятным стечениям обстоятельств оба их соседа отсутствовали всю ночь. Разумеется, Достоевский, как истинный джентльмен, сам пришёл в комнату Коли, где с порога ему не дали вставить и слова, поспешно затаскивая внутрь и запрыгивая верхом. Был ли Фёдор счастлив? Да просто пиздец как. В комнате было по-прежнему слишком темно, чтобы чётко различать окружение вокруг. Но для Достоевского это не создавало проблем, так как он двигался на ощупь — скрупулёзно выцеловывая обнажённую грудь и живот, над которыми сейчас нависал, не забывая также ставить небольшие отметины-укусы в своих любимых местах. Его руки двигались более хаотично, пока оглаживали изгибы талии, что из-за бледного цвета кожи омеги он частенько сравнивал с искусством работы с мрамором Микеланджело — вот настолько он считал их идеальными. Что правда, круглой заднице и мягким широким бёдрам Коли повезло чуточку меньше. С ними Фёдор церемонился меньше, просто обожая оставлять сочные засосы, из-за чего Гоголь частенько появлялся на физре весь в фиолетовую крапинку, потому что совершенно не стыдился щеголять по спортивной площадке в коротких шортах, на которые, чего греха таить, в мечтах успела подрочить большая часть альф в школе. Коля об этом прекрасно знал и кокетливо строил простофилям глазки. Достоевский тоже об этом знал и злился, считая, что его омега порой слишком заигрывается в доступную потаскуху, на фоне чего у них возникали конфликты. Вдоволь наигравшись с прекрасными ногами, Фёдор возвращается наверх, чтобы встретиться с пылким и развратным блеском чужих глаз, что смотрели на него с такой пошлой страстью, обожанием, а губы расплывались в кошачьей ухмылке. Трудно было удержаться, и Достоевский быстро впивается в губы Гоголя настойчивый поцелуем, проглатывая рвущийся у него стон, что не может не тешить собственное самолюбие. Коле кажется, что он чувствует его всеми клеточками своего тела, и каждую из них прошибает маленький электрический заряд. Он чувственно отвечает на поцелуй, имея грязную привычку делать это как можно глубже с языком, потому что ему всегда мало Фёдора, он хочет почувствовать его как можно ближе. Была ли это любовь или же простая нимфомания? Сложно сказать точно. Единственное, что оба знали наверняка, но от чего-то никогда не решались сказать это друг другу вслух, было то, что им хорошо вместе. А связано ли это с тем, что они отличались от всех вокруг, ответить вообще невозможно. Для них главное жить моментом, а что там дальше — уже не так важно. Когда поцелуй затягивается, Гоголь издаёт уже более недовольные хныкающие звуки, всеми силами начиная тереться своим возбужденным членом о не менее твёрдый член Фёдора. Это всегда работает, и маленькая победа Коли сопровождается тихим гортанным рыком альфы, который не потерпит, чтобы с ним так фривольно играли. Достоевский разрывает поцелуй с чересчур пошлым причмокивающим звуком, но не отстраняется, продолжая прижиматься лбом ко лбу омеги, от чего их губы всё ещё соединяет блестящая вязкая ниточка слюны, и они обмениваются друг с другом своим горячим дыханием. Томный, не мигающий взгляд обоих пожирает партнёра с больным ненасытным желанием. И тем не менее, было в нём и нечто мягкое, доверительное, и без слов говорящее «я люблю тебя». Если бы у Достоевского однажды спросили, во что первое он влюбился в Коле, он бы, не задумываясь, ответил про глаза. Будучи поклонником всего необычного, он просто не мог пройти мимо такой чудной гетерохромии, а пылкий характер заставляли эти глаза сиять, словно две звезды в ночном небе, одна из которых пророчила зелёный рай, а вторая — вечную мерзлоту. Коля усмехается, забавно потираясь кончиком носа о нос Фёдора, и зарывается одной рукой в его чернявые волосы, слегка почёсывая как хорошего пса. — Фе-е-едь? — кокетливо протягивает он. — Что такое? — отвечая такой же усмешкой, Достоевский очень нежно целует его в уголок глаза. — Давай сегодня опять попробуем… Ну… Ты знаешь, — прозрачно намекает Гоголь, а для наглядности и большего шанса получения желаемого, опускает одну руку вниз, как бы невзначай обхватывая пальцами напряжённый член альфы и делая парочку поступательных движений. — Мха!.. Да что с тобой?.. — со сбитым дыханием прохрипел Фёдор, пусть и толкнувшись бёдрами навстречу ласкающей руке, но всё равно держался как кремень. — Тебе так нравится ходить по охуенно тонкому льду? — Пф-ф! Да что в этом такого? — закатил глаза Гоголь, обиженно выкатив нижнюю губу. — Сам ведь знаешь, что с гандонами не те ощущения. А напрямую так возбуждает, — хихикнул он. — А ощущение безопасности против неожиданных залётов тебя не возбуждает? — слегка обескураженный такой логикой, спрашивает Достоевский. — Ну тебе что, сложно что ли?! — не унимается и хнычет омега. — Ты просто все свои дела сделай, а потом вытащишь под конец. Для пущей убедительности, Гоголь скорчил свою самую милую умоляющую мордашку, на какую только был способен. — Ну… Я… — из последних сил, но Фёдор держался. К сожалению, Коля имел при себе и другие «рычаги» давления, ещё активнее начиная ласкать чужую плоть, но замедлял руку в моменты этого глубокого раздумья своего парня. В конце концов, непреступная крепость Достоевского пала, и он сдался. — Господи… Да хер с тобой! Давай! — взвыл альфа, у которого уже стало сводить яйца судорогой. — Ты прав, хер и правда со мной, — заливисто рассмеялся Гоголь. — А вот Господа всуе упоминать не нужно. Особенно когда собрался заниматься не богоугодными делами, — не унимаясь, продолжал издеваться он. — Напомни потом дать тебе по жопе за подобные богохульства, — пропыхтел Фёдор, пока старался поудобнее устроиться между его ног. — Ой, да мне это за милое дело только! Пусть мой папочка меня нака-а-а-А-А-А…А-А-Ах-х..! Мя-я-я!.. Решив больше не размениваться на пустой трёп, Достоевский крепко схватил бёдра омеги и размашисто вошёл в него наполовину, вырывая из глотки того нечленораздельные звуки, которые явно означали, что Коле сейчас чертовски хорошо. И Фёдор, как ни странно, разделял с ним это чувство. Не смотря на всё присущее в нём распиздяйство, он всегда очень ответственно подходил к вопросу пестиков и тычинок. Достоевский знал, что залогом хорошего секса должна быть, в первую очередь, «защита», ведь тогда вам обоим не придётся разгребать последствия, которые могут начаться у венеролога, а закончиться в роддоме. И если с первым случаем Коля с Федей уже могли доверять друг другу в полной мере и не бояться подхватить болячку, то со вторым дела обстояли куда сложнее. Гоголю вообще было сложно что-то доказывать, ведь этот упрямый Овен по гороскопу на всё имел своё мнение, с которым Достоевскому было проще смириться, нежели пытаться доказать обратное. И если Коля хотел без гандона, то Коля в любом случае своего добьётся. Вопрос лишь в том, будет ли в этом замешан его альфа, или же посторонний… Но Фёдор честно старался думать, что Гоголь ему верен. Почему? Возможно, самого его не раз посещали комплексы, что такая прекрасная цветущая омега могла найти себе кого получше, чем вечно простывшего задохлика с анемией, который изо дня в день старается демонстрировать другим, насколько он крутой, дабы не прогнуться под толпой. Даже под страхом смерти Достоевский никогда не признается в этом вслух, но он крайне благодарен Дазаю, что тот в своё время посчитал его достойным внимания и захотел с ним дружить. Самый популярный альфа в школе был билетом на скамью элиты. К счастью, тот оказался вполне интересным, чтобы их дружба была настоящей, а не притянутой за уши ради чьей-то выгоды. Когда омега под ним стонет во второй раз, все дурные мысли разом отходят на второй план. Фёдор делает ещё один толчок вперёд, наконец-то входя в него полностью и сходит с ума от того, как плотно Коля его сжимает, не смотря на предварительную растяжку. В нём было чертовски хорошо: жар заставлял румянец расплыться по лицу даже вечной ледышки-Фёдора, а плотные стенки пульсировали так приятно, что он мог кончить, даже не начав двигаться, совершенно позабыв, что на нём нет презерватива. Но здравый смысл вовремя берёт над ним верх, напоминая, что он не какой-то тупой девственник, которому впервые перепало присунуть омеге. Он сосредотачивается, делает глубокий вдох, закидывает одну ногу Коли себе на плечо, а вторую отводит в сторону, насколько это позволяла одноместная общажная кровать под стенкой. Мимолётно поймав на себе удивлённый взгляд омеги, он плавно отводит бёдра назад, а после снова совершает резкий толчок вперёд, зарабатывая новую порцию стонов. Так, постепенно, медленные толчки превращаются в размашистые, от чего комната наполняется не только их стонами, но и пошлыми влажными шлепками, приправленными скрипом кровати. Завтра с утра их спины явно будут сверлить ненавистные взгляды учеников на общей кухне общежития, пока сами они будут сидеть вдвоём на подоконнике, пить чай, курить и ворковать. Но никто из соседей даже не подумает жаловаться на шум и непотребства. Во-первых, Гоголь и Достоевский были слишком популярными, чтобы кто-то имел право открывать рот в их сторону, во-вторых, они всё ещё были двумя ебанутыми русскими, которым ничего не стоило подсыпать стекло в чужой обед или устроить неприятелю «тёмную». Фрикции учащаются, и чем активнее они становятся, тем сильнее Гоголь выгибается в спине на постели, выстанывая имя своего альфы и практически становясь на лопатки. Фёдор, тем временем, был максимально сосредоточен, держа спину ровной и стараясь как можно лучше запечатлеть сей чудный момент, когда омега под ним бьётся в экстазе, и он тому виной. По вискам бежит пот, дышать получается только в унисон своим же толчкам, но он контролирует себя, чтобы не упустить момент, когда достигнет своего предела. — Иди… Ко мне… Прошу… — сорванным голосом хрипит ему Коля, жалобно выставляя руки вперёд в попытке ухватиться пальцами за чужую влажную шею. Достоевский не без усмешки реагирует, с умилением рассматривая это несчастное румяное личико, которое из-за безудержных стонов и лежания на спине давится собственной слюной. Перед таким сложно было удержаться, поэтому Фёдор великодушно наклоняется вперёд, тем самым меняя угол проникновения и входя в него под ещё более чувствительным углом. Коля реагирует мгновенно, но его полукрик-полуписк моментально заглушается тонкими губами альфы, что втягивает его в очередной грязный поцелуй с языком. Коле только и остаётся, что пассивно вилять бёдрами навстречу толчкам, болтать ножками в воздухе и царапать тощую, хаотично усеянную родинками бледную спину своего парня. — Блять… Как же… В тебе… Охуенно… — порыкивает на каждом слове Достоевский ему на ухо, синхронно делая толчок. — Так бы… И… Трахал… Вечно… — Федь… Я уже… Совсем скоро… — задыхаясь шепчет ему в ответ Гоголь. — Не забудь… — напоминает он альфе, настойчиво постукивая пяткой ему по пояснице. — Я уже… Тоже… Почти… — балансируя на грани, Фёдор ощущает совсем близкую разрядку. И в какой-то момент, они оба просто резко замирают. Не потому, что обоих накрыло оргазмом, а потому, что парни чересчур нервозно переглядываются, после синхронно поворачивая голову к прикроватной тумбочке. На белой деревянной поверхности от вибрации катался телефон Достоевского, на котором высветился входящий звонок от Дазая, который, кажется, и не думал класть трубку, когда гудки стали долго оставлять его без ответа. — Что?.. Кто там?.. — подрагивающим от переизбытка эмоций голосом спрашивает Коля, пытаясь приподняться на локтях и хоть как-то разглядеть источник шума, так как верх тумбочки был немного выше его головы на кровати. — Ебучий Дазай… — чертыхнулся Фёдор, пытаясь не обращать внимание и возобновить свои толчки. — Нашёл время… — Эй! Во-первых, перестань трахать меня, думая о Дазае! — возмущенно воскликнул Гоголь. — Во-вторых, не увлекайся, — с этими словами, он почти элегантно пнул альфу стопой в грудь, заставляя выйти из себя. — В-третьих, возьми трубку. Вдруг это важно! — Важнее, чем мой стояк?! — истерично завопил Достоевский, готовый кого-нибудь сейчас прибить, если не кончит. Омега на его истерику лишь устало закатил глаза, после чего схватил всё ещё звонящий телефон и насильно вручил в руки Фёдора. — Об остальном не беспокойся, любимый, — игриво муркнул ему Коля, коротко чмокнув в щеку. Нет, оставлять его с мучительным стояком он не собирался, поэтому и опустился перед ним на четвереньки, чтобы помочь достигнуть разрядки своим ртом. Фёдор чуть не задохнулся от переизбытка эмоций, ощущений и вида того, как собственная горячая плоть так умело растягивает губы омеги вокруг себя, а тот успевает свободной рукой довести и себя до разрядки. Он бы сейчас с удовольствием выбросил этот треклятый телефон подальше, чтобы зарыться пальцами в белокурые волосы и выебать этот сладкий ротик, но, нечто на кромке сознания подсказывало, что Гоголь ему после этого проест сквозную дыру в мозгу. Делать нечего — пришлось ответить на звонок. — Тебе хули надо?! — огрызается в трубку Достоевский, стараясь сдерживать свои стоны от происходящего внизу. — Чё?.. Совсем ёбнулся?! Прямо сейчас что ли?.. А?.. Повиси, блять! — раздражённо фыркнув, он прикрыл рукой микрофон телефона и глянул на Гоголя, который по-прежнему был занят его членом. — Этот чепушила внизу. Просит пустить переночевать. — Сейчас??? — с причмокиванием выпуская головку чужого члена изо рта, удивляется Коля. — Чего ему дома не сидится в такую погоду? — Не знаю. Говорит, что ещё Чую с собой приволок… — Опачки! Чую?! — моментально оживившись, Коля выпрямляется в спине и резко выхватывает у Достоевского телефон. — Эй! Куда?! А как же..! Б-блять!.. Коля!.. — Фёдор даже не успевает ретироваться, уже думая возмутиться, что Гоголь не закончил начатое. Но тот и не останавливался. — Дазай? Да, приветик! Он сейчас пропустит вас, ждите! — быстренько тараторя в трубку, омега стал очень быстро двигать рукой под возмущённый визг Достоевского, пока всё его тело не свело судорогой, и он с хрипом запачкал спермой всю руку Коли. — Ну вот, ты закончил, — с милой улыбочкой подытожил он, и потянулся к коробке с салфетками на тумбочке, чтобы вытереть руку. — Они ждут тебя у пожарного выхода. Только штаны надеть не забудь. Не хочу, чтобы мне все завидовали, — игриво хихикнул он. — В следующий раз предупреждай, будь добр, когда надумаешь попытаться оторвать мне член! — Фёдор попытался сказать это как можно более грозно, но сорванный голос позволил ему лишь сдавленно пропищать и закашляться, пока не вернулась его привычная тональность. — Что ты так зацепился за этого Чую?! — Нравится он мне, — хмыкает Гоголь, попутно натягивая на себя свои домашние штаны и футболку Фёдора, которую честно украл во временное навсегдашное пользование. — Нет этой говнистости, которая зачастую присуща всем пассиям Дазая. А ещё, возможно, я всегда мечтал о младшем братике, — прижимая ладони к щекам, он строит милую мечтательную мордочку. — А Сигма тебя, значит, не устраивает? — наконец-то придя в себя, Фёдор тоже начал одеваться. — Я же сказал «младшего», а Сигма скорее «старший». Такой же серьёзный и порой чересчур занудный, — грустно вздыхает омега. — Его я тоже всё равно люблю! Но, порой, меня так и прёт передать свой жизненный опыт младшим поколениям, — он придаёт своему голосу нотки мудрости и загадочности. — Коля… Знать пропорции пива с водкой на попойке, чтобы тебя не нашли блюющим в кустах — это так себе жизненный опыт, — иронично подмечает Фёдор, напяливая на себя первое, что попалось под руку, а именно розовую толстовку с заячьими ушками на капюшоне, которую Коля как-то одалживал у Сигмы. Рассмотрев получше, во что он одет, Фёдор с ухмылкой разводит руки в стороны и кружится пару раз вокруг своей оси. — Ну как я выгляжу??? — Как парень, которому я только что отсосал, и сделал бы это ещё раз, — поиграв бровями, хищно оскаливается Коля, после чего заходится заливистым смехом. — Иди уже, пока они там себе задницы не отморозили! Фёдор честно не хотел бы сейчас куда-то идти, а просто остаться вместе с Колей, чтобы понежиться в объятиях и, возможно, напроситься на второй раунд. Но умом он понимал, что, если сейчас не пойдёт и не впустит этих двух беспризорников, сам же Гоголь ему потом всю плешь проест, жалуясь, какой Достоевский жестокий и бессердечный. Делать нечего, пришлось идти. Выйдя из его комнаты, которая находилась на третьем этаже общежития, он потопал вниз по плохо освещённой лестнице, так как время уже было позднее, и нормальные ученики уже давным-давно спали. Первый этаж встретил его таким же тусклым, грязно-жёлтым светом одного светильника, который висел над пропускной стойкой. За ней сидела милого вида старушка в очках с толстыми окулярами, которая в такой полутьме ещё умудрялась что-то вязать. Фёдор старался быть максимально незаметным и тихо повернул в противоположную от неё сторону, ведущую под лестницу, ведь именно там находился запасной пожарный выход. Войти через парадную дверь было невозможно по логичным причинам — этот невинный с виду божий одуванчик с пряжей был ещё той мерзкой старой каргой, которая бдительно следила за всеми входящими и выходящими за пределы общежития. Несложно было догадаться, что парочка русских была у неё не в почёте, потому что она была либо сраной расисткой, либо считала неприемлемым устраивать дни самоуправления ежедневно. Однажды Гоголь с Достоевским почти нарвались на выселение за пожар в туалете, но тогда так и не смогли доказать, что именно они случайно выбросили ещё тлеющие бычки в мусорное ведро. — Достоевский. Ну-ка оставайся там, где стоишь, — раздался в тишине раздражённый старческий голос. На какую-то секунду у Фёдора внутри всё сжалось, но он быстро взял себя в руки и с улыбкой развернулся к старухе, накладывая на себя амплуа милого невинного мальчика с большими добрыми глазами. — Доброй Вам ночи! А чего не спите? — будто не своим голосом пролепетал он. — Вот только зубы мне не надо заговаривать, — огрызнулась комендант, зыркая на парня через свои замыленные линзы. — Сам-то ты чего тут шляешься посреди ночи? Опять бегаешь свою дрянь курить? — Ну что Вы, я не курю, это плохо, — на той же милой ноте, положа руку на сердце, отвечает Фёдор. — Тогда что ты здесь забыл? — не унималась старушенция. — Твоя комната на втором этаже. — Сказать честно??? Уж простите за подробности, но мне страх как захотелось поссать! Я бы сходил на втором, но там кто-то опять забил весь толчок, — Фёдор стелил всю эту ложь ровно и без запинки, ещё и успевая при этом возмущаться. — Так что, можно мне сходить на первом? Или прикажете переться на третий к омегам? — с хитрой ухмылкой, он делает акцент на последнем слове. К счастью для всех, в такие моменты ситуация складывалась всегда прекрасно. Туалет на втором этаже и правда постоянно барахлил, поэтому ни для кого не было странным явлением, когда альфы были вынуждены таскаться на первый этаж. Что ещё более удачно, туалет находился в той же стороне, что и пожарный выход. — А ты не врёшь мне часом? Только вчера снова вызывали этого тупого сантехника! — с раздражением воскликнула она. — Да можете сами пойти посмотреть! Только меня отпустите уже, а то, боюсь, долго не выдержу… — для пущей убедительности, Достоевский сжал бёдра и стал нервно вытанцовывать на цыпочках. — Ещё и дождик так соблазнительно капает за окном… — Да чтоб вас всех… Иди уже, — закатив глаза, старуха, хрипя и скрипя своими древними суставами, поднялась со стула и вышла из-за стойки, чтобы пойти и лично убедиться, что с санузлом опять какие-то проблемы. —  И без фокусов мне! Я прожила слишком долго, чтобы терпеть выходки сопляков вроде тебя и Гоголя. ­— Будь у меня топор, я бы с радостью это исправил… — невзначай пробубнил себе под нос Достоевский. — Что ты там сказал?! — уже с лестницы гаркнула она. — Вам послышалось! — быстро давая дёру в сторону якобы туалета, напоследок выкрикнул ей парень. Когда Фёдор убедился, что периметр чист, он быстро завернул к чёрному ходу, максимально тихо и осторожно отодвигая огромный металлический засов, который, вопреки своей старости, никогда не ржавел, ведь им изрядно пользовались и другие жители общаги, которые хотели тайно кого-то к себе провести или улизнуть после наступления комендантского часа. Открыв дверь, его встретили промокшие насквозь Дазай с Чуей, которые отчаянно пытались прятаться от ливня при помощи брезента из одного дождевика, но им это не особо помогло. — Ну и хули вам надо? — можно считать, что Фёдор таким образом сказал им «привет». — Пропусти, блять, у меня уже трусы насквозь промокли, — отталкивая друга в сторону, Осаму тоже по-своему говорит ему «привет», наконец-то заводя Чую в сухое помещение. — Костюмчик просто класс, — бегло осмотрев милую розовую толстовку на Достоевском, прыснул он со смеху. — Прости, что так внезапно. Я честно не хотел беспокоить, но Дазай настоял… — виновато крякнул Чуя. Осмотрев эту несчастную омегу, с которого ручьём стекала вода, в словарном запасе Фёдора даже не нашлось надлежащих гадостей. Возможно, жалкий вид Чуи немного его смягчил. Он бы никогда не позволил, чтобы Коля или Сигма испытывали дискомфорт, а значит… Теперь его инстинкт альфы распространялся и на это шмыгающее носом от холода рыжее создание. — Потом разберёмся. Шевелите жопами, пока коменданша не вернулась. Иначе будем мокнуть на улице все втроём. Спорить никто не стал: Дазай, потому что уже был знаком с местными законами и властью строгой старухи, а Чуя просто не видел смысла подавать голос, ведь их хотя бы впустили внутрь. Успешно проскочив пролёт второго этажа, они поднялись на третий и вернулись обратно в комнату, где Гоголь уже радушно ждал их с двумя большими махровыми полотенцами. Одно из них он бесцеремонно накинул на башку Дазая, а вот во второе — бережно закутал Чую и стал тереть ему голову. — Какими судьбами и в столь поздний час? Решили в качестве свидания заняться синхронным плаваньем на тротуаре? — ласково прощебетал Коля, но улыбка очень быстро стёрлась с его губ, когда он прикоснулся к ледяной коже младшего. — Чуечка, ты весь продрог. Нужно тебя во что-то переодеть… — Да я в порядке, — пытается отнекиваться Чуя, ибо ему дико неловко, что за один вечер он смущает своим наглым присутствием такое количество людей. — Глупости не говори! Сейчас мы что-нибудь тебе подберём, — Гоголь продолжает давить на своём. Оставив Чую обтираться уже самостоятельно, он подбегает к своему шкафу, начиная рыться на полках среди огромного бардака скомканной одежды. Но, вскоре, до него доходит одна истина, и он строго зыркает на Фёдора с Осаму. — Вы, двое, ну-ка испарились на время. Нечего вам на чужие переодевания глазеть! Федь, иди, дай Дазаю какие-то свои шмотки, а то их по следам из луж найдут. — Эх, жаль… А я бы не отказался от такого же модного прикида, — рассмеялся Дазай, потеребив розовое плюшевое ухо на толстовке Достоевского. — Могу с радостью поделиться, — закатил глаза Фёдор, но затем, послушно толкнул друга в сторону двери. — Пошли, дам тебе что-то, что собирался никогда не надевать и вообще сжечь. — А сигарета лишняя есть? А то мои промокли! — Ну что за сраный нахлебник?! Справедливо решив, что Дазай не сахарный и не растает, тем более он уже успел обтереться полотенцем, ими было принято решение сначала пойти покурить в туалете третьего этажа. Всё равно им пока нельзя светиться рядом с комнатой Фёдора, где в потёмках могла рыскать комендант, да и обоим парням хотелось немного снять накопленное напряжение при помощи никотина. Оказавшись в общем туалете, который состоял из трёх кабинок, трёх умывальников и одного длинного зеркала над ними, Достоевский сразу приблизился к подоконнику, запуская под него руку и сразу же нащупывая заначку из пачки сигарет и зажигалки. После случая с пожаром, он и Гоголь старались не держать сигареты в комнате, а если такую заначку найдут в общедоступном месте, то не будет никаких доказательств, что она принадлежит им. Раскрыв пачку, он протягивает её Дазаю, чтобы тот вытащил себе сигарету, после чего берёт вторую сам. Слышится чирканье зажигалки и постепенно дым из двух тлеющих огоньков начинает тянуться в сторону приоткрытого окна, чтобы не застаиваться в помещении. — Теперь может расскажешь, каким ветром вас двоих сюда занесло? — спрашивает Фёдор, пока прячет заначку обратно в отверстие под подоконником. — Мне кажется, Чуя явно не из тех, кто любит ночные экстремальные прогулки во время урагана. — Да там… Сложно всё, в общем, — расплывчато поясняет Дазай, голова которого сейчас больше занята тем, что будет дальше. — Ну ты всё равно постарайся, вдруг пойму, — не отлипал от него Достоевский, медленно затягиваясь дымом и выдыхая его в окно. — С предками он посрался, если вкратце. Рассказывать подробности не хочу, это его личное. Если надо, то сам расскажет, — Осаму очень тяжело вздохнул, с видом великомученика опуская задницу на закрытую крышку унитаза позади себя, потому что ноги уже не держали. — Прибежал потом ко мне. Ну, с родителями я вроде уладил, не бросать же его на улице. Но потом припёрся его ебанутый папаша и стал угрожать судом, если мы не отдадим ему Чую. — Ебать, вот это Санта Барбара! — искренне охренел Фёдор, слушая с интересом и не замечая, как практически выкурил свою сигарету. — И чё, твой батя его нахуй послал? — А разве похоже?! — резко и чересчур агрессивно огрызнулся Дазай, отводя взгляд. — Отпустил, блять. И мама ничего не захотел делать. Да им лишь бы самим жопы в тепле держать, а на остальное насрать, даже если при них чужого ребёнка будут пиздить. — А папашка его пиздил что ли? — Нет. Не знаю… Раньше Чуя ни на что подобное не жаловался. Да и проверять такое… — Осаму поёжился от неприятных, пробежавших по всему телу, мурашек, тоже докуривая свою сигарету. — В общем, я его буквально из машины спиздил, когда они уже собирались уезжать. Вот и пришлось пиздовать сюда. Тут нас будут искать в последнюю очередь. — М-да… Ну и долго вы теперь планируете «быть в бегах»? — не то, чтобы Фёдора стесняло неожиданное соседство Дазая, но он спрашивал это исходя из логики, ведь тут любому понятно, что долго вот так прятаться у них не получится. — Хер его знает… Давай с этим уже завтра разберёмся, а? Я так заебался… — устало потирая глаза, вздыхает тот. — И вот угораздило тебя связаться с таким проблемным омегой, — пфыкнул Достоевский. — Не даст ни покоя, ни трахнуть. — У тебя вот всё сводится к тому, чтобы кого-то выебать, придурок? — снова горчит Дазай, поднимаясь на ноги и выбрасывая сгоревший бычок в окно. — Не это главное. — Дазай, ты вообще себя нахуй слышишь?! — Фёдору страх как хотелось сейчас вмазать другу пару пощёчин, чтобы тот наконец-то пришёл в себя, но он держался из последних сил. — Я реалист. И знаешь, как это всё выглядит для меня? Тебе скучно. Тебя заебали омеги, которые считают своим достижением иметь проёбанную дыру между ног. И тут ты находишь себе девственника, в качестве новой необычной игрушки, и носишься с ним, как с хрупкой дорогой вазой. Как там говорят: «Запретный плод сладок»? Ну вот, когда тебя подпустят ближе и позволят «вкусить плод», вас ждёт два варианта развития событий: либо Чуя становится тебе больше не интересен и ты его бросишь в поисках нового девственника, либо же до мозгов самого Чуи наконец-то дойдёт, что никакой ты не охуенный, а такой же обычный тупой альфа как и все мы. С ним рядом постоянно трутся альфы из музыкального класса. Уверен, после первого раза ему захочется распробовать и других. — О как! Неужели? — Осаму это даже повеселило, но, почему-то, он не спешил опровергать слова Достоевского. Вместо этого, он лишь сунул руки в карманы и мечтательно посмотрел на ливень за окном. — Ну и что, в таком случае, ты мне предлагаешь? — Прекратить строить иллюзии, что у всего есть тайный смысл, — отвечает ему Фёдор с немного грустной интонацией. — Кончай мучать его, да и себя тоже. Сделай уже, что должен. — То есть, трахнуть его, да? А если он не захочет? — Тогда ты его бросишь и докажешь, что я был не прав. Но если стерпишь и продолжишь смиренно ждать дня, когда лёд Чуи тронется, я окажусь прав. — Я смотрю, ты прям решил заделаться моим личным психологом на этот вечер? — ехидно иронизирует Дазай, хотя на душе от чужих слов ему совершенно не легче. — Скажи спасибо, что не беру с тебя почасовую оплату со дня нашего знакомства, а то тебе пришлось бы обе почки продавать, чтобы расплатиться, — ворчит Достоевский, ибо его уже начинает подбешивать такая фривольность ко всему. — Ох, дорогой! — Осаму снова кривляется, изображая наигранный шок. — А я и подумать не мог, что в наших с тобой отношениях такое значимое место имеют деньги! Мне казалось, что ты любишь меня за душу и от чистого сердца! — Клоун… — уже устало огрызается Фёдор, наконец-то замечая уже тлеющий фильтр от сигареты в своей руке, тоже швыряет его в окно. — Пошли. Думаю, эта карга уже свалила с моего этажа. Дам тебе шмотки, а то воняешь как псина. — Федь… — Ну что? — Достоевский уже шёл к выходу из туалета, когда его окликнул резко сменившийся на грустный голос Дазая, вынуждая обернуться на него. — А если я и правда его люблю? — Если правда… — он почёсывает затылок, задумавшись на секунду. — Тогда не облажайся, и не дай ему разочароваться в тебе. Пока альфы активно занимались тем, что прокуривали свои несчастные лёгкие и крались по коридорам общежития, в попытке избежать злобной комендантши, их омеги активно занимались преображением Чуи. Точнее, этим занимался Гоголь, который вывалил на пол весь свой шкаф и упрямо пытался подобрать для младшего самый лучший прикид. Самой «жертве моды» сейчас было не так важно, во что он одет, ибо слишком часто за одни сутки он ворует у других их одежду. Мысли Чуи были направлены в совершенно другое русло, поэтому для Коли он был идеальным манекеном, который не вредничает и даёт надеть на себя всё, что душе угодно. Так, спустя несколько забракованных образов, выбор остановился перед, на удивление, простенькими черными штанами и мягкой толстовкой изумрудного цвета, в которой не только удобно, но и можно было быстро согреться. Комплекция Коли была на порядок меньше, чем у того же Дазая, поэтому в его вещах Чуя хотя бы не так сильно тонул, но те всё равно были самую малость мешковатыми из-за разницы в росте. — Ну вот, посмотри на себя! — умиляется Гоголь, стоя позади Чуи перед зеркалом. — И ведь не зря говорят, что зелёный рыжим очень к лицу. — Угу… Спасибо… — отстранённо буркнул Чуя, даже не смотря на себя в зеркало. — Чуя, ты в порядке? — улыбка моментально сползла с губ старшего, и говорил он уже более обеспокоенно, развернув его к себе. — Расскажи, что вообще у вас случилось? — Да я… С родителями сильно поссорился… Неважно… — продолжал скомкано отвечать он. Гоголь хмурится, словно пытаясь получше рассмотреть лицо Чуи и постараться найти там все ответы. Было видно, что он морально разбит и всё ещё боится говорить словами через рот. Но, к счастью, Коля умел быть настойчивым и временами очень деликатным, если того требовали обстоятельства. Приобняв рыжего за плечи, он осторожно подвёл и усадил его на свою кровать, сам присаживаясь рядом. — Эй, Чуя, помнишь наш разговор про телефонные звонки в любое время суток? Раз уж нам выпала возможность исключить из этой цепочки телефоны, самое время этим воспользоваться. Чуя понимал, к чему клонит Гоголь, и было очень приятно, что хоть кто-то сейчас готов выслушать его и попытаться помочь без всякой подноготной. Просто потому, что он хороший человек. — Коль, ты… — постепенно, ледяная корка рыжего начала таять, но он всё ещё не решался поднимать головы, когда озвучивал свой крайне странный вопрос. — Ты не мог бы… Рассказать мне немного про секс? От такого вопроса даже у Гоголя пропал дар речи, и на секунду он подумал, что ему просто послышалось или он вообще не так всё понял. — Эм… Прости, что? ­— переспрашивает он. — Ну… Я знаю, как всё происходит в общих чертах! Фильмы соответствующие я смотрел, даже некоторые фанфики читал, — Чуя неожиданно оживляется, поднимая взгляд и тараторя всё на одном дыхании. —  Но ведь там всегда всё гипертрофированно: красивая картинка, слог, кульминация… А мне взаправду нужно! С чего вообще начинать и как понять… Эм… Куда руки девать… Вот… — Чуя… Зачем тебе вообще знать про всё это в данный момент? — настороженно спрашивает его Коля, хотя в мыслях он уже догадывался, и представленная в голове картина была крайне неприятна. — Понимаешь… Дазай для меня столько всего хорошего сделал, а я ему ничем так и не отплатил. Вот и решил, что пора бы. — Решил он… — раздражительно фыркнул Гоголь и резко поднялся с кровати, потому что его возмущению не было предела, и он стал ходить туда-сюда, мельтеша перед глазами растерянного Чуи. — И как давно ты это решил? Полчаса назад? Пока Дазай тащил тебя-бедняжку сюда под дождём, обещая спасти от ужасных родителей?! — Я… — Чуе не нашлось, что сказать, ибо он не ожидал, что Гоголь начнёт отчитывать его за подобное. — Чуя, ты идиот. Уж прости, но по-другому я сказать не могу, раз ты считаешь, что взаимность в отношениях строится на сексе. — А что плохого в том, что я хочу заняться с ним сексом?! Вы же с Фёдором этим занимаетесь! — в конце концов, Чуя тоже повышает голос и вскакивает с кровати, упрямо глядя старшему в глаза. — Это вообще только наше с Дазаем дело, понятно?! Я просто думал, что ты мне как друг поможешь советом, а не будешь упрекать! — Это я и пытаюсь сделать! Помочь тебе не совершить самую тупую вещь в своей жизни! — Какую? Поебаться по малолетке, прямо как ты?! — Чуя ляпнул это слишком быстро, настолько, что лишь через пару секунд до него доходит, какую отвратительную и обидную хуйню он сморозил, от чего его глаза в ужасе полезли на лоб. — Коля, я… П-прости… Я совсем не это..! — Нет. Как раз это ты и хотел сказать, — сухо отзывается Гоголь, на чьих устах тлеет грустная улыбка, но он изо всех сил старается сохранять самообладание. Проигнорировав все последующие попытки Чуи попросить прощения, он прошёл мимо него, чтобы забраться на кровать и сесть на ней в позу лотоса. Когда же он ловит на себе непонимающий взгляд младшего, то начинает хлопать ладонью по одеялу рядом с собой, приглашая тем самым присоединиться к нему. Чуя колеблется секунд десять, но после, делает пару осторожных шагов к кровати, в итоге забираясь на неё следом, поджимая ноги под себя. — Зачем это? — спрашивает Чуя, когда немая пауза затягивается. — Ты ведь хотел, чтобы я дал тебе парочку советов касательно секса? Ну так вот… Представь сейчас, что я альфа. — В смысле аль-..? Закончить предложение у Чуи не представляется возможности, потому что Гоголь резко хватает его за плечи и опрокидывает спиной на постель, пока сам нависает сверху с довольно жутким немигающим взглядом. Не осталось и следа улыбки на лице старшего, от вида которого у рыжего всё внутри переворачивается, а паника постепенно нарастает. Он пытается ёрзать, но при любой попытке сдвинуть часть тела в сторону, на пути возникает препятствие в виде руки или колена Коли. Наконец, Чуя смиренно замирает, будто готовый принять свою судьбу, какой бы она не была, и смотрит прямо в глаза Гоголя. — Для начала, не пытайся выглядеть чем-то должным, — хрипло произносит Коля, начиная медленно склоняться к лицу младшего. — Вы оба знаете, что это твой первый раз, поэтому позволь Дазаю самому делать всю работу и доставить тебе удовольствие. — Х-хорошо… — пискнул в ответ Чуя, заливаясь краской от смущения. — Но как же он без удовольствия? Что, если ему совсем не понравится моё бездействие? — Ох, поверь, в отличии от нас, альфам достаточно потереться членом о что-то мягкое и тёплое, чтобы получить удовольствие. Так что, с него и этого хватит, — в конце концов, Гоголь уменьшает расстояние между их лицами до непозволительного минимума, из-за которого Чуя мог ощущать его горячее дыхание на своей щеке. — Главное, что нужно запомнить, ты не должен позволять ему лишнего и настаивать на том, чего сам пока не хочешь. — А как я пойму, что правильно… — взгляд Чуи становится немного расфокусированным и он ведёт головой вслед за шепотом старшего, чувствуя внизу живота странное будоражащее покалывание. — …А что нет? — Ты и так это уже понимаешь, дорогой, — хищный оскал Змея искусителя блещет на устах Гоголя, который будто играет со своей добычей, вынуждая Чую отчаянно цепляться за его взгляд. — Ты ведь хочешь? — Хочу… — на выдохе шепчет Чуя, опуская веки. Их губы соприкасаются. Сперва это ощущается как ненавязчивые липкие прикосновения, но с каждой секундой обе омеги стараются вложить в поцелуй как можно больше инициативы, проникая языками в рот друг друга, покусывая губы и издавая тихие довольные стоны. Мир в голове Чуи буквально переворачивается, ибо до этого он не мог похвастать умением брать на себя инициативу. Но Гоголь каким-то образом умудрялся сохранять с ним ту самую золотую середину, не только лишь напирая, но и отступая назад, позволяя рыжему раскрыть все тайные таланты собственного языка. В животе уже пылает огнём, и Чуя прислушивается к собственному телу, которое поглощается потоками бегущих по нему мурашек, соски затвердевают, царапаясь о ткань толстовки, а каждая клеточка сливается в один единый оголённый нерв. Чуя понятия не имел, что это за магия сексуальных утех, которой владеет его друг, но это было чертовски хорошо — настолько, что в его голове даже не пронеслось мимолётной мысли о том, что он целует сейчас омегу, когда у самого есть парень альфа. Когда воздуха начинает не хватать, Коля мягко разрывает поцелуй, но Чуя так жадно глотает воздух, будто вынырнул на поверхность из глубокой толщи воды. — Какой же ты прелестный, — мурлычет Гоголь ему на ухо, тут же прикусывая и терзая между зубов мочку с серёжкой. — Так бы и съел тебя. — А что дальше?.. — на выдохе лепечет рыжий, издавая тихий стон от приятного щекочущего прикосновения. — Дальше… У нас будет увеселительная программа, — точечными поцелуями, Коля спускается от чужого ушка прямиком к шее, очень нежно касаясь её губами и языком, чтобы не оставить каких-либо своих меток. — Я собираюсь трахнуть тебя. Услышав последнее, Чуя вдруг резко приходит в себя и замирает в немом ужасе. Сейчас его здравомыслие было слишком расфокусировано хитрыми манипуляциями старшего, чтобы различать истину от шутки. Тем более Гоголь выглядел и говорил очень правдоподобно, особенно когда его руки внезапно поползли под резинку трусов Чуи. — Что?.. — едва выдавливает из себя рыжий, но взвизгивает в следующую же секунду, когда второй рукой Коля забирается ему под толстовку и зажимает бусинку соска между пальцами. — Ты что делаешь?! Так же нельзя! — Почему это вдруг? — удивлённо спрашивает Коля. — Ты же сам сказал, что хочешь отплатить альфе. А значит, подставляй задницу и делай свою работу, — попав рукой в чужие штаны, Гоголь не теряет времени и впивается пальцами во внутреннюю сторону бедра, сминая пальцами мягкую кожу. — Не так! Всё должно быть не так! — громко протестует Чуя. Он находит в себе силы, чтобы резко упереться в грудь Гоголя на его очередную попытку поцелуя. В итоге у него получается приложить усилие, дабы столкнуть его себя, а самому как гусеница скатиться с кровати на пол, и оттуда уже попытаться дать дёру. План был хороший, но Коля слишком быстро среагировал — пока Чуя пытался подняться с пола, тот резво скатился за ним и схватил его за лодыжку, потянув обратно на себя и не давая возможности встать на ноги. Чуя снова издаёт нечленораздельный визг, падая грудью на коврик с длинным белым ворсом похожим на шерсть. От падения воздух выбивает из лёгких, но шанса перевести дух не дают, ведь Коля молниеносно хватает его за плечо и переворачивает обратно на спину, снова нависая сверху со взглядом маньяка. — Когда в следующий раз ты посчитаешь хорошей идеей отплатить альфе своим телом, вспомни, что… — низким тоном шепчет Гоголь, склоняясь к зажмуренному лицу Чуи. — …Как сейчас отделаться не получится, — вместо ожидаемого поцелуя, он вдруг легонько щёлкает его по носу и улыбается. — … — Чуя с опаской приоткрывает один глаз, будто даже удивляясь тому, что он всё ещё жив, а после хмуро глядит на Колю, который просто сидит на нём верхом. — И как это понимать? Ты совсем уже?! Да у меня чуть душа в пятки не ушла! — Не моя беда, что ты понимаешь всё только на деле, а не на словах, — пожимает плечами Гоголь и всё-таки поднимается, подавая Чуе руку помощи. — Это не смешно, ясно? — раздражённо огрызается тот и игнорирует протянутую руку, поднимаясь самостоятельно. — Я подумал, что ты… — Собираюсь трахнуть тебя? — по-птичьи склоняет голову на бок Гоголь. — Уж прости, но ты не в моём вкусе. Я больше тёмненьких люблю. — Тогда что это, блять, было?! — Чуя не унимался, всё ещё пытаясь привести мысли в порядок и понять, почему этот ёбаный поцелуй ему так понравился, от чего в итоге злится ещё сильнее. — Чуя, — Коля вдруг хватает младшего за плечи и легонько встряхивает, чтобы тот оставался на месте и смотрел ему в глаза. — Не в моих правах учить тебя жить, но, пожалуйста, думай хоть иногда о том, чего хочешь ты. Может, от меня это и странно звучит, но отношения не начинаются на сексе и на нём же не заканчиваются. — Почему ты так мне помогаешь? — неожиданно спокойно спрашивает Чуя. — Ну, потому что мы друзья?.. — растеряно говорит тот. — Мои прошлые друзья объявили мне бойкот, когда я не захотел делать так, как они сказали, — за тот случай Чуя уже не испытывал обиды, скорее просто осадок горечи, заставляющий его кривиться при одном воспоминании. — Что будет, если я совершу какую-то херню? А я её совершу, можешь во мне не сомневаться, потому что это я! Ты тоже сотрешь моё существование из головы? — Чуя, вот что за хуйню ты несёшь? Мы же не в детском саду, чтобы таить обиды и устраивать бойкот, — Гоголь закатывает глаза, потому что он устал. Ему физически сложно так долго быть самым адекватным в комнате. — Я всего лишь даю тебе советы. Уж как ими распоряжаться, решать одному тебе. И неважно, что ты вытворишь. Твёрдо для себя решил, что хочешь трахнуться с Дазаем? — как бы в подтверждение своих слов, он одной ногой выдвигает нижний ящик тумбочки у кровати, в которой лежали смазка, презервативы, а ещё парочка вибраторов. — Вот, пожалуйста, хоть на моей кровати. Решишь убить человека? Нож у меня тоже есть, и я умею стирать отпечатки. — Вот это самоотверженность… — Чуя нервно хохочет, но чувствует, как его настроение понемногу улучшается, потому что Гоголь по итогу стал сегодня единственным, кто по-настоящему ему помогал, не задавал лишних глупых вопросов и не требовал чего-то взамен. — Да-а-а, но, если тебя всё-таки посадят за убийство, я буду каждую неделю тебя навещать и повторять, что я был прав… пра-а-ав… пра-а-ав… — последние три слова он протянул со звуком уходящего вдаль эхо, что окончательно развеселило младшего. Чуя бросился к нему и крепко благодарно обнял, за что получил в ответ такие же удушающие объятия. И кто бы мог подумать, что закомплексованный тихоня вроде Чуи когда-нибудь заведёт самые лучшие дружеские отношения с тем, чьё имя можно было ставить синонимом со словом «хаос». Когда-то рыжего передёргивало от одного лишь звонкого смеха, разносящегося по всему школьному коридору. Чуе казалось, что с таким человеком у них точно не могло быть ничего общего. А что в итоге? Теперь Коля единственный, кому Чуя может доверить… Всё. Чуть отстранившись, рыжий вдруг покосился на тот самый приоткрытый ящик, словно оценивал его содержимое, но всё не решался подойти поближе. Гоголь, естественно, проследил за его взглядом и добродушно улыбнулся. — Спрашивай давай, пока эти не вернулись, — ободряюще говорит он. — Эм… — всё-таки решившись подойти к ящику, Чуя наклоняется и достаёт оттуда чёрный блистер с презервативом. — А их… Какой стороной правильно? — Они раскатываются только в одну сторону. Да и не переживай насчёт этого, Дазай и без твоей помощи справится. Вообще, лучше сам не хватай по первой. Они ультратонкие, смотри не порви в порыве страсти. — А если вдруг порвётся?! — с ужасом в глазах спрашивает Чуя, осторожно кладя презерватив на тумбочки, теперь даже боясь дышать в его сторону. — Что если Дазай… — Случайно спустит тебе внутрь? — Коля вздыхает, ибо ему совсем не прикольно было вытягивать из рыжего все странные похабные слова, но он продолжал быть терпеливым и разъяснять любой вопрос. — Да… — Ну, как вариант, можешь потом посидеть на корточках в уголке, пока из тебя всё обратно наружу не вытечет, — с абсолютно серьёзным выражением лица говорит он. — А это помогает??? — изумился Чуя, который действительно слышал о подобном способе предотвращения беременности. — Господи, Чуя, ну не будь ты таким наивным! — закатывает Коля глаза. — Очень сомневаюсь, что такое случится, потому что, будем честны, ты у Дазая не первый, и уж с резинками, я думаю, он обращаться умеет. Но если вдруг что-то пойдёт не так, ты главное не паникуй. Утром сходим в аптеку и купим тебе экстренную контрацепцию. — Контрацепцию… Мама говорит, что со всеми этими гормональными нужно быть осторожным, иначе они тебе всю жизнь сломают. — У тебя мама слишком молод и красив, чтобы уже внуков нянчить. Так что не ломай и его жизнь тоже. — Ну да, тут ты прав… — почесал затылок Чуя, и снова глянул в ящик. — А вот это?.. — М? Ты про смазку? — в этот раз Гоголь не стал тянуть кота за яйца и сам достал упомянутый тюбик голубоватого отлива. — Тут всё просто: открыл, нанёс, распределил, повторил. И так до тех пор, пока три пальца не начнут свободно и без дискомфорта скользить в тебе. Во время процесса можно всегда добавить, но, опять же… — …«С этим и Дазай прекрасно справится сам», — иронично перебил его Чуя, озвучивая общую мысль первым. — Интересно… — разочарованно усмехнулся он. — Это что же получается… Дазай делает всю работу, а мне просто бревном лежать? — Совершенно неверно, булочка моя! — Коля потеребил его за щёчку, тем самым пытаясь приободрить. — Пока Дазай делает всю работу, ты получаешь удовольствие! И только тебе решать, как и в какой позе его получать! Потому что этим… Ну… — Всё равно, как тереться членом? — снова озвучил рыжий чужую мысль. — А ты быстро учишься, мой юный падаван!  Обе омеги синхронно рассмеялись. Как раз в тот момент, когда дверь комнаты открылась, и на пороге стояли вернувшиеся Достоевский и Дазай, которые увлечённо что-то обсуждали. Последний уже переоделся в другие шмотки, которые Фёдор отдавал ему не от чистого сердца и с просьбой после ношения полить бензином и сжечь. Комплекция у них была очень похожа, так что Чуя подметил, что хоть кому-то здесь повезло с размерами, даже если это были простые невзрачные штаны с футболкой чёрного цвета. Очень скоро взгляд Фёдора цепляется за тюбик лубриканта в руках его омеги, что немного приводит в ступор, но он старается этого не показывать. — Ну что, не заскучали тут? — спрашивает он. — Лично я очень заскучал без тебя, — широко улыбнувшись, Коля замечает его взгляд и ловким движением руки метко роняет тюбик обратно в нижний ящик, следом закрывая его ногой и делая вид, что ничего не произошло. — Знаешь, Федь, я что-то так устал… Может пустишь меня сегодня в свою кровать? — лисьей походкой, он плавно подошёл к Достоевскому и, обвившись руками вокруг его шеи, чмокнул в кончик носа. — А Чуя с Дазаем пусть остаются у меня на ночь. — Вот блин… А мне ведь так хотелось пообжиматься с Федей на одной простыне! — наигранно-разочарованно вздохнул Осаму. — Ты бы предпочёл быть маленькой или большой ложечкой??? — Я бы предпочёл, чтобы небесная кара била тебя молнией за каждую плохую шутку, — закатывая глаза, фыркнул Фёдор. — Короче, можете тут оставаться. Главное не шумите, чтобы соседи не настучали, а если приспичит ночью поссать, то сначала убедитесь, что комендант скрипит своими костями не на этом этаже. — Чуя, ты как, «за»? — уточняет у него Дазай. — Вполне, — согласно кивает тот, присаживаясь на край Колиной кровати. — Спасибо, что приютили. — Без проблем, дорогой. Нам не впервой предоставлять кому-то «политическое убежище», — Гоголь рассмеялся так звонко и жутко, что сложно было сказать, говорит ли тот правду или просто шутит. Но, как только он отсмеялся, то уже с милой улыбкой посмотрел на Достоевского. — Федь, ты иди. Я тут кое-что захвачу и проведу короткий инструктаж, к чему лучше не прикасаться. — Как скажешь. Всем спокойной ночи, — наотмашь махнув рукой, Фёдор вышел из комнаты и побрёл из тёмного коридора на лестницу своего этажа. В итоге, в комнате повисла неловкая тишина. Просто Гоголь выжидал, пока его альфа свалит с горизонта, чтобы так сказать «не пугать лишних свидетелей». Выждав ещё секунд десять, он медленно, словно ожившая кукла из фильма ужасов, повернул голову в сторону Дазая, сверля его не моргающим взглядом и жуткой улыбкой. — Дазай. За дверь. На пару слов, — в приказном тоне командует он, переступая порог в общий коридор. ­­— Эм… Ладно?.. — растерянно переглянувшись с Чуей, который также пожимает плечами в непонимании происходящего, он идёт следом за омегой. И как только Осаму переступает порог, Коля со всей силы сперва захлопывает дверь комнаты, а после резким движением впечатывает Дазая в эту дверь, схватив его за горловину футболки. Сам Дазай, будучи обескураженным, совершенно не понимает, что происходит, и почему на него смотрят таким убийственным взглядом. — Если ты обидишь или сделаешь Чуе больно, я тебя из-под земли достану. Отрежу под корень хозяйство и скормлю бродячим псам, — зловеще шипит ему в лицо Гоголь. — Ты всё понял? — Что ты такое несёшь?!.. — ничего не понимая, Дазай совершает попытку оттолкнуть от себя Колю, но тот быстро возвращает его в исходное положение и, на этот раз, для пущей убедительности достаёт из заднего кармана штанов и демонстрирует самодельную заточку, заметив которую альфа нервно сглатывает. — Понял я. Всё понял. Хозяйство, под корень, собакам. И в одну секунду, лицо Гоголя преображается, опять разя невинностью и добродушием. Он отстраняется от Дазая, давая ему возможность нормально вдохнуть, и прячет заточку. — Очень рад, что мы друг друга поняли! — восклицает Коля. — Сладких снов, Дазай, — сказав это, он, словно фея, уплывает по тому же маршруту, коим минуту назад уходил Фёдор. — Угу, и тебе, — Дазай нисколечко не злится, наоборот считает всю эту ситуацию забавной, а потому улыбается вслед омеги. Когда Гоголь уходит, Осаму тихонько просачивается обратно в комнату и прикрывает за собой дверь. Чуя сидел всё на той же кровати, но успел забраться поглубже и сесть в позу лотоса. Дазай, не зная, зачем, решил последовать его примеру и тоже присесть на край кровати рядом. Ещё какие-то пару минут они просто молчали, пялясь каждый в свою одну точку, пока, наконец-то, не рискнули глянуть в сторону друг друга с глупыми застенчивыми улыбочками. — Привет… — неловко говорит Дазай, ибо это единственное, что сейчас пришло ему в голову. — Привет… — словно заражаясь массовой глупостью, с такой же глупой улыбкой отвечает Чуя.

***

Поднявшись на второй этаж по настоянию мамы, Коё, вооружённая своим телефоном, стала набирать номер Чуи, но не спешила прикладывать динамик к уху. Ей нужно было знать другое, поэтому, она медленно ступала в сторону его комнаты, пока до слуха не донеслась ожидаемая мелодия с вибрацией. Как и предполагалось, во время своего побега брат не забирал с собой телефон, и, зайдя в его комнату, тот обнаружился одиноко сигналящий о входящем звонке на постели. Сбросив звонок, девушка на секунду замирает, будто решается на что-то не совсем правильное, но в итоге пересиливает свою совесть и берёт чужой смартфон в руки. Она знала рисунок чужого графического ключа, ибо так сложилось, что, не смотря на все возможные разногласия, оба всегда доверяли друг другу самые потаенные секреты. Ну… По крайней мере, так было до недавнего времени, когда Коё решила утаить от всех грязный секрет отца. Чуя был слишком нервным и впечатлительным, поэтому не удивительно, что он затаил на сестру огромную обиду. Теперь она сама это понимала, и на душе было гадко. Ведь что-то можно было исправить, если бы она не упрямилась со своим принципом не вмешиваться в чужие отношения. Это были их с Чуей родители, поэтому они имели полное право вмешиваться в шаткое положение собственной семьи. Первое, что бросается в глаза девушки после индикатора снятия блокировки, был рабочий стол смартфона. На заглавную тему Чуя решил поставить их с Дазаем совместную фотку, где они в обнимку уплетают огромную пепперони в популярной среди их школы пиццерии. От чего-то Дазай стал вызывать чуть меньше отвращения, когда Коё смотрела на него. Возможно, всему виной её брат, который в последнее время и правда стал улыбаться чуточку больше — на фоне ссор и криков из родительской спальни. В классе Осаму оставался всё тем же придурком, который кошмарит Куникиду, дымит в школьном туалете и имеет нечеловеческое везение в получении хороших отметок. Тем не менее, даже Коё стала замечать, что тот перестал вертеться в окружении толп омег, а на все их предложения провести время вместе превращался в слепоглухонемого. Возможно, Чуя и правда его изменил, а он изменил Чую в относительно хорошую сторону. Размышляя об этом, девушка уже намеревалась влезть в личные переписки брата, в надежде узнать, о чём тот вообще думал перед самым побегом, но в самый последний момент она остановилась, поставила телефон на блокировку и швырнула обратно на кровать. Как бы там ни было, но это его личная жизнь, и она не в праве её ему диктовать, даже если в чём-то они не сходятся во мнениях. Похоже, Коё так увлеклась заботой о Чуе, пока родителям было некогда, что она и правда возомнила себя его матерью, а это было совершенно неправильно. Неожиданно, её размышления прерываются громким звуком разбивающегося стекла где-то внизу. Внутри вмиг всё сжимается и переворачивается, ибо она думает, что, возможно, отец вернулся и сейчас устраивает с мамой новую сцену показательной казни. Так что Коё не думает, быстро срываясь с места, и мчится вниз по лестнице обратно в гостиную, где рассчитывает увидеть что угодно, вплоть до сцены преднамеренного убийства, кроме… Мамы. Артур совершенно не реагирует на топот ног дочери, слишком увлечённый тем, чтобы, уже слегка пошатываясь, хлестать вино прямо из откупоренной бутылки вина. Параллельно с этим, он стоял лицом ко встроенным в стену книжным полкам. Помимо книг, там так же лежали разнообразные элементы декора из разных стран, куда они ездили отдыхать все вместе, а ещё рамки с фотографиями. Много рамок, где были запечатлены члены семьи — именно на них было сфокусировано его внимание. Делая ещё один глоток из бутылки, он берёт с полки фотографию из Диснейленда. Коё на тот момент только пошла в первый класс, а Чуя и вовсе протирал штаны в детском саду. Поль и Артур стояли на фото в обнимку позади огромного замка Белоснежки, усадив каждый себе на плечи радостных до сумасшествия детей, наряженных в костюмы Микки Маусов. Глядя на эти радостные лица под стеклом, Артуру всегда почему-то казалось, что у них ещё может быть всё хорошо, но теперь он бросает на фотографию лишь свой короткий ироничный смешок, после чего расслабляет пальцы. Зелёная рамка выскальзывает из руки и летит вниз, разбиваясь с противным скрежетом разлетающихся во все стороны осколков. Коё вздрагивает от этого звука, но Артур будто ничего не замечает, хватая следующую рамку, на которой они были на пляже. Ту постигает такая же участь на полу и постепенно на полках становится всё меньше и меньше фотографий. — Мам?.. — напряжённо зовёт его дочь, но тот не реагирует. — Мам, ты в порядке?.. — Восемнадцать лет, — безэмоционально произносит Артур, выбирая очередную жертву среди рамок, на которой оказывается их поход в лес. — Восемнадцать лет мы отравляли друг другу жизнь. И всё просто потому, что я по дурости не мог остановиться в нужный момент, — в этот раз он уже прикладывает небольшое усилие, чтобы с размаха швырнуть фотографию на пол. — Мам, что ты делаешь?.. — Коё становится совсем не по себе, и она старается осторожно подойти ближе к нему, маневрируя между стеклом на полу и ковре. — Генеральную уборку, — огрызается Артур, снова роняя рамку. — Ты ведь всё знала, так? — Знала «что»? — Что у твоего ебучего отца есть любовник на стороне! — он резко оборачивается на неё, и Коё, наверное, впервые в жизни видит, как его глаза полыхают одновременно гневом и отчаянием. — Ты ведь поэтому так себя вела с ним в последнее время, я прав? — …Прости, — только и может произнести девушка, виновато опуская глаза. — Мам, я ведь видела, как тебе тяжело. Просто не хотела, чтобы всё стало ещё хуже… — Хуже?! По-твоему, это хуже, чем если бы Поль продолжал делать из меня идиота?! Коё, ты ведь уже не ребёнок! Ты должна осознавать, чем чревато скрывать такое! — наконец-то Артур отцепился от несчастных полок, но теперь он обернул всю свою злость на дочь, разворачиваясь к ней и продолжая орать. — А если этот его… Ассистент… — он даже скривился в отвращении при одном лишь воспоминании о проклятом Акио. — Если бы он однажды заявился к нам на порог дома и сказал, что забеременел? Зная твоего отца и его любовь к компромиссам, появился бы у тебя ещё сводный братик или сестричка, а вдобавок мачеха, которую бы папуля трахал за стенкой! В конце концов, у Артура не остаётся энергии даже на крики, поэтому, он без сил падает на диван опустив голову, небрежно бросает недопитую бутылку вина проливаться на ковёр, и прикрывает лицо руками. Сидел он неподвижно, подавая признаки жизни лишь иногда шмыгающим носом, пока Коё тихонько не присела на чистую часть ковра у его ног, сложив руки и голову у него на коленях. — Мам, перестань… Ты же знаешь себя и нас с Чуей. Если бы этот придурок посмел выкинуть что-то подобное и заявиться к нам в дом, мы бы мигом его выжили отсюда ещё до ужина, — она старается хоть как-то его приободрить, успокаивающе поглаживая ладонью по ноге. — В обиду уж точно мы тебя не дадим! — Ну… Да… Вы мои два маленьких рыжих дьяволёнка… — немного придя в себя, Артур находит в себе силы, чтобы поднять мокрые глаза, но при этом даже коротко улыбается. — А то! Вон, Чуя, когда обо всём узнал, и это я запретила ему рассказывать, смотри что вытворил. Устроил побег во имя протеста. — …Господи, так Чуя тоже обо всём знал?! — в ужасе воскликнул Артур. — Где ж мы теперь такие деньги найдём, чтобы оплатить всех его психологов?! — Ма-а-а-ам, расслабься. Уверена, Чуя в полном порядке и просто злится, что не смог тебе всё рассказать, — закатив глаза, заверила его Коё. — Вернётся он завтра, вот увидишь. — С завтрашними делами мы разберёмся завтра, а сейчас… Меня ждут другие насущные проблемы, — вытирая заплаканные глаза краем рукава своей кофты, Артур решительно выдыхает, стараясь собрать все мысли в кучу и решить, что ему делать дальше. — Что ты имеешь ввиду? — хмурится его дочь, пока не совсем понимая. — Дорогая, будь так добра, выслушай меня, — он кладёт руки ей на плечи, заставляя смотреть прямиком на себя. — Когда отец вернётся, будь в своей комнате, ладно? Я должен поговорить с ним лично и без свидетелей. — …Ты же не собираешься его убивать? — на всякий случай уточнила Коё. — Этого мне только не хватало! — цокнул языком Артур. — Я ещё слишком молод и прекрасен, чтобы сесть в тюрьму за убийство какого-то мудака.

***

Время продолжало тянуться отвратительно медленно, а в общажной комнате на третьем этаже всё продолжала стоять неловкая тишина, разбавляемая лишь стуком крупных капель дождя по стеклу и периодически раздающимися раскатами грома где-то вдалеке. Сейчас Чуя с Дазаем точно подтверждали свой статус школьников, ибо продолжали молчаливо сидеть на кровати в полуметре друг от друга, боясь шелохнуться и заговорить. Иногда они всё-таки переглядывались с неловкими улыбками, но длилось это не больше пяти секунд, после отводя взгляд и ещё сильнее накаляя атмосферу. Наверное, впервые в жизни Осаму не знал, как подступиться к омеге, подобрать нужные слова и озвучить свои мысли. А мыслей было много. Что бы там не говорил Достоевский про его неспособность в стабильные отношения, Чую он потерять боялся. Ещё больший страх вызывало то, что, как только Дазай откроет рот, он может попросту его спугнуть, ведь уже не раз убеждался в лёгкой нестабильности своего парня. Но для него это не было чем-то раздражающим или не поддающимся объяснению — альфа понимал, что имеет дело с младшим по возрасту, чья психика сексуального поведения могла быть ещё не до конца сформированной. Сам же Чуя сейчас мыслил в совершенно противоположном направлении. Он украдкой бросал на Осаму взгляды, стыдливо представляя их близость, от чего кончики собственных ушей становились пунцовыми, но в свете одной одинокой лампы на столике это было не разглядеть. Однако, он всё равно твёрдо для себя решил, что хочет этого. Не потому, что чувствует обязанность перед Дазаем за всё то, что он для него сделал, а просто… Назовём это личным любопытством. В конце концов, люди ведь постоянно творят всякие сумасшедшие и опасные для жизни поступки, получая от этого кайф, а тут простой первый секс… Эта мысль слабо, но всё-таки утешала. — Ну… О чём вы тут говорили, пока нас не было? — Дазай решается первым нарушить тишину, считая, что тянуть дальше было бы простой клоунадой. — Да так… Ни о чём, — смущённо отводит глаза Чуя, а после, делает очень медленный глубокий вдох, прежде чем поднять на альфу уже более уверенный взгляд. — Дазай, мне нужно сказать тебе кое-что важное. — Оу! Это замечательно! Нет, правда. Потому что мне тоже нужно сказать тебе кое-что очень важное! — протараторил альфа, а его голос стал на порядок ниже и хрипел, будто не позволяя ляпнуть чего лишнего. — Дазай, давай всё-таки я… — Нет, Чуя, погоди! — Осаму всё же набирается храбрости и даже решительно берёт руки Чуи в свои, внимательно и умоляюще глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста, дай мне сказать первым, потому что… Не уверен, что после моих слов ты захочешь продолжать. — … — рыжий медленно моргнул, слабо понимая, к чему тот клонит. — Дазай, не пугай меня, — хмурится он. — Ладно, можешь говорить первым. — Спасибо… — облегчённо выдыхает он, но самые тяжёлые слова для него ещё впереди. — В общем… Знаю, это может прозвучать странно или даже стрёмно, но, ты не мог бы говорить всем, что у нас, если что, сегодня был секс? — …Чё? — у Чуи буквально отвисает челюсть, настолько эта просьба звучала странно и даже в какой-то мере тупо. — А почему я должен всем так говорить? — тем не менее, он сохранял спокойствие и продолжал позволять держать себя за руки, даже начав успокаивающе поглаживать Осаму по внутренней стороне ладони. — Да потому что..! — «Достоевский мудила» — хотел было закончить фразу Дазай, но решил сгладить углы и никого не подставлять, ибо это, всё-таки, их личные проблемы, в которых не стоит искать постороннего крайнего. — …Потому что не хочу, чтобы на нас косо смотрели, — совершенно тупо оправдался он, сам понимая, какую хуйню сейчас сморозил. Тут уже Чуя не выдержал, смиряя Дазая крайне злобным и раздражённым взглядом, вырывая руки из его ладоней. — А кто на нас косо смотрит? — резко спрашивает он. — Ты что, стыдишься, что у нас ещё ничего не было? — Да!.. Т-то есть нет! Это сложно объяснить! — взвыв от отчаяния, Дазай опускает голову и прикрывает лицо ладонями, испытывая чувство стыда лишь за себя. — Поверь, когда это произойдёт, я буду на седьмом небе. Но я не хочу заставлять тебя, пока ты сам не будешь готов, — сделав ещё один глубокий вдох, он поднимает на Чую тяжёлый уставший взгляд. — Я люблю тебя. И не хочу потерять из-за какой-то тупости. Потому что… Мне ведь правда хорошо с тобой: видеть тебя каждый день, смешить тебя, целовать, пересчитывать веснушки на твоём носу, пока ты не видишь! Раньше я ни к кому подобного не испытывал, честно. Всё было как-то… Картонно, что ли?.. Знаю, не комильфо рассказывать о бывших своему нынешнему, но я хочу, чтобы ты знал, что с ними меня связывало лишь желание перепихнуться, а ты… Это ты. Чуя. Хоть ты целуешь меня, хоть просто дуешь пузыри из жвачки, но мне нравится всё, что связано с тобой, и мне бы очень не хотелось это терять, — проговорив всё это на одном дыхании, Дазай замолкает, со страхом ожидая вердикта на его слова от омеги. — И как давно ты тайком пялишься на мои веснушки? — неожиданно спокойно спрашивает Чуя. — …Из всего, что я тебе только что сказал, ты запомнил только это?! — в шоке возмутился Дазай. — Пха-ха-ха-ха! Ну прости-и-и-и!.. Просто, это звучало так мило и забавно! — Чуя не в силах сдерживать истеричные смешки, даже начиная смахивать с глаз слезинки от слишком сильного гогота. — Не дуйся, а то твоё глупое выражение лица ещё больше меня смешит. — Я ему тут душу изливаю понимаешь, а он ржёт надо м-…Мхф-фмф-м-м!!! Дазай окончательно перестаёт что-либо понимать, когда его неожиданно и резко затыкают поцелуем. Чуя и раньше уже проявлял инициативу сам, но то скорее были лёгкие чмоки, переходящие во что-то томное и сладкое, сейчас же… На Осаму буквально накинулись, надавив на плечи, чтобы не рыпался, и глубоко впились в губы подобно пиявке — что, кстати, показалось ему немного знакомым, но он не мог понять, почему. Чуя двигался не так как обычно: более гибкий, настырный, перенимающий инициативу в поцелуе. Сейчас он не был похож на ту скромную омегу, к которой все привыкли, а от того Дазай не мог толком понять, как ему реагировать и вести себя. Оставалось лишь обнять его за талию, прижимая к себе и отвечая в надежде, что его язык не откусят. В конце концов, Чуя над ним сжалился, с жадным вдохом кислорода разрывая поцелуй, но их губы всё ещё находились в непозволительной близости, лбы были прижаты друг к другу, а глаза буравили партнёра взглядом обожания. — Я тоже тебя очень люблю, Дазай, — тихо выдыхает рыжий, будто снова постепенно становясь собой. — Можно теперь я кое-что скажу? — Да, конечно… — Дазай к этому моменту немного поплыл, опьянённый такой инициативой со стороны омеги, поэтому сейчас мог бы согласиться даже на просьбу побрить его налысо. — Я хочу, чтобы мы сделали это с тобой. Сейчас. Прямо здесь, — коротко и лаконично заявил Чуя. — Прости, что?.. — вопрос он услышал прекрасно, но такое заявление заставило Осаму опешить и он переспросил на всякий случай, дабы убедиться, что это не слуховая галлюцинация. — Ты хочешь..? — Заняться с тобой сексом, — с уверенностью закончил тот за ним. Чуя мог поклясться, что слышал, как слаженно работающий механизм в башке Дазая полностью застопорился из-за перегрузки, и из него полетели шестерёнки. Иначе никак не объяснишь это глуповатое выражение лица и глаза, полные непонимания. Честно говоря, Чуя не ожидал, что Дазая действительно реально застать врасплох. Они сейчас будто поменялись телами, и омега бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится чувствовать себя чуточку главнее. Выходит, Гоголь был прав, — все альфы поголовные тупицы, у которых интеллект падает прямо пропорционально встающему члену, и наоборот. Отчасти, Дазай действительно завис. Но помимо неожиданного заявления, его волновал сам контекст, который мог за ним лежать. Ему просто нужно было убедиться, что они оба не стали жертвами какого-то тупого розыгрыша. — Чуя, скажи, о чём вы тут с Колей говорили наедине? — спрашивает он. — А?.. Почему тебе это так интересно? — Чуя, ожидаемо, моментально немного теряется и отводит взгляд. — Потому что я хочу быть уверен, что ты правда хочешь секса. Не потому, что это какая-то дебильная шутка или ты проиграл спор, — со всей серьёзностью заявляет Осаму, по глазам которого сейчас было понятно, что он не шутит. — …Коля здесь не при чём, — пискнул рыжий, но по нему было видно, что он что-то недоговаривает. — Чуя, — Дазай оставался непреклонным и самостоятельно приподнял лицо омеги за подбородок, чтобы тот не уводил глаза и смотрел на него. — Это не шутки. В данном случае, ты должен быть откровенен со мной. Было видно, как Чуя откровенно нервничает, мечется взглядом из стороны в сторону и напряжённо пыхтит, будто держится из последних сил, чтобы не сознаться в преступлении на допросе с пристрастием. Но в конечном итоге его хрупкая плотина даёт течь, и он выпаливает всё как на духу: — Я просил Гоголя показать мне, как правильно вести себя во время секса! — истерично протараторил он и резко со всей силы оттолкнул Дазая от себя, а сам отполз в противоположный угол кровати к стенке и стыдливо прикрыл лицо руками, начиная бубнить сквозь них. — Я не хотел облажаться в наш первый раз и попросил дать пару советов... Ведь я понятия не имею, что и как нужно правильно делать! Альфу снова обескураживают. Он и представить не мог, что Чуя в своём желании не облажаться придёт «консультироваться» к тому, кто… А впрочем, всё логично. Дазаю даже не пришлось напрягать извилины, чтобы догадаться, почему именно к Гоголю обратились за помощью. Но главное в другом. Если Чуя решился на подобный шаг, значит его намерения более чем серьёзны, и именно Дазаю теперь нельзя облажаться. Настало время ступать по минному полю. Очень осторожно, он подполз к Чуе в укромный уголок и обнял его руками за талию. Тот никак не отреагировал, что уже было неплохо. Тогда, Дазай стал легонько прорываться носом сквозь рыжие кудри, в конце находя свой главный приз в виде мочки левого уха, на которой пряталась миленькая серёжка. Он почти невесомо касается её кончиком языка, а после мягко обхватывает губами мочку, посасывая и иногда немого оттягивая её зубами. Чуя от такого пробуждается мгновенно, чувствуя, как по всему его телу бегут своры мурашек, а щёки начинают пылать огнём. Это было странно, но от того не менее приятно ощущать новую ласку. Он даже на какое-то время прикрывает глаза и сам подставляет ухо, совершенно не замечая, что начинает едва слышно мычать. Ещё не стон, но лёд явно тронулся и Осаму тихонько улыбался своим мыслям. Постепенно, его поцелуи перемещаются ниже к шее. Дазаю страх как хотелось впиться в эту мягкую, великолепно пахнущую кожу и оставить на ней засос, но пока что он сдерживал себя, на задворках мыслей понимая, что действовать нужно осторожно. Немного пощипывающих засосов и дорожки из точечных поцелуев от мочки уха до изгиба плеча и шеи будет достаточно, чтобы вызвать у омеги более чувственное мычание. Когда Чуя начинает терять бдительность, рука Осаму незамедлительно ползёт от колена по его бедру вверх. Ощущения немного смазывают штаны на омеге, но именно за этим он и проделывал свой путь, чтобы под конец помочь себе второй рукой и подцепить края чёрной ткани и почти ненавязчиво потянуть вниз. Чуя не сразу приходит в себя, но, когда это случается, его штаны уже были спущены до середины бёдер, а рука Дазая очень активно щупала его внутреннюю сторону левого бедра. От вида этой картины у рыжего округляются глаза, и он замирает будто окаменевший, до конца отказываясь верить в правдивость происходящего и не знает, как ему реагировать. Впрочем, его тело и само отлично справляется, ибо когда Дазай попытался подняться выше и коснуться его паха, бёдра Чуи вдруг резко схлопываются подобно медвежьему капкану и не дают альфе возможности продвинуться дальше или хотя бы вытащить руку. — Ч-Чуя… Ну ты чего?.. — Осаму пытается сохранять спокойствие, что было крайне сложно, когда тебе не отдают твою собственную руку, как ты её не дёргай. — Ты не мог бы..? Отпустить?.. — А?.. — рыжий устремляет на Дазая абсолютно потерянный взгляд, получаемый сигналом откуда-то из далёкого космоса, потому что был он сейчас явно не здесь. — Дорогой, успокойся, — пытаясь воззвать к чужому подсознанию, Осаму нежно касается свободной рукой его щеки и успокаивающе целует в губы. — Это же я, помнишь? Я не сделаю тебе больно или плохо. Неожиданно, но это сработало. Чуя очень шумно выдыхает и размыкает ноги, давая возможность Дазаю вытащить немного побледневшую из-за оттока крови руку из своей «ловушки». Право, ему самому легче не становится, ибо сердце сейчас колотится как бешеное, а в этой дурацкой толстовке становится так жарко, что хочется её снять. — Прости, я… — пытается найти себе оправдание рыжий. — Нет, ты не должен извиняться, — успокаивающе прерывает его Осаму, целуя в щёку. — Моя вина, я поспешил. — Мне кажется, что я уже всё испортил… — Ничего ты не испортил, не говори глупости! — восклицает он, а после, недолго думая, отстраняется от омеги, чтобы облокотиться спиной о стенку рядом с ним. — Давай поступим немного по-другому, чтобы помочь тебе расслабиться. — А как это? — спрашивает Чуя, немного приходя в норму, но не совсем понимая, к чему клонит альфа. — Считай, что я в полном твоём распоряжении, — отвечает Дазай, но когда пересекается всё с таким же непонятливым взглядом, добавляет, — Я буду делать так, как хочется тебе. Или же ты сам можешь делать со мной всё, что хочешь. — Что-то вроде игры на доверие? — выдвигает предположение рыжий, смотря на парня уже более заинтересованно. — Именно! Так что, вперёд, моё тело в твоём полном распоряжении! — зазывает его Дазай. — Только будь со мной нежным, папочка, — кокетливым тонким голоском добавляет он. — Придурок! — Чуя не сдерживает смеха на такую выходку, но когда смешинка проходит, в его глазах сверкает нечто, даже немного жуткое, словно он сейчас смотрит не на своего альфу, а оценивает сочный стейк на тарелке. — Значит, что угодно? — с прищуром уточняет он. — Абсолютно, — согласным кивком заверяет его Дазай. Какое-то время Чуя не двигается с места. С внимательным прищуром, он рассматривает предоставленный фронт работы в виде Дазая, рассуждая, что же всё-таки он хочет. Такой шанс явно выпадает очень редко и далеко не каждому, но, если уж совсем не лукавить, Чуя ведь не раз представлял их близость, и как всё должно было происходить в его самых потаенных мечтах. И сейчас у него есть просто великолепная возможность воплотить что-нибудь из этого в жизнь. — Закрой глаза, — не приказ, а скорее банальная просьба срывается с его губ. — И не подсматривай. — Ты настолько жесток, что лишишь меня возможности лицезреть самое интересное? — наигранно грустно вздыхает Осаму, но делает так, как ему сказали, честно закрывая глаза. — Я просто хочу настроиться, а твоя наглая рожа меня отвлекает, — более резко фыркает Чуя. Убедившись, что глаза Дазая закрыты, он всё же решается на первый шаг. Ухватившись за края своей толстовки, он в одно плавное движение стягивает её через голову и швыряет на соседнюю пустующую койку. На обнажённой спине сразу пробегает холодок, но это скорее нервозное, чем если бы Чуя правда замерзал. Затем, он как осторожный зверёк ползёт по кровати, в конечном итоге перекидывая через Дазая одну ногу и очень плавно присаживаясь к нему на бёдра. Осаму не может сдержать проскальзывающей у него улыбки, а Чуя ощущает, как через не особо плотную ткань их штанов ему в бедро упирается уже напряжённый член. Это заставляет чуть нервно сглотнуть, но отступать назад уже поздно, да и ему самому не хочется. Дазай покорно не шевелится, что в его состоянии было крайне тяжело, когда привлекательная омега так усиленно ёрзает на твоём паху, испуская пьянящий аромат мёда, тюльпанов и грейпфрута. Ему страх как хотелось отбросить все рамки приличия и прямо сейчас завалить Чую на спину, втрахивая в матрас до хрипящего визга. Так что альфе нужно отдать должное за его выдержку и рамки приличия. — Прикоснись ко мне… — томно шепчет Чуя ему в самые губы, но, словно в издёвку, не касается их. — Только не открывай глаза. — Где именно? — уточняет Дазай, который также невесомо проводит руками над его тёплой кожей. Озвучивать нечто подобное вслух было за гранью Чуиного понимания, поэтому он решил сам всё показать. Накрыв руки Осаму своими, он чуть надавил на них, чтобы тот наконец-то прикоснулся, и стал медленно оглаживать свои бока, спину, живот и грудь его руками. Дазай не смел менять маршрут пути ни на сантиметр, пока сам Чуя не убрал руки, передавая ему инициативу. И словно получив глоток свежего воздуха, альфа начинает более внимательно исследовать каждый изгиб, каждую впадинку, подушечками пальцев пересчитывая рёбра и даже нащупывая несколько милых, чуть выпуклых родинок. Когда он доходит до двух твёрдых бусинок сосков, то зажимает их между средними и указательными пальцами, растирая вверх-вниз и давая себе небольшую вольность, чтобы подуть на них холодным воздухом. И это окупает себя, ибо Чуя, который не в силах сдержаться от такого, наконец-то стонет — тихо, но так пронзительно, что сам же мог ощутить, как плоть Осаму ещё сильнее напряглась под ним. — Поцелуй меня… — едва ли не умоляет рыжий, сгорая в своей истоме. — Пожалуйста, поцелуй… Дазаю не нужно было повторять дважды. Он крепко обвивается руками вокруг его талии, чтобы прижать ближе, и впивается в тонкие губы глубоким поцелуем, который хранит в себе все те эмоции и чувства, которые заполоняли его голову и сердце в отношении к этой прелестной омеге. Чуя с радостью отвечает ему. Нависая чуть выше, он скользит руками сперва по шее Дазая, чтобы обнять его, но вскоре спускается ниже, мимо лопаток, двигается вниз по позвоночнику, пояснице, пока его пальцы не цепляются за край чужой футболки, начиная настырно дёргать её вверх. Осаму лишь усмехается в поцелуе, но сразу понимает, чего от него хотят. Пришлось всего на секунду отстраниться друг от друга, чтобы иметь возможность быстро снять и отшвырнуть ненужную сейчас вещь, но даже это мгновение становится целой вечностью, с которой Чуя не намерен мириться. Он разворачивает Дазая от стены, а потом, понабравшись уверенности, толкает его в грудь, заставляя упасть спиной на кровать. Теперь он мог получше рассмотреть его с этого ракурса и Чуя… Немного зависает. Да, он знал, что под одеждой Дазая скрывались бинты, но раньше он, почему-то, не решался спрашивать про причину их наличия. Сейчас омега мог увидеть обратную сторону монеты, которая была покрыта кучей мелких шрамов по всему телу. Все они были относительно старые и затянувшиеся, выделяющиеся на фоне кожи бледными полосками, словно Дазаем однажды пробили какую-нибудь стеклянную витрину в торговом центре. Осаму даже с закрытыми глазами понимает причину чужого замешательства, когда Чуя просто зависает на нём, что немного выбивает из колеи, однако, он уже слишком привык к подобной реакции тех, с кем он спал впервые. — Всё нормально? — уточняет он, при этом, кажется, не собирается размениваться на какую-либо дополнительную информацию по этому поводу. — А?.. — слабо отзывается Чуя, но потом быстро приходит в себя, думая, как неприлично пялиться на чужие увечья, поэтому старается говорить спокойно. — Да, всё отлично, — в конце концов, шрамы его нисколько не смущали, ведь он… и сам не идеален, по своему скромному мнению. — Вот и чудненько, — мило улыбается Осаму. Чуя сам не до конца понимал, что с ним происходит. Совершенно новые чувства и желания, которые словно дремали в нём всё это время. Не так давно, он боялся даже смотреть в сторону посторонних альф, а сейчас, нависая над Осаму сверху, его жадная омежья натура требовала сделать его своим и ни с кем больше не делиться. Хотелось всегда быть рядом, чувствовать его тепло, его запах, защиту, окунуться в нескончаемый поток эмоций вместе с ним и утонуть в нём, уходя на дно туда, где больше никто их не найдёт. Внизу живота снова разливается это приятное опаляющее ощущение, и рыжий чувствует, как всё его тело становится оголённым нервом — струной, коснувшись которой Дазай мог сыграть любую мелодию. Этому крайне сложно сопротивляться, особенно ещё не до конца сформированной омеге. Гормоны бьют высоким фонтаном, и Чуя ловит себя на короткой мысли, что его клыки жутко чешутся — так сильно, что он просто обязан обо что-то их почесать. Сейчас. Немедленно. Сиюсекундно… — А-А-А-А-А! — не в силах стерпеть внезапную острую боль, Дазай кричит, в панике открывая глаза. И каково же было его удивление, когда он увидел, как Чуя, с видом самого несчастного существа на Земле, смачно впивался ему зубами в плечо, не сводя при этом взгляда, будто готовый в любой момент дать дёру. — …Ты чего?.. — потрясённо хрипит Осаму, боясь даже шелохнуться, дабы чужая челюсть не сомкнулась сильнее. К великому счастью Дазая, в глазах Чуи мелькнул проблеск понимая хуёвости данной ситуации, и он очень медленно разомкнул зубы, за которыми потянулась клейкая слюна вперемешку с капельками крови альфы. Теперь, помимо старых шрамов, его плечо украшал идеально ровный ореол отпечатка зубов, но, что удивительно, кожу Чуя смог прокусить лишь в паре мест, так что это точно было не смертельно. — Я… Прости… — смущённый за свой глупый поступок, извинился рыжий. — Не знаю, что на меня нашло… — Ты… Только что укусил меня? — всё ещё находясь в лёгком шоке, констатирует и так очевидное Дазай, рассматривая своё плечо. — Я не хотел, честно! — Чуя разнервничался, думая, что вот и всё, теперь он точно облажался, ибо кто в здравом уме вообще полезет на партнёра кусаться как бешеная собака?! Укус альфы и омеги должен быть обоюдный, а не сделанный исподтишка. — Нихуя себе! Меня впервые омега укусила! — неожиданно радостно воскликнул он. — Эм… Да?.. Только что-то ты не выглядишь расстроенным, — скептично отвечает Чуя, не совсем понимая, что происходит. — Нет, это… Круто. Я и не думал, что ты… — Что я «что»? Причина резкого замолкания Дазая была в том, что он наконец-то оторвал глаза от своего новоприобретённого укуса и посмотрел на Чую. Своего прекрасного, с немного растрёпанными волосами, Чую. Который сидел на нём полуобнажённый с видом невинной овечки. Зрелище на десять миллионов баксов, не иначе, от которого у Осаму стало совсем тяжко в паху, но всё же, он не мог оторвать от него взгляда, полного восхищения. Непослушные кудри, касающиеся плеч, милые маленькие ключицы и веснушки… Теперь-то Дазай мог видеть, насколько щедро тело Чуи ими усыпано, и ему хотелось прикоснуться губами к каждой из них, пересчитать, а потом ещё раз исцеловать, словно ты прикасаешься к звёздному небу. — Ты очень красивый, — улыбаясь, мягко говорит Дазай. — А ещё, кажется, я случайно открыл глаза. Слова Дазая заставляют смутиться, и Чуя неосознанно съёживается, рефлекторно стараясь прикрыть себя руками, потому что сам он ненавидел, когда кто-то пялился на его веснушки, считая их чем-то уродливым, будто тебя пометила целая стая мушек. — Ты прав. Я не разрешал тебе смотреть… — обиженно бурчит омега, отводя глаза. — Ничего красивого… Сейчас Чуя уже раздумывает слезть с Дазая, чтобы вернуть на себя свою толстовку, но рука альфы, схватившая его за запястье, не даёт этого сделать, вынуждая остаться сидеть на месте. — Самый красивый. И самый прекрасный, — будто заезженная пластинка, неустанно повторяет Дазай и притягивает Чую к себе. Тот особо не сопротивляется и охает, когда губы Осаму касаются его выпирающих ключиц — то нежно целуя, то слегка покусывая их тонкую кожу. Подобная ласка помогает младшему расслабиться и перестать зажиматься, отдаваясь навстречу крышесносным ощущениям. Дазай правда не спешит, делая всё медленно и постепенно, давая Чуе время свыкнуться со всем новым. И это помогает. Ещё примерно десять минут взаимных поцелуев невпопад, которые сыпались на лица, шеи и плечи обоих, Осаму очень осторожно кладёт руки на бёдра Чуи и меняется с ним местами, подминая его под себя и не разрывая при этом зрительного контакта. Так он мог видеть, что омега полностью ему доверяет и позволяет делать это с собой. Будучи приземлённым на подушку, рыжий хитро улыбается и немного ёрзает спиной по постели, будто изображая змею, ползущую по песку. — Так что, мне идёт? — игриво спрашивает он. — Что именно? — ухмыляется ему в ответ Дазай. — Быть здесь. Под тобой, — игривые огоньки в голубых глазах разгораются целым пламенем, в котором уже пляшут черти, и Чуя, как бы ненароком, прикусывает свою нижнюю губу. — …Знаешь, мне даже немножко страшно представлять, чему именно тебя тут Гоголь учил, — и Дазай не врал. Его дико возбуждала такая лёгкая нотка эротичности, но умом он понимал, что в Чуе она не так давно приобретённая. — Он был очень хорошим учителем. Показывал всё наглядно, — он делает нажим на последнем слове и касается тыльной стороной ладони щеки Осаму. — Хочешь покажу? — Знаешь, я… — он перехватывает руку Чуи у своего лица и оставляет на той поцелуй. — Мне не очень хочется заниматься прелюдиями с Гоголем. Я бы всё-таки предпочёл тебя. — Но… — Чуя, я серьёзно, — опустившись ниже, Осаму прижимается лбом к его лбу и коротко целует. — Я хочу секса с тобой, а не с твоими «методичками». — Даже если я разочарую тебя своим абсолютным незнанием? — Чуя вдруг заметил, что рядом с Осаму ему не хотелось врать про те умения, которыми он обладал или нет. Сейчас явно был не тот момент для приукрашивания ситуации, поэтому он говорил прямо, что ни черта в этом не смыслит. В конце концов, в силу его возраста и отсутствия партнёров до Дазая, это простительно. — Ты не разочаруешь меня, даже если будешь лежать бревном, — посмеивается альфа, ободрительно целуя его в щеку. — Ну, разве что ты уснешь от скуки… Тогда моё безграничное эго будет ранено безвозвратно. — Дебил, — хохочет в ответ Чуя, легонько хлопая его по груди и немного расслабляясь. — Ладно, мы отвлеклись. Раз уж ты у нас тут «гигант секса», то вперёд, выполняй свою работу, а я её оценю, — ехидно подначил он. — Ох, слушаю и повинуюсь! — Осаму подыгрывает, уже в который раз восхищаясь тем, какой же Чуя невероятный. Решив и правда не терять времени даром, Дазай ещё раз напоследок целует Чую взасос с языком, но тот не успевает даже пискнуть, как их губы уже не соприкасаются, и омега остаётся лежать немножечко обескураженным, с влажным ртом глядеть в потолок. Дазай же начинает постепенно опускаться вниз, выстраивая целый путь из поцелуев на его шее, ключицах, груди, рёбрах и животе. Каждому местечку он уделяет особое внимание из касания языком, покусывания и посасывания, будто и правда пытается слизать эти манящие веснушки. И каждое такое прикосновение чужих губ проносится по телу рыжего маленькими, но ощутимыми электрическими разрядами. Его щёки полыхают от смущения, но ощущения настолько приятные, что он не хочет отстраняться — ему хочется, чтобы Дазай потрогал его везде. Для этого он даже самостоятельно зарывается пальцами руки в его слегка кудрявые волосы и чуть оттягивает, направляя в те места, где касания были особенно приятными. Одним из таких мест стала впадинка пупка. То, как Осаму проникал в него самым кончиком языка, после прикусывая и чуть оттягивая кожу сверху или снизу, заставляло Чую содрогаться в приятной истоме, чувствуя, как между ног стало совсем мокро. Запах естественной омежьей смазки очень быстро распространяется, и когда оба унюхивают, их взгляды невольно пересекаются. Дазаю всё сложнее контролироваться своего альфу, и он нервно сглатывает, будто с немым вопросом о разрешении, а Чуя это видит и немного нервничает, но всё-таки делает лёгкий кивок дозволения. Улыбки больше не зияют на лицах — момент слишком ответственный. Осаму присаживается на кровати между его ног и крепко хватается за край чёрных штанов вместе с нижним бельём, начиная тянуть. Чуя помогает ему, поднимая ноги вверх и давая возможность избавить себя абсолютно от всей одежды. Штаны с трусами падают на пол, омега опускает ноги, но из-за сидящего Дазая не может поставить их прямо, из-за чего приходится развести колени в стороны. Ягодицы чуть размыкаются, и альфа, словно под гипнозом, пялится на невероятную картину, как липкая прозрачная жидкость склеивает их тонкой паутинкой, что постепенно стекает на простыню. Чуя нервничает. Сейчас у него нет сил отшучиваться или отвлекать самого себя от неизбежного. Дазай смотрит на него — полностью обнаженного, бесстыдно рассматривая всё то грязное безобразие, что творится у него между ног. Но раньше такого и не было! Когда гормоны стали менять его организм с четырнадцати лет, он уже знал, что выделение смазки естественно, однако, в таких количествах её было впервые. Видимо, наличие рядом альфы и стимуляция его запахом действительно оказывает на омегу определённый эффект в такие интимные моменты. И всё же, менее стыдно за такой грязный вид Чуе не стало, поэтому он не выдержал, зажмурил глаза и отвернул лицо в сторону, в надежде хоть так укрыться от своего позора. — Всё нормально, Чуя? — обеспокоенно спрашивает Дазай, поглаживая парня по колену, но его голос доносится до него тяжёлым гулом в голове. — Ты просто… Смотришь… Прямо туда… — чуть всхлипывает рыжий и жмурится ещё сильнее. — Естественно. И вид просто шикарный! — Не говори так! — с психу выкрикивает Чуя, держась из последних сил, чтобы сейчас не сомкнуть ноги и не отвернуться от него к стене, свернувшись в позу эмбриона. — Эй… Эй, Чуя, посмотри на меня, — Осаму выпрямляется, чтобы дотянуться рукой до щеки омеги, нежно её поглаживая, заставляя повернуться обратно и посмотреть на него. — Всё хорошо, слышишь? Ты замечательный. И то, что с тобой сейчас происходит — естественно. — Правда? — Чуя доверительно открывает немного влажные глаза и трётся щекой о ладонь Дазая, понемногу успокаиваясь. — Конечно, — улыбается тот и наклоняется, чтобы чмокнуть его в кончик носа. — Если интимность момента это не испортит, могу рассказать тебе параграф из урока биологии про половую систему. — Ещё мне с преподом не доставало трахаться! — Ну, технически, у нас с тобой было аж одно занятие по математике! Так что, да, лицо твоего препода сейчас окажется у тебя прямо там! — Дазай изображает злодейский смех, чтобы хоть немного разбавить накалившуюся обстановку, а после… — Погоди… Окажется гд-…?! Мя-я-а-а-а-а!!! Чуя даже опомниться не успевает. Буквально секунду назад лицо Дазая было вот тут, перед ним, а сейчас… Из глотки рыжего вырывается нечто нечленораздельное, вперемешку то ли со стоном, то ли с визгом, когда губы и язык альфы настойчиво касаются его ТАМ, из-за чего видно было только его тёмную макушку. Языком Дазай разрывает паутинку смазки между ягодиц, собирая её всю и будто специально проглатывая как можно более громко, чтобы Чуя точно услышал эту похабщину. Немного «расчистив» себе путь, альфа припадает губами к ложбинке, усердно вылизывая и подразнивая сжатое колечко мышц, играючи проникая самым кончиком языка внутрь, на что получал дрожь во всём теле Чуи. «Удовольствие на грани пытки» — именно так бы Чуя назвал всё то, что творил сейчас Осаму, если бы, конечно, вообще мог соображать трезво в данной ситуации. Все его мысли метались беспорядочным потоком: от «Таким приличные люди не занимаются!», до «Господи, да! Сделай ещё раз эту свою штуку языком!». В конечном счёте, его омега достаточно посмаковала всеми нотками запретного плода, чтобы тёмная сторона победила. Комкая дрожащими пальцами левой руки несчастную простынь, правой рукой он на ощупь тянется к голове Дазая, снова путаясь в его волосах и явно делая то самое «одобрительное поглаживание» за хорошо выполненную работу. Но теперь, ноющее чувство внизу живота возвращается, и Чуя неосознанно понимает, что ему становится мало и хочется чего-то большего. — Дазай… — сбивчиво шепчет рыжий, смотря на парня расфокусированным взглядом из-под подрагивающих ресниц. — Осаму… — Что такое? — отзывается Дазай, вынужденный очень неохотно отрываться от своего маленького сокровенного приза и демонстрировать своё блестящее от подбородка до переносицы лицо. — Я хочу… Пожалуйста… Хватит тянуть… — Чуе сложно правильно формулировать свои желания, но он очень надеется, что его поймут. — Ох… — и Дазай понимает, оставляя поцелуй на внутренней стороне его бедра, где он тоже успел обнаружить клад из веснушек. — Хорошо, если ты готов. Копошение Осаму затягивается на долгие мучительные секунды, когда левой рукой он начинает невпопад потрошить тумбочку у кровати в поисках необходимых ему вещей. Это было крайне непросто, учитывая любовь Гоголя к абсолютному хаосу. За время своих поисков, Дазай успел обнаружить целую кучу выкуренных одноразок, футляр с пирсингом, не раскрытый тест на беременность, фантики от конфет, охотничий нож, парочку вибраторов и карты таро — что угодно, но только не… — Нижний ящик, — неожиданно прохрипел Чуя. — Что? — переспрашивает Дазай, не сразу соображая. — Нижний. Ящик. Всё там, — повторяет тот, в надежде, что до него дойдёт. К счастью, до Дазая доходит. Он наклоняется вниз, скрипя нижним ящиком и обнаруживая целый Клондайк смазки и резинок, забирая оттуда один тюбик и упаковку. В другой ситуации он бы точно задал Чуе логичный вопрос, откуда тот знал где искать, но учитывая их случай, заморачиваться не стоило. Тем временем, рыжий вздрагивает от одного лишь щелчка колпачка, после завороженно наблюдая за тем, как прозрачный и чуть голубоватый гель ровной струйкой выдавливается на ладонь альфы. Решив, что такого количества пока хватит, Дазай кладёт тюбик рядом с собой и сгибает пальцы, хорошенько окуная их в набранный лубрикант. Тогда-то он и ловит на себе взгляд Чуи, в котором читается паника и решительность одновременно. — Чуя, послушай меня, это важно, — серьёзно взывает к нему Осаму. — Если тебе будет больно или ты почувствуешь хотя бы малейший дискомфорт, ты не молчишь и сразу мне об этом говоришь. Всё ясно? — Да, — сосредоточенно кивает ему Чуя, немножко возвращая себе уверенность. — Я тебе доверяю. — Рад это слышать, — улыбается альфа. — А теперь, постарайся расслабиться и дышать ровно. Поначалу будет немного неприятно, но я буду осторожным. Получив ещё один одобрительный кивок и такую прелестную доверчивую улыбку от своей омеги, Дазай теперь не имел права облажаться. Приставив смазанные пальцы ко входу, он неспеша надавливает на мышцы сперва только указательным, проталкивая его внутрь пока что на одну фалангу и останавливаясь. Взглядом, он параллельно следит за реакцией Чуи. Омега прикрыл глаза и по указке старался дышать ровно и глубоко, что давалось ему с большим трудом, ибо ощущения внизу отличались от тех, когда он сам делал это своими пальцами, ночью и под одеялом. Тогда он мог сам контролировать весь процесс, сейчас же, вся ответственность момента лежала на Дазае, чьи руки казались ему на удивление нежными, пусть даже его пальцы были больше и холоднее из-за геля, что создавало пикантный покалывающий контраст с разгорячённой кожей. Постепенно, стенки сфинктера перестают так сильно сжиматься и это служит сигналом для Дазая двигаться дальше, проталкивая ещё две фаланги под аккомпанемент сладких стонов Чуи. Оказавшись внутри полностью на один палец, Осаму немного крутит рукой по часовой и против часовой стрелки, и чуть сгибает его, получая в ответ некий удивлённый короткий визг, будто Чуя узнал, что внутри него есть какая-то тайная кнопка для удовольствия. По всей видимости, такое открытие понравилось и самому Чуе, потому что неожиданно он подался бёдрами вперёд, самостоятельно насаживаясь на палец, при этом смотря на Дазая такими невинными глазками, будто просто случайно наступил ему на ногу, а не возымел внезапный порыв трахнуть себя его рукой. Это был хороший знак, поэтому Дазай решает добавить сразу целиком второй палец. Было некое сопротивление, но вот он внутри и уже задаёт небольшой темп поступательных движений своей кисти, постепенно растягивая мягкие девственные стенки. От одной лишь мысли, что Дазай будет здесь первым, ему срывает крышу. Он хочет Чую себе: целиком и полностью, от низенькой рыжей макушки и до кончиков пальцев на ногах, которые сейчас так мило сжимаются на любое прикосновение к их хозяину. Его запах сводит с ума, а чувственный голос провоцирует альфу закрепить на нём своё право собственности, чтобы омега стонал так лишь для него одного. С такой мыслью Дазай рычит на очень низкой ноте, будто говоря альфе завалить свой хлебальник, потому что он не собирается пугать это чудное создание под собой и впиваться в его шею в первую же ночь. Страсть страстью, но Осаму не должен терять голову целиком ради них обоих. Однако, это не мешает ему утонуть в собственных мыслях и не заметить, как он, добавив уже третий палец, начинает откровенно трахать Чую рукой, пока тот заливисто стонет и встаёт на лопатки, кажется и сам немножко потеряв связь с реальностью. Чуя мог поклясться, что, когда делал это самостоятельно, ощущения были совершенно иными. Возможно, дело в банальном самовнушении, а может у Дазая просто волшебные руки, доводящие его до грани и заставляющие издавать такие звуки, о существовании которых он и не догадывался. Все его комплексы и замкнутость улетучились как по щелчку, оставляя лишь резвый стук сердца, который будто нашёптывал в голове, что рядом с этим альфой тебе будет замечательно. Он был на грани. Готовый бесстыдно кончить в любой момент, Чуя рефлекторно потянулся рукой к своему члену, чтобы довести себя до разрядки. Но стоило ему лишь коснуться напряжённой, сочащейся смазкой плоти, как неожиданно, чужая рука перехватывает его собственную, не давая всё закончить, а параллельно с этим пальцы резко покидают его задницу, оставляя такое неприятное, прохладное ощущение пустоты. Чуя не был готов к таким резким контрастам и вскрикивает почти в испуге, начиная ёрзать спиной по постели и хныкать от блядской несправедливости, потому что голова слишком кружится, и на более здравые слова он сейчас неспособен. Тем не менее, очень скоро он перестаёт издавать даже малейший звук и широко распахивает глаза, когда Дазай внезапно нависает над ним, словно волк над ещё дышащей добычей. Кажется, в тот момент рыжий старался даже не дышать, немного напряжённо поглядывая на альфу, который рассматривал вблизи его лицо и, вроде как, принюхивался. Крайне странное поведение, если учесть всё то, что было ранее. Чуя старается держать марку, проявляя инициативу и в этот раз самостоятельно обнимая торс Дазая. Затем, он как любопытный кот тянет нос к его шее, тыкаясь в неё, целуя и вылизывая. Раньше даже как-то не замечалось, что у Осаму уже растёт достаточно грубая щетина, которая слегка царапала, когда омега тёрся об неё щекой. — ‘Саму, ты чего? — ласково спрашивает рыжий, пытаясь выудить из него хоть какую-то эмоцию. — Чу… Ты уже готов? — сипло отвечает вопросом на вопрос Дазай, целуя его ушную раковину. — …А?.. И только сейчас Чуя понимает, что пока он там бился в экстазе, Дазай каким-то образом успел и с себя стянуть штаны вместе с бельём, теперь нависая над ним полностью обнажённым. Глаза омеги в секунду округляются, стоит ему посмотреть вниз и увидеть… Член Дазая. Проговорив это же словосочетание в голове, он нервно сглатывает, боясь свести с него взгляд, потому что не был уверен, что тот вообще будет ему по размеру. Собственно, как Чуя и предполагал, член не маленький, имел куда больше тёмных волос в паховой зоне, чем у него было там же рыжих, а ещё… «О господи, это правда...» — про себя тревожно подумал Чуя. — «Да у него там целая валына!.. А это уже максимальный размер, или он ещё не до конца возбуждё-ё-ё-о-о-о… О-о-о чёрт! Он трётя об меня! Своим членом! ТРЁТСЯ О МОЙ ЧЛЕН! БОЖЕ, НЕТ, УБЕРИ ЭТО ОТ МЕНЯ!!!» — Чуя, ну так как? — повторяет Дазай, чьи слова доносятся до рыжего словно через толщу воды. — Я могу войти? Прости, но у меня уже яйца сводит… — М-м-м… — стараясь не паниковать, проскулил Чуя, но смог найти в себе силы, чтобы улыбнуться. — Да… Наверное… — Люблю тебя, малыш, — благодарно целует его в лоб Дазай. — Опять же, постарайся расслабиться. Получив в ответ лишь короткое размытое «угу», Дазай медлит ещё несколько секунд. Опустив одну руку вниз, он вдруг обхватывает свой и член Чуи у основания кольцом из пальцев и делает несколько плавных движений вверх-вниз. Реакция омеги была незамедлительна: он снова стонет от приятной ласки и даже самостоятельно толкается в его ладонь. Ощущения и правда были невероятными, когда ты трёшься о влажный член альфы и тот порыкивает тебе на ухо в своей истоме. Чуе по-прежнему кажется, что всё это не по-настоящему, но реальность оказывается слишком осязаемой. Когда-то он мог лишь мечтать, что такой как Дазай вообще посмотрит в его сторону, а сейчас он лежит под альфой, они оба голые и его вот-вот лишат девственности. Страшно? Очень! Жалеет ли Чуя о всех тех решениях, которые к этому привели? Наверное нет. По крайней мере, в его голове устоялась чёткая навязчивая мысль, что после этого он наконец-то станет взрослым — слепая вера, будто все его проблемы после этого улетучатся сами по себе. Как он вообще пришёл к такому «гениальному» умозаключению? Не стоит даже утруждаться проводить логические цепочки. Вновь усаживаясь поудобнее вертикально между стройных ног, Осаму тянется к тюбику смазки и выдавливает ещё немного прямо себе на член, после распределяя её по всей длине рукой, создавая звук пошлого хлюпанья, который не укрылся от слуха омеги, затаившего дыхание. Когда с подготовкой было закончено, Дазай наконец-то приставляет головку члена к уже разработанному анусу и обменивается с Чуей коротким взглядом, после чего делает плавный толчок бёдрами вперёд, погружая в него головку. Чуя реагирует моментально, издавая куда-более болезненный стон, чем до этого он отзывался на пальцы. Член был куда больше, плотнее и казалось, что он точно его порвёт. Его стон перерастает в жалобный скулеж и метание по простыне, но Дазай быстро зажимает его собой, чтобы тот не рыпался, потому что мог сделать себе только больнее. Он жмурит свои голубые глаза и из них по щекам скатываются первые слезинки, но стоит отдать омеге должное — он стойко терпел, хотя тело будто разрывало на кусочки. Больно… Очень больно… Чуя не может сосредоточиться ни на чём, кроме боли, а потому сжимается, не давая тем самым альфе двинуться вперёд или назад. — Чуя… Пожалуйста, расслабься… Ты сейчас раздавишь меня… — хрипло умоляет Дазай, стараясь хоть как-то его отвлечь, сцеловывая с румяных щёк горькие слезинки и поглаживая по бедру. — Н-нет… Дазай… Я не могу… — хнычет Чуя, отворачивая от него голову и не разжимая век. — Вытащи его!.. Вытащи… — Я не могу, — обрывает его Дазай, отчасти говоря правду, потому что сам же рыжий его не пускает обратно. — МОЖЕШЬ! ВЫТАЩИ! — продолжает повторять тот с дикой мольбой в голосе. — Чуя. Тише. Послушай меня, — Осаму приходится навалиться на него всем своим весом, чтобы тот перестал дёргаться и выслушал его. — Я уже «на полпути». Постарайся успокоиться, дыши ровно и перестань сжиматься, если хочешь, чтобы я хоть что-то мог сделать. Давай же, глубокий вдох… Вроде Чуя даже прислушался, перестав вертеться под ним и очень медленно набирая в лёгкие воздух. Собрав всю свою волю в кулак, на таком же медленном выдохе он расслабляется. Стенки внутри снова становятся мягкими и эластичными, больше не пытаясь раздавить Дазая, а это значит… Он делает последний толчок вперёд. Не назад, как было якобы обещано, а входит в омегу полностью, издавая стон удовольствия. В Чуе было охуенно. Нежный, мягкий, влажный — не зря говорят, что секс с девственниками самый лучший, теперь Осаму лично мог в этом убедиться, желая остаться здесь на подольше. Вот только, в отличии от ловящего кайф Дазая, у Чуи было не всё так радужно. Ведь он поверил ему, в его обещание отступить, а вместо этого загнал член по самые яйца, от чего рыжий даже крикнуть не мог, а лишь широко раскрыл глаза и глотал ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. Внутренности словно пылали огнём, и он боялся шелохнуться, в ужасе от всего и самого себя, что так глупо позволил этому случиться. — Дазай… — будто не своим голосом лепечет он. — Я знаю… Охуенно, правда? — в приподнятом настроении усмехается альфа, чмокнув его в уголок губ. — …Угу… — у Чуи просто не остаётся ни сил, ни желания хоть как-то протестовать. Ему думается, что это скорее всего с ним что-то не так, раз он получает мало удовольствия от того, от чего обычно кайфуют другие. Вскоре, Дазай начинает двигаться, к большому удивлению делая это очень плавно и поступательно, всё-таки давая Чуе немного времени пообвыкнуть. Это помогает. Постепенно мышцы растягиваются под размеры члена альфы и это становится менее похожим на пытку. Дазай всё ещё умел прекрасно двигаться, знал нужный угол и не забывал осыпать лицо и шею омеги поцелуями. Наверное, можно было смело сказать, что Чуя расслабился и стал получать удовольствие, вскоре даже начав покачивать бёдрами навстречу чужим толчкам и снова стонать от прилива в кровь окситоцина. Смирившись с откровенным блядством всей ситуации, он даже позволяет Дазаю поцеловать себя в губы и активно отвечает, ритмично постанывая в чужой рот на каждый толчок. Но без маленькой мести всё же не обходится, и Чуя «совершенно случайно» впивается, пусть и короткими, но всё же ногтями в плечи Дазая, делая резкое синхронное движение вниз обеими руками, оставляя у того на спине кровавые полосы. Альфа издаёт гортанный рык и воспринимает это как маленький вызов, в особенности, когда замечает ехидную, влажную от пота мордашку под собой. Чуя совершенно не жалел о своём поступке, ещё и так блядски-вызывающе приоткрывал рот в чувственных стонах, за что его вынудили немного сменить позицию. Не церемонясь, Дазай вдруг подхватывает его под задницу и резко поднимается вместе с ним на руках, чтобы прижать омегу спиной к стене, у которой стояла кровать, продолжая трахать его уже на весу. Чуя был малость обескуражен таким пируэтом, рефлекторно ухватившись за шею Дазая, но стоило оказаться у стенки и рассмотреть этот хищный взгляд напротив, как в нём вдруг разгорается неукротимое желание принять этот чёртов вызов. Потому что он не хрупкая омежка, каким мог показаться на первый взгляд. С ним придётся считаться. Крепко скрещивая ноги на пояснице Осаму, Чуя вдруг улыбается ему, но не как обычно добренькой застенчивой улыбкой, нет. Адреналин бурлит в крови, все чувства обострены, а этот тупой альфа решил, что имеет право так безнаказанно трахать его задницу, будто он какая-то бездушная насадка для члена. Дазай видит нечто новое для себя — кровожадный оскал, в котором и расплывается Чуя, демонстрируя свои острые клыки. Его взгляд даже капельку безумен, но это и не удивительно, учитывая то, что он наконец-то понял, что имел ввиду Гоголь, когда говорил, что именно омега должна диктовать правила для своего удовольствия. — Тормозишь… — ядовито поцеживает Чуя в губы напротив. Дазай на секунду даже теряет дар речи и замедляет свои толчки, но стоит ему понять, чего тот добивается, как он тут же отвечает не менее острым оскалом, впиваясь поцелуем в эту саркастичную улыбку и одновременно делая особый глубокий толчок. Чуя ожидаемо взвизгивает прямо ему в рот, но слишком быстро переходит на стон, чтобы Осаму успел хоть ненадолго искупаться в своём превосходстве. Их секс становится не просто банальным получением удовольствия, теперь это борьба характеров: кто продержится дольше, кто цапнет больнее, и кто будет вести процессом. Никто не хотел отдавать ветвь первенства. Возможно, Дазай и поступил с Чуей как мудак поначалу, но, кажется, он сам себе открыл врата в преисподнюю, куда его затащит один рыжий демон. Вопреки соперничеству, их движения бёдрами становятся всё более синхронными, а стоны сливаются воедино. Финал уже близок, но, кажется, кто-то из них сегодня выйдет из схватки проигравшим, потому что достигнет пика быстрее. — Дазай, я сейчас уже… — сорвано стонет Чуя ему в рот, чувствуя свой предел. — Я… Уже тоже… Блять… Секунда, и перед глазами Чуи словно взрывается целая Вселенная. Не в силах сдержать эмоций от своего первого полноценного оргазма, он гортанно стонет и выгибается так, что Дазай едва не теряет равновесие с ним на руках. Всё тело сковывает приятная, отдающая вибрацией во всех эрогенных зонах судорога, заставляющая ещё с минуту жадно хватать ртом воздух. Затем, его покрытое испариной тело обмякает, и он без сил повисает на Осаму, снова ощущая уже лёгкий дискомфорт в заднице. Он пришёл первым к финишу, так что не сказать, что проиграл. Дазай же продержался немногим больше. Когда оргазм накрыл Чую с головой, он сжался на его члене с такой силой, что ему хватило ещё примерно десять особо глубоких толчков, чтобы кончить. В тот момент, Чуя даже почувствовал, как плоть внутри него начала пульсировать в преддверии кульминации. Он затаил дыхание, ткнувшись носом в чужую шею, потому что ему было интересно ощутить каково это, когда в тебя спускают, даже если делать это в презервативе. Странное желание, да, но любопытство, как известно, штука непредсказуемая. Оргазм альфы вот-вот должен был произойти, вызывая в Чуе немного напряжённое ожидание. Однако, вышло что-то странное. В последний момент, Дазай будто опомнился и резко покинул тело рыжего, оставляя внутри него лишь прохладу и чувство пустоты. Он предпочёл кончить снаружи, чем вызвал лёгкое недоумение у омеги, которого будто обломали, после обеда не предложив десерт. Гадское Чувство, но Осаму постарался как можно скорее его загладить, втягивая Чую в долгий чувственный поцелуй, под которым тот всё-таки растаял и расслабился, обвиваясь руками вокруг его шеи. Целуются они долго, лениво, стараясь вложить в это как можно больше своих чувств друг другу. Время вокруг них словно остановилось, проблемы внешнего мира не имели значения, ведь для них существовали только они — уставшие, мокрые, в сперме, но такие чертовски довольные. Когда поцелуй прерывается, Дазай ещё щекотливо трётся кончиком носа о нос Чуи, выказывая тем самым благодарность своей омеге, из-за чего они смеются и обнимаются. — Спасибо, за то, что открылся мне, — искренне шепчет Дазай, начиная по очереди оставлять поцелуи по всему лицу Чуи, периодически отплёвываясь от попадающих в рот рыжих волосков, которые теперь ещё сильнее торчали во все стороны. — Спасибо… За то, что у меня это случилось именно с тобой, — улыбается ему в ответ Чуя своей самой искренней улыбкой, но в следующее мгновение, совершенно неожиданно прописывает Дазаю такого звонкого «леща», что челюсть того повело в сторону, и он знатно так охуел. — А это за то, что всадил мне, хотя я просил об обратном! Козлина! Насильник! Мудак! — с каждым таким оскорблением, Чуя продолжал неустанно дубасить альфу кулаками по груди, восстанавливая справедливость. — АЙ! ЧУЯ! ПОСТОЙ! НЕ НАДО! НУ ПРОСТИ МЕНЯ! — Дазай только и мог, что прикрываться руками от метких ударов, потому что рыжий всё ещё сидел на его бёдрах и у него не представлялось возможности нормально увернуться. — КАЮСЬ! ДУРАК! — в итоге, ему всё-таки удаётся утихомирить этот истеричный комок, схватив его обеими руками за запястья, за что в отместку всё равно получил укус за нос. — ДА ЁБ-… МНЕ ПРАВДА ОЧЕНЬ ЖАЛЬ! — Ещё раз выкинешь что-то подобное, и следующего раза у нас уже не будет, — Чуя говорил очень серьёзно, дёрнув руками, чтобы вырвать их из захвата, но больше драться не стал. — А в школе я всем расскажу, что у тебя герпес, — уже собираясь слезть с него, рыжий вдруг резко замирает и устремляет на несчастного Осаму ещё более грозный взгляд, заметив зачатки его тупой ухмылочки. — Только попробуй пиздануть какую-нибудь шуточку про «следующий раз» и я уебу тебя своей гитарой по голове. И Дазай действительно заткнулся, продемонстрировав жест закрывания рта на замок. Лишь после этого Чуя лениво сполз с него и присел на край кровати. Он потянулся к коробке открытых бумажных салфеток на тумбочке, вытащив несколько штук, чтобы обтереть себя от остатков нестёкшей спермы и смазки. Поэтому он не особо обращает внимание на копошения Дазая у себя за спиной, который был уж слишком тихий. Подозрительно тихий. Странно даже, что после случившегося между ними он не сорвётся отпустить хотя бы парочку пошлых комментариев, хотя обычно ему требовался и меньший повод для болтовни. От этого даже становится как-то не по себе, ведь нервозность и паранойя Чуи никуда по-прежнему не испарились. Он сразу начал надумывать себе разные сценарии дальнейшего развития событий, где один был хуже другого. — Осаму..? А тебе… Хоть было хорошо со мной? — осторожно спрашивает омега, боясь повернуть голову в его сторону. — Что за вопросы? Конечно же да! — моментально и немного резко отвечает Дазай, от чего можно было проследить лёгкую нервозность в его голосе. — Слушай, Чуя… Не хочешь сходить в душ?.. — В душ? В общаге?! — испуганно уточняет тот. — Нет. Я даже в школе стараюсь избегать душевых с их коллекциями грибка. Ты иди, если хочешь. Я могу лечь на соседнюю кровать. — Что?.. Да я не в этом смысле! — Дазай вдруг почувствовал себя максимальным идиотом, раз его омега решил, что тому мерзко спать рядом с ним, ведь это совершенно не так. Пришлось это продемонстрировать, обнимая Чую со спины и целуя во влажный затылок. — Я просто предложил, если бы ты вдруг захотел. Для твоего комфорта. — Для моего комфорта в следующий раз выучи разницу между словами «вытащи» и «вставь», — обиженно пробубнил Чуя. — …Может, мне стоит поспать на соседней кровати? — осторожно предположил Осаму, понимая, что попал в немилость. — Ага, сейчас! — рыкнул Чуя, и резко развернулся к нему, повисая не шее и специально обтираясь всеми телесными жидкостями. — Будешь терпеть меня до утра-а-а-а!  Кстати, я пинаюсь во сне, — любовно чмокнув Дазая в нос, Чуя потянулся рукой к настольной лампе, чтобы вырубить свет, а после повалил парня на кровать на бок. — Спокойной ночи… Мудила. — Спокойной ночи, Чуя, — улыбнулся Дазай, поцеловав его в лоб. — Я тебя люблю, мудила, — уже вырубаясь, на краю сознания пробубнил рыжий. — И я тебя люблю, — хохотнул Осаму. Не имея ни малейших сил, Чуя практически сразу сладко засыпает, уткнувшись лицом Дазаю куда-то в район ключиц. Но сам альфа ещё долго не может сомкнуть глаз, ибо нечто отвратительное сосало у него под ложечкой, пока он пялился в темноте на упавшую на пол упаковку презервативов, которая была запечатана.

***

Время успело перевалить уже далеко за полночь, когда Поль наконец-то вернулся домой ни с чем. Лишь только обнаружив побег Чуи с заднего сиденья своей машины, он тут же ринулся обратно в дом Фукудзавы, где уже выяснилось, что Осаму тоже пропал из своей комнаты. Большего дерьма и представить было нельзя, но он был слишком уставшим и раздражённым, чтобы устраивать сцену с обвинениями в халатности воспитания тупых малолетних альф. Вместо этого, он просто вернулся в машину и поехал кружить по городу какое-то время, в бессмысленной надежде отыскать двух беглецов, шатающихся где-то на улице. Но, как и предполагалось изначально, его поиски были напрасны, а голова совсем перестала работать. Верлен резко ударил по тормозам на очередном перекрёстке и развернулся в обратную сторону, собираясь вернуться домой. По пути он всё думал, что скажет семье, и вообще, должен ли он что-то говорить. Признаться, только сейчас до него полностью пришло осознание, какую же хуйню он сотворил, в особенности, когда вздумал поднять на Артура руку. Такое уж точно не забывается и не прощается за красивый букет, поэтому мимо цветочного магазина он пронёсся, даже не думая сбавлять скорость. Из хорошего: как раз к его возвращению домой тучи рассеялись, и дождь прекратился, так что не нужно было выходить из машины и идти до порога, прикрываясь краем пиджака. Странно, но на первом этаже в окнах всё ещё горел свет, хотя в такое время все его домашние уже обычно спали. Думая об этом, Поль вставляет и проворачивает ключ в двери, толкая ту от себя в попытке войти внутрь, но что-то на его пути мешает это сделать и открыть её нормально. Приходится приложить небольшое усилие и напереть на дверь, чтобы заглянуть внутрь через образовавшуюся щель и увидеть что-то странное. В коридоре на пороге стоял дорожный чемодан, явно наполненный чем-то битком, учитывая то, с каким трудом Верлен отодвигал его дверью со своего пути. Но когда он всё-таки попал внутрь, внимание его привлекла уже другая картина. Сделав пару шагов вперёд, он заходит в гостиную, рассматривая некое сочетание авангарда и современного искусства, где весь пол был усыпан мелкими осколками стекла, порванными фотографиями и разодранными в клочья лепестками цветов из букета, который Верлен дарил своему мужу последним. В центре всей этой экспозиции находился сам его благоверный, который вполне себе удобно устроился на спинке дивана в позе лотоса, хлестал вино из бутылки и занимался тем, что перелистывал их семейный альбом, периодически вытаскивая из него фотографию, комкая и швыряя к остальному мусору на полу, который теперь не имел ни малейшего значения. — Артур? — очень осторожно делая каждый шаг по стеклу, зовёт его Поль. — Всё нормально? — Знаешь, когда мы с тобой только поженились, я всё время думал: «Вот! Наконец-то я смогу показать ему, что я могу быть намного лучше, чем он обо мне думает», — в философском тоне разглагольствует тот, но даже не думает поворачивать распухшего от уже засохших слёз лица в его сторону. — И я ведь правда старался! Следил за домом, научился готовить, хотя раньше умудрялся сжигать даже воду в чайнике, родил тебе двух замечательных детей, получил это ебучее образование и даже нашёл работу, чтобы не обременять тебя слишком сильно! Я хотел и старался быть твоей опорой, потому что люблю тебя! — он начал постепенно срывать горло, захлёбывая горькую обиду вином, но вскоре, его голос охрип и перестал отражать хоть какую-то эмоцию, будто от каждого слова веяло могильным холодом. — Но в итоге… Все эти годы мне просто не хватало духу понять, какая же это всё клоунада. Ты просто… Не любишь меня, — Артур так просто произнёс эту фразу, словно констатировал какой-то очевидный факт, от чего и сам, кажется, немного удивился. — Да, разумеется. Всё настолько очевидно, что и додумывать ничего не нужно. Такое ведь случается иногда, правда? Люди просто перестают любить, или не любят изначально, а может… Просто принимают за любовь какое-то другое чувство. Верлен вообще не понимал, что тут происходит. Да, они поссорились, когда он уходил. Сильно поссорились. Но Поль впервые видел у Артура такую неприкрытую апатию на грани лёгкого сумасшествия. В таком состоянии он бы не удивился, если бы тот надумал пойти и сигануть из окна, потому что вид был действительно плачевный. — Mon amour, я не совсем тебя понима-… Договорить Верлену не даёт бутылка. Буквально только что допитая бутылка из-под вина, которую Артур со всей силы запульнул ему в голову. Благо, тот быстро успевает ретироваться и увернуться, чтобы сей снаряд просвистел у него мимо уха и впечатался в стену, разбиваясь на ещё одну порцию осколков, которая украсила пол. — Не называй меня так, — злобно прошипел Артур, зыркнув в его сторону. — Не смей даже заикаться про любовь в мой адрес, уёбок. — Послушай, я был не прав, ясно?! — Верлен пытается сделать шаг вперёд, но выставляет руки перед собой в оборонительном жесте и останавливается, когда замечает, что Артур готов использовать следующим оружием фотоальбом, замахиваясь им на него. — Я не должен был говорить или делать всё то, что я сказал и сделал. Но Чуя, он… Я просто пытаюсь уберечь его от тупых поступков, но он упрямо отказывается меня слушать! Думаешь, почему я вернулся один? Этот гадёныш сбежал куда-то с этим наглецом Осаму. — Господи… Ты даже сейчас готов нести всякую чушь, чтобы отвести от себя стрелки, — Артур издает какие-то истеричные и совершенно нездоровые смешки, спуская ноги со спинки дивана на его подушки. — И ведь научился за столько времени, да? — Ты вообще слышишь меня?! У тебя ребёнок пропал чёрт знает куда! — непонимание ситуации вынуждает Поля опять начать злиться, из-за чего он пытается схватить Артура за плечо и развернуть к себе лицом, однако, ему моментально прилетает по лицу размашистая пощёчина, от которой он даже пошатнулся назад. — Не смей. Ко мне. Прикасаться. — злобно шипя, чеканит тот каждое слово и встаёт на диван в полный рост, презрительно глядя на него свысока. — Если тебе духу не хватает признать, что ты не хочешь, чтобы Чуя сломал себе жизнь по моему примеру, то так и скажи. А ещё скажи наконец прямо, что я сломал тебе твою ебучую жизнь. — … — но Поль не поддаётся на провокации, сверля мужа взглядом и, возможно, выискивая способы, как к нему подобраться, скрутить и успокоить. — НУ ЖЕ, СКАЖИ!!! — Ничего я не буду говорить, — твёрдо отвечает он, пытаясь хоть как-то достучаться до этой взбалмошной омеги. — Потому что ты мне ничего не ломал. Я люблю тебя и нашу семью, так что кончай параноить и слезай оттуда пока не свалился, сраный алкоголик. — Прекрасно… Сказать в лицо хоть про одну мою проблему тебе хватило яиц, — иронично рассмеялся Артур, вальяжным шагом приближаясь к краю диванного подлокотника. — Жаль, что насчёт всего остального ты наглым образом пиздишь. — Артур… Ты можешь внятно мне объяснить, что произошло, пока меня не было? — Верлен предпринимает отчаянные попытки мирно до него достучаться, тяжело вздыхая. — Тебя не было. Вот именно. Тебя слишком часто не было рядом. А почему? — он театрально возвёл глаза к потолку, будто раздумывая над этим вопросом. — Тяжелая работа, которая всегда требовала твоего прямого участия. Блять… И ведь раньше я действительно верил в эту хуйню, — усмехнулся он, снова опуская голову и прожигая его взглядом. — Но, правда ведь, работа действительно тяжёлая. Ты ведь явно уже не в том возрасте, чтобы так активно трахать этого слащавого малолетку. Или же он благородно помогал старшему поколению и делал всё за тебя? Услышав это, внутри у Верлена будто разом перевернулись все внутренние органы, и его бросило в холодный пот. Теперь-то до него всё дошло, и пазл сложился. По состоянию Артура можно было понять, что в этот раз его подозрения не беспочвенны и он обо всём догадался. По правде, Поль не раз представлял себе этот момент, что его грязная правда вскроется, но ему никогда не хватало духу подумать чуть дальше наперёд: что он скажет, что будет делать и как дальше их семье жить. Проблема, отложенная в долгий ящик, в итоге, застала его в самый неподходящий момент — хотя сложно представить, какой момент для этого вообще мог быть подходящим. Но, как бы там ни было, косить под идиота и доказывать, что всё это большое недоразумение было уже бессмысленно. — Как ты узнал? — смиренно спрашивает он, стыдясь теперь поднять на супруга взгляд. Артур не ответил. Он просто молча сунул руку в задний карман штанов и достал оттуда смартфон Поля, протягивая ему с горящим экраном их с Акио переписки. Верлен тоже молчит, забирая его и пальцем пару раз пролистывая новые сообщения. Как оказалось, когда он забыл телефон дома, пока ездил за Чуей, его, так называемый, ассистент прислал ему файлы не совсем рабочего характера в новом нижнем белье с припиской: «Раз ты порадовал меня премией, я собираюсь порадовать тебя~». Ну, в данной ситуации крыть было нечем, и придумать оправдание подобному было просто нереально. И ведь самое херовое, что в этой ситуации никого нельзя было обвинить, кроме самого себя. Поль понимал, какие чувства испытывает сейчас Артур. Как бы смешно и бессовестно это не звучало, но, если бы Верлен узнал, что его муж крутит с кем-то шашни у него за спиной, он бы тоже пришёл в ярость и, возможно, прикончил бы того ублюдка, который решил позариться на его собственность. Акио тоже не следовало винить. Он не единожды предупреждал, что нужно завязывать с этой двойной жизнью и сделать выбор, но Поль предпочитал плыть по течению, думая, что карма настигнет его ещё не скоро. В конце концов, он взрослый мальчик, и обманом в постель чужой омеги его никто не затягивал. Сам решил, сам теперь должен отдуваться. — Лазал в моих личных переписках, да? — грустно усмехнулся Поль, глянув на Артура исподлобья. Его била апатия, ибо он догадывался, что всё, это конец. — Да… Но, ты мне изменил, так что считай, у нас 1:1, — ответил ему такой же улыбкой Артур, впервые за вечер чувствуя на душе некое умиротворение. И от этого было так смешно… Ему хочется улыбаться, потому что вся жизнь наконец-то полетела по пизде. Он тихо выдыхает, очень плавно опускаясь и снова присаживаясь на диван в позу лотоса, опуская голову. — В чемодане на пороге твои вещи. Дети всё знают, но нам следует как-нибудь нормально перед ними объясниться. Но не сейчас. Пусть всё немного уляжется, и я дам знать, когда подам документы на развод. Коё уже взрослая и скоро уедет жить в колледж, а Чуя пусть сам решает, с кем из нас он останется жить. — Артур… — сердце Поля разрывалось на части. Он медленно присел перед ним на корточки, наплевав на осколки, лишь бы разглядеть глаза мужа среди скрывающих его лицо упавших волос. — Я правда люблю тебя… — Нет, дорогой, — Артур всё же поднимает на него взгляд, но тот не сулит ничего хорошего, ибо в нём читается абсолютное холодное безразличие. Он протягивает руки и аккуратно берёт в ладони лицо альфы, чтобы тот смотрел на него и слушал внимательно. — Тебе пришлось меня любить. Но теперь ты свободен. Мы оба. — Но я… — Верлен пытается возразить, но ему банально нечего сказать, ибо за такое не просят прощение, и слова любви уж точно не помогут. — Поль, пожалуйста, — убирая руки, с серьёзным видом говорит Артур. — Уходи. Давай хоть раз сделаем всё как нормальные взрослые люди. Возможно, впервые в жизни Поль всё-таки прислушался к просьбе своего мужа, но, что иронично, лишь когда они уже были на пороге развода. Он поднялся на ноги и, молча, развернулся, без какого-либо энтузиазма идя обратно к входной двери. Не потому, что он так хотел. Будь его воля, он готов был упасть на колени под ноги Артура и рыдать до тех пор, пока не вымолит прощение. Но Артур попросил его о другом, так что он не имел права опять делать всё по-своему. Взяв чемодан, он вышел за порог и прикрыл за собой дверь, думая, что же ему теперь делать дальше. Артур же тем временем не шевелился — до тех самых пор, пока не услышал щелчок закрывающегося замка. Лишь после этого он резко и судорожно вздохнул, устремив глаза вверх, в надежде остановить новый рвущийся поток слёз, но это нисколько не помогло.

***

Быстрые порывы ночного ветра безжалостно нарушали покой всего и всех, кто попадался ему на пути. Он гнул деревья, местами срывал покрытие с крыш домов и залетал в окна тех зевак, которые не удосужились их закрыть с наступлением ливня. Стоя у распахнутого настежь окна, Огай смотрел на него практически не моргая, наблюдая, как несчастные шторы танцуют в разные стороны по карнизу, а сам подоконник заливается дождём, что уже постепенно стекал на ковёр. Это была комната его старшего сына, в которую он сбежал всего десятью минутами ранее с криками, как он ненавидит свою семью. Уже сейчас она пустовала, так как её обитатель скоропостижно смылся, прихватив с собой лишь свой дождевик. Сердце его матери обливалось кровью, ибо только у них стало понемногу всё налаживаться, как между ними снова выросла непреодолимая кирпичная стена. И, самое ужасное, сам Огай считал себя в этом виноватым, потому что не смог проявить твёрдость, когда это было необходимо, и не защитил несчастного Чую. Он снова что-то разрушил. Он разрушает всё, к чему только прикасается, и теперь, лишь дело времени, когда и Рампо скажет ему это проклятое «Ненавижу тебя». Он не справляется и, кажется, уже потерял какое-либо желание бороться. Из тёмных мыслей его вырывает Юкичи, который зашел в комнату и быстро подбежал к окну, чтобы запереть его и прекратить маленький потоп. Но омега не шелохнулся, продолжая смотреть в одну точку. — С ума сошёл? Простудишься ведь… — ласково говорит ему его муж, беря со стула первый попавшийся плед и накидывая ему на плечи, после прижимая к себе и целуя в лоб. — Поля я спровадил. Кажется, Осаму не только сбежал, но и прихватил с собой Чую. — Пойдёшь их искать? — едва слышно спрашивает Огай. — Смысл? Ты же знаешь, даже если найду, они не захотят идти и снова сбегут, — тяжело вздыхает Фукудзава. — Ничего, не первый раз. Осаму нагуляется и вернётся обратно, вот увидишь, — поглаживая супруга по плечу, он пытается предать уверенности своему голосу, чтобы не беспокоить хотя бы его, но сам он уже ни в чём не был уверен. — Ты уже принял свои лекарства? — Мне… Мне нужно пойти уложить Рампо… — будто не слушая, отзывается он и отстраняется, идя к двери. — Дорогой, всё нормально, — Юкичи быстро его нагоняет, приобнимая за плечи, но в коридоре разворачивает в сторону их спальни, вместо детской комнаты Рампо. — Я сам его уложу, а ты не нарушай режим. Иди пей таблетки. — Ладно… — совершенно пассивно, не сопротивляясь, отзывается омега. Он действительно возвращается в их супружескую спальню и сворачивает в ванную, где его встречает собственное изнеможденное отражение в зеркале. Бледная кожа, синяки под глазами, ярко выраженные мелкие морщинки в уголках глаз — это была совершенно незнакомая внешность, ничем не схожая с человеком по имени Мори Огай, который когда-то заведовал целой престижной клиникой в соседнем городе, из которого они переехали. Теперь это бездушная оболочка, в которой даже нет никакого смысла для существования. Открывая дверцу навесного шкафчика, он в который раз встречается со своими уже давними друзьями в маленьких разноцветных баночках. Достав одну из них, Огай вдруг с интересом начинает крутить её в руке, будто пытаясь посчитать количество пилюль через прозрачный пластик. На баночке написано время приема и расчёт дозировки. Если так прикинуть, то здесь примерно двадцать таблеток, рассчитанных на месяц. А если взять другую баночку? Тоже где-то десять таблеток и тоже на месяц, но из-за более высокой концентрации действующего вещества их нужно принимать раз в три дня. Ещё пузырёк. Транквилизаторы? Их ему прописывали для снятия тревоги и страха. Новая банка должна быть доверху забита мелкими пилюльками размером с кукурузное зёрнышко, но та уже была пуста наполовину. Огай не знает, сколько проходит времени, пока он методично перебирает все наборы своих расписанных препаратов. Но когда он приходит в себя, то замечает, что всё это время он брал и просто ссыпал все таблетки горстями из баночек себе в руку, пока те не стали валиться через край. Образовалась такая небольшая белая горка, рассмотрев которую, омега судорожно вздохнул и зажмурил глаза. — Простите… Пожалуйста, простите меня… — будто в молитве прошептал он, а потом вдруг открыл рот пошире и закинул половину горсти себе в рот. Проглотить такое количество таблеток за раз просто невозможно, поэтому пока вторая половина занимала одну его руку, другой он открыл кран и пару раз зачерпнул ладонью воду, быстро поднося ко рту, глотая и тем самым проталкивая таблетки в глотку. Его мозг просто отключился и перестал видеть что-либо, пока вторая ладонь не опустела, и он не проглотил всё до последней пилюли. Ноги сразу подкосились. Не от начавшего действовать отравления, а от страха, что кто-то может застукать его в таком жалком состоянии. Поэтому он кое-как доходит до двери и запирает ванную изнутри. Теперь намного спокойнее… Остаётся только ждать, когда весь этот кошмар закончится. Стараясь сфокусировать взгляд на своей цели, Огай медленно подходит, залезает и ложиться на дно ванны, смиренно глядя в потолок и выжидая. Он по-прежнему не осознаёт сколько проходит времени, но в итоге его глаза закрываются. Кажется, что он просто уснул, но в следующее же мгновение его тело прошибает судорога. А потом ещё одна. Лёжа на спине и не имея возможности повернуться, он лишь слегка роняет голову на бок, когда из его рта начинает вытекать белая пена, а дыхание замедляется.