Прекрасное далеко

      С отвращением касаясь пальцами недавно возникшей бордовой корки над бровью, Марат нажал на болезненную рану, стараясь живо стереть воспоминания о том, как позорно и незаслуженно получил её. Он желал также забыть и о женских руках, что так заботливо обрабатывали повреждения, уберегая его от заражения крови или чего там ещё приплетают к таким незазорным и невзрачным болячкам? Юная комсомолка изредка бросала жалостливые взгляды в сторону пострадавшего, будто не осознавая, что её сердобольность ему нахрен не впёрлось.       Мальчишка быстрыми и большими прыжками пересекает лестницу и ступает на заснеженный асфальт, принципиально игнорируя возгласы, преследовавшие его до самого окончания крыльца Дома Культуры. Коневич, запыхавшийся и уставший, облокачивается ладонями на собственные колени в попытке отдышаться и вновь докричаться до младшего Суворова. Он остановился у самого входа и обречённо сжал кудри на затылке, почувствовав обиду и недовольство своим нынешним положением, а также уже спустя несколько секунд ощутив на себе все прелести морозной зимы.       Марат даже не удостоил Дениса взглядом. Он продолжал пересекать засыпанные дороги, с ненавистью оглядывая всё вокруг и пиная возникший на пути снежный ком, что с огромным усилием лепили местные ребятишки, намечая местоположение своего будущего снеговика. Сломав чью-то постройку и с отвращением сплюнув горькую от сигаретного дыма слюну, парень в этот же миг слышит за спиной детский плач и капризный топот, а также внезапное изумление и недовольное бурчание родителей.       Похуй.       Похуй на расстроенную скорлупу, растиравшую сопли и слёзы по своему лицу. Похуй на их родителей, яро встававших на защиту своего безмозглого чада. Похуй на Коневича, который плевать хотел на чужие проблемы и уже спустя несколько минут с наслаждением будет пожирать сливочные вафли, запивая их горячим чаем. Похуй и на Турбо, который поступил как полнейшая свинья, когда пустил слухи о невинной девушке, которую даже не был в состоянии защитить, пока сам валялся с пробитой фанерой рядом с кинозалом. В конце концов, похуй и на раны с кровавыми подтеками, которые теперь украшали лицо Суворова и всё ещё болезненно покалывали, когда на них ненароком попадали снежные хлопья, тут же тая и исчезая на слегка смуглой коже.       Марат мгновенно вспомнил слова бывшего приятеля, произнесённые совсем недавно на хоккейной коробке, когда все пацаны разом отреклись от него, будто никогда и не существовало того самого братства, которого они добивались годами.       «— Он и свою шлюху на дискотеку привёл!» — громогласно объявил Валера, после чего желание Адидаса младшего провезтись по этой нахальной морде костяшками возросло до небес.       Хотелось разломить этому идиоту череп лишь при мысли о том, что тот посмел вякнуть что-то подобное про Айгуль. Он уже представлял как мучительно медленно переламывал кости Турбо, заставляя того извиняться за каждую фразу; за каждое неверное слово, произнесённое в сторону его девушки. Впредь стоит научить Валеру фильтровать свой гнилой базар, которым он так бесцеремонно разбрасывался направо и налево. Может быть, размозженное по асфальту лицо заставило бы его заговорить иначе?       Увидеть сгустки крови, сплёвываемые им при нервной отдышке, растрёпанные сальные волосы, перепачканные тёмно-бордовым месивом, застывшем на морозе в виде окаменелых кровяных сосулек — наслаждение. Всё, чего он искренне желал в данный момент — мести.       Руки безжалостно тряслись при мысли о перекошенном лице обидчика и его сдавленном дыхании, когда тот окажется прижатым к бетонной стене, прежде чем получить очередную оплеуху. Кашель, мольбы, мычание и попытки сбежать. Вот только никому на этот раз уйти безнаказанным не удастся, каждый получит по заслугам; каждый получит то, на что накосячил. Об этом Суворов позаботится лично. Пусть его голова окажется раздавленной за это хоть тысячами ног стада зомбированных олухов, пусть его нос переломят, а ухо и полностью с концами отрежут — он лично придёт поквитаться с каждым, кто был причастен к его душевной боли; к распластанному на кромке снега юному тельцу, оскорблённому и униженному, давеча забросанному снежками и засыпанному вдогонку гулким хохотом и продолговатым свистом.       Казалось бы, его уже ничего не заставит остановиться. Марат давно плевать хотел на улицу. Плевать он хотел на все эти пацанские правила и ничтожные принципы. Плевал он и на сволочей, не имевших ни капли сострадания к невинной и сломленной девочке.       Лишь сделав ещё пару озлобленных шагов, Суворов неожиданно оступился и, почувствовав как мгновенно испарилось дыхание, замер на месте, словно парализованный. Расскажи он кому об увиденном, то все сочли бы его за сумасшедшего. А может, так и было? Может, его рассудок всё же и правда мутнеет с каждым днём настолько, что теперь перед глазами видится всякого рода чертовщина, ничем не оправдываемая. Так это было или нет, шагала перед ним знакомая девочка, сжимая в своих худеньких ладошках потёртый футляр от скрипки, один из замочков которого безвольно болтался и уж давненько потерял способность со звонким щелчком закрываться, (ещё при их первой встрече, когда Марат, пытаясь помочь, всё же ненароком надломил несчастный болтик, вкрученный и без того в шаткое крепление).       — Айгуль? — на лице мальчишки впервые за несколько дней мгновенно засияла широкая улыбка; глаза его то и дело метались из стороны в сторону, осматривая отдалённый силуэт с ног до головы, убеждаясь в правдивости собственных слов.       Облизнув запёкшиеся на морозе губы, Марат было чертыхнулся и резво поправил шапку, скошенную на бок. Он осторожно ступил в сторону уходящей девушки, будто опасаясь, что сделай он лишнее движение, то она непременно растворится. Исчезнет. Пропадёт навсегда, вновь оставив его одного гнить среди озлобленного общества сумасбродов.       — Айгуль! Айгуль, постой! — Адидас младший, сам от себя не ожидая, хрипло рассмеялся и быстрым взмахом ладони вытер возникшую под глазами влагу.       Он, чуть-ли не поскользнувшись и не распластавшись на снегу, ринулся в сторону девушки, повторно выкрикивая её имя. Дыхание до сих пор перехватывало от увиденного, ноги подкашивались не только из-за скрытого под снежным покрывалом льда, но ещё и из-за чувств, доходивших до кульминации сознания. Казалось, внутри него всё резко ожило. Мгновенно возник и смысл жизни, и способность любить наравне с умением радоваться. Захотелось беззаботно смеяться с мелочей и не видеть этому преград.       Он ведь знал! Знал, что она жива! Верил!       Как бы Марат не старался (а стараться не видел и смысла), он не мог перестать смеяться, следуя за знакомым пальто и фиолетовой шалью, укрывавшей пшеничные волосы от суматошного и хаотичного снега.       Шарканье подошвы о замёрзшую корку земли, продолговатый свист ветра, острые концы снежинок, впивающиеся в покрасневшие щёки и скулы. Наверное, уже весь район слышал безудержный хохот Марата и его радостные возгласы. Парень шмыгал носом и весь дрожал, чуть ли не падая к девичьим ногам и не расшибая себе нос в попытке выпрямиться, что тоже не увенчалась успехом.       — Айгуль, я… — шепчет он, буквально задыхаясь от переполняемого счастья. Заглатывает ртом морозный воздух, кашляя и ощущая на своей коже застывшие слёзы. Взгляд парня тут же устремляется на тонкие пальцы, ловко ухватившие его за края куртки и уберёгшие от падения. Глаза поднимаются выше, охватывая вниманием пальто и основание фиолетовой пушистой шали, перевязанной в области шеи и груди где-то под толстой, утеплённой тканью.       — Вы ошиблись, молодой человек, — начала лепетать молодая женщина, всё же выпустив из своей крепкой хватки парня, когда полностью убедилась, что тот уверенно стоит на ногах, — будьте аккуратнее, всё же гололёд сегодня. Лучше дождитесь девушку свою вон там, в сторонке. Снега вон сколько навалило, если вдруг снова надумаете бежать, то вряд ли поскользнётесь, — женщина неловко улыбнулась и сжала во второй руке футляр со скрипкой, ожидающе вглядываясь в лицо стоявшего перед ней в оцепенении мальчика.       Сердце Марата невольно замерло ещё на её первом полуслове; когда взгляд его наконец дошёл до подбородка девушки и поднялся выше, останавливаясь на лице незнакомки.       На Адидаса младшего весело поглядывали два карих глаза с нависшим веком, полностью отличавшиеся от чистого и небесного взгляда Айгуль. Женщине на вид было около двадцати, ростом ниже среднего, стройная, с бледной кожей и светло-русыми волосами. Губы её были тонкие, то и дело сжимающиеся в ещё более узкую нить.       Не Айгуль вовсе.       На лице Марата застыла глупая улыбка, но взгляд мгновенно утерял былой блеск. Глаза стали обычными. По-обычному смотрели на молодую женщину, по-видимому, скрипачку, недавно перебравшуюся в их район. По-обычному вглядывались в её одежду и вещи, до сих пор казавшиеся знакомыми и родными. По-обычному провожали её взглядом, прежде чем парень окликнул бы её и вновь медленно ступил в сторону.       — Я… — Суворов не знал с чего начать. Не знал, стоило ли извиниться? Да и было ли за что? Не за что извиняться. — Где вы пальто это взяли? И шарф ваш тоже…       Женщина ласково улыбнулась и, продолжая идти в сторону дома культуры, постаралась покороче ответить, чтобы не отбирать у мальчишки и так, как ей казалось, скоро утраченного свободного времени:       — Я из Нижегородской области несколько дней назад к вам приехала, слышал о такой? Бабушка моя здесь живёт. Она сильно приболела, вот мне и пришлось как можно скорее собраться и на первый поезд сесть, чтобы до вас, сюда добраться. Но я, идиотка, за вещами не уследила. На вокзале обокрали, представляете? Парни какие-то сумку одну стащили, вторую уж успела к себе поближе прижать, не вырвали. А у бабушки соседи добрейшие люди оказались. За бесплатно и пальто, и шарф отдали… Я всё мелочь оставшуюся им за это всучить хотела, а они отмахивались, говорили, что ещё долго расплачиваться должны будут. Видимо, случилось у них что-то. Трагедия с дочерью какая-то, вот и думают, что от поступка доброго жить им проще будет.       Слова из женщины лились рекой, заставлять её объясняться подробнее и не требовалось. Марат уже давно следовал за ней нехотя, лицо его лишь сильнее осунулось и как будто разом истощало. Сглотнув вязкую слюну и остановившись посреди дороги, мальчишка вытер ладонью слёзы и молча стал вглядываться в уходящую фигуру, помахавшую ему напоследок.       Совсем не похожа. Да и с чего он вдруг взял, что похожа? Ноги не те, походка не та, руки и пальцы тоже не те — всё в ней было не то. Вовсе не родное и уж точно не знакомое.       Оглядываясь по сторонам, Марат ещё несколько раз задержал свой взгляд на паре лиц, мелькавших и пролетавших мимо него. Вечно его останавливали то пухлые губы, то большие голубые глаза, то ямочки на щеках, смеющихся прохожих, то знакомый голос, который и знакомым никогда вовсе не был.       Всё что-то его тормозило, всё что-то внутри него вновь желало увидеть её. Вот только лица были совершенно иные. Схожести в них были до абсурдности прозрачны и мимолетны. Замечать и обращать на них внимания было без толку, себе дороже.       Однако, словно не отвечая за свои поступки, Марат ускорял шаг и переходил на бег, начиная в тревоге хвататься за чужие руки, оборачивать к себе лицами прохожих, пытаясь распознать в них побольше знакомых черт, будто при жизни не успел на них насмотреться. А что если и не успел? Правда ведь не успел… Если б знал, что она… Что она так решительно на следующий день осмелиться сделать шаг вперёд, прямиком ведущий вниз, мимо нескольких этажей, то уж точно не отпустил бы её в тот вечер. Держал бы её рядом с собой, вглядывался бы в её глаза, обнимал и пытался запомнить каждую неровность на её перепуганном лице, каждую особенность в её теле, каждую слезинку, скатившуюся на её коричневый сарафанчик и оставшуюся на нём памятным отпечатком за столь короткое время.       На Суворова обрушались бесчисленные крики: кто-то взволнованно спрашивал, в порядке ли он, замечая раскрасневшиеся глаза, нервный смех и беспрерывные слезы, кто-то возмущенно отдёргивал руки и насылал проклятия, кто-то же сразу, ни капли не церемонясь, впечатывался кулаком в его грудь или живот, заметив, как казалось, неуважительное обращение к своим спутницам.       Обречённо вглядевшись в ещё пару лиц, возникало желание размазать их по стенке. Прямо-таки разгромоздить по холодному бетону за то, что каждый из них был отдалённо схож с ней. За то, что они, в отличие от нее, до сих пор были живы.       Лицо Суворова резко приобрело твёрдые черты. Зубы стиснуты, губы искривлены, брови согнуты домиком, а глаза выдают лишь чистое отвращение. Секунда и кулак метнулся в сторону светловолосого парня, который пару секунд назад оттолкнул Марата от своей девушки за то, что тот так бесцеремонно схватил её за руку и стал слепо вглядываться в испуганное, ничего не подозревающее личико. Костяшки с громким хрустом врезались в чужую челюсть, после чего мальчишка тут же повалил противника на пол, продолжая наносить быстрые и резкие удары, выкрикивая что-то невнятное с хриплым рычанием и озлобленным воем.       Со всех сторон послышались женские визги и мужские возгласы. Несколько человек попытались оттащить внезапно озверевшего Марата от несчастного парня и уже даже готовы были вызывать милицию, приметив его совершенно нездоровый вид и рвущуюся изнутри агрессию. Его противник тоже был не промах: вцепился в синюю мальчишескую куртку так крепко, что если б Суворов сам из нее не выбрался, то тот, наверное, так и разорвал бы её на лоскутья.       — Суки! Ненавижу вас всех! — Марат оттолкнул от себя чужие руки и сплюнул куда-то в сторону, пригрозив скулившему на всклокоченном снегу парню кулаком, — да подавись ты курткой своей! — Парень снял с себя шапку и, с воем замахнувшись, кинул ею в парня, рывком собираясь вновь метнуться в его сторону, чтобы хоть немного припугнуть, — шакал…       Мальчишка проводил взглядом спотыкающегося парня, старавшегося как можно скорее убраться от обезумевшего подальше, чтобы ненароком не нарваться на очередной пролетающий со свистом мимо уха кулак. Марат же, вырвавшись из объятий взволнованной толпы, пошатнулся и чуть не свалился в близ лежащий сугроб, где как раз и успел зачерпнуть немного снега. Оставшись в одной вязанной кофте и клетчатом шарфе, повиснувшем на плечах, он брёл вперед, не разбирая дороги и смывая с костяшек уже смазавшуюся кровь. Приложив к губе немного подтаявшую ледышку, Суворов тяжело задышал, стараясь не согнуться пополам от мгновенно переполнивших его чувств и эмоций. Всё тело будто разом ослабло, хоть и увечий от драки он практически не получил, лишь крохотную царапину над припухшей губой.       Слёзы до сих пор стекали по его щекам, кривыми линиями скатываясь на пушистую клетчатую ткань. Они не переставали течь даже тогда, когда Марат неожиданно ринулся в сторону кладбища, находившегося в безмолвной тиши на окраине района. Мальчишка широкими прыжками перегибал сугробы, иногда вновь поскальзываясь, но всё же удерживая равновесие и продолжая бежать, заглатывая безжалостно леденящий лёгкие воздух.       Не поверите, но он знал, где её похоронили. Разузнал ещё в первые часы после известий о её смерти. Какой-то бедный парнишка проболтался после того, как внезапно остался с разбитым носом.       Марат помнил каждую деталь описания, вот только идти туда не решался. Казалось ему, что сердце разорвется лишь от одного взгляда на деревянный крест. Взгляда на пустую землю, которую даже не укроют обыденные венки, цветы и игрушки… Кто ж их осмелится оставить для «грязной»?       Боялся он увидеть вовсе не её фотографию среди погребённых, а её счастливые глаза, смотрящие вперёд и крадущие без того несчастную душу. Боялся увидеть её нарисованную улыбку, её блестящий взгляд, который на самом деле блестеть больше никогда не будет. Боялся он увидеть, что никто так и не пришёл пожалеть её. Что земля, где её похоронили, и правда окажется голой, окаменевшей коркой, которая к лету зарастет сорняками и высокими травами. А, может быть, когда-нибудь и там пробьется земляника?       Такая глупая и беспричинная мысль, но в то же время почему-то важная и неожиданно уцепившееся за сознание Марата. Тут же неожиданно и вспомнил он, как в детстве с мамой ходил на могилку к старенькой бабушке. Знать он её не знал, но слышал о добродушной женщине многое. Рассказы о ней были лишь хорошие и светлые, ведь о мёртвых говорить плохо не принято. Не принято, по крайней мере, до тех пор, пока ты не совершишь этакую глупость, оставшись в итоге для всего общества помазком или же никем непринятой жертвой.       Впрочем, не важно. В тот день маленький мальчик заметил рядом с каменной плитой красную ягодку, которую он нередко встречал на прополотой грядке у дачного домика. И приглядел таких он не одну, а целых несколько. Увидел он и то, что Диляра старательно избавлялась от сорняков, однако, землянику так и не трогала, а лишь улыбалась и на вопросы сына о том, почему она не выкапывает и другие травинки, ответила:       — Маратик, а знаешь ли ты о значение ягодки этой? — спросила женщина и на потрясённый округлённый взгляд мальчика продолжила свой рассказ, откладывая небольшую лопатку в сторону. — Земляника не просто так на ровном месте появляется. А пробивается она лишь тогда, когда душа человека, что здесь захоронена, чистая и как солнышко светлая. Сердце золотое у людей этих. Сознание у них детское, чистое, невинное совсем… Вот и земляничка растет, потому что чувствует это. Чувствует и к земле клонится, чтобы ближе к свету быть.       Диляра произносила последние слова гораздо тише, вытирая со своих раскрасневшихся щёк непроизвольно пролитые слёзы. Пальцы её дрожали, а на лице сияла улыбка. Глаза блестели и смотрели на мальчика, прежде чем не проронив ни слова, женщина обнимет его, утешая себя искренней поддержкой совсем маленького сына.       Остальное всё как в тумане. Говорили ли они об этих ягодах вновь? Он уже и не помнит. Может говорили, а может и нет. Может, он даже вновь замечал землянику на чьих-то могилах, но старался промолчать и избежать данной темы.       Теперь уж он, потонув по колено в сугробе, карабкался через рыхлый снег за пределы кладбища, упёрто игнорируя открытую калитку со входом внутрь. Наконец оббежав забор, Марат мечется взглядом по голым деревьям, стараясь разглядеть среди них худо и бедно воткнутый в землю деревянный крест.       Долго искать не пришлось. Хоть и метель запорошила зрение, но заметные бруски тут же бросались в глаза. Вот же он. Стоит одинёхонек за ржавыми прутьями. Крест был небольшой и низенький. Если бы мальчишка не знал того, кто там захоронен, то и не предал бы этому месту значения. Деревяшки, казалось, уже наполовину потонули в снегу, одиноко, но гордо стоя среди сухих кустарников и одного гиблого дерева.       Марат приближается к могиле, протаптывая к ней тропинку и медленно стирая рукавом со своих щёк бесппрерывный поток слёз.       — Айгуля… — шепчет мальчик и опускается на колени, передёргивая плечами и больше не стараясь удержать в себе нервные всхлипы.       Ни одной травинки. Да и на что он надеялся?.. Глубокая зима, метель днями укутывала собой землю, а теперь снег вновь опускался на недавно оставленные подошвой ботинок Марата следы.       Суворов, звучно сглатывая, проводит голыми руками по снегу, стараясь раскидать его в стороны, чтобы вновь убедиться в том, что земля и правда пуста. Парень рычал и цеплялся пальцами за обледеневшую корку, зачерпывая руками клочки земли и отбрасывая их в сторону, следом за снегом, сброшенным в маленький неподалеку образовавшийся сугроб.       Ни одной ягодки, одна лишь грязь. Мутная кашица и снежное месиво в ладонях. Под ногтями застревает земля, пока покрасневшие пальцы вновь и вновь зачерпывают клочки и отбрасывают их в стороны.       Марат смеётся от собственной глупости и шмыгает носом, вытирая раскрасневшееся лицо и пачкая его землей перемешанной с грязью.       Он не знает, сколько времени прошло. Возможно, пролетели минуты, а, может, и вовсе часы. Но лишь откопав небольшое отверстие, ведь на более не хватило сил, он сворачивается клубком на образовавшейся могиле, вминая ладонь в мягкую, еще не утерявшую тепло землю.       Казалось, что тело было истыкано кучей игл, пальцы двигались с трудом, и сгибаться они вовсе не желали. Даже слёзы давно прекратили стекать по бледной коже. Ну или же они попросту закончились, ведь не было больше смысла плакать. Не было и смысла лежать сейчас здесь. Но он лежит. Он пролежит так в ожидании чуда. В надежде, что сейчас это окажется сном или кто-то прикоснется к нему теплыми ладонями, обнимая и прижимая к себе. Уберегая от слез, мучений, оставляя на его щеках лёгкие короткие поцелуи.       Однако никто его так и не потревожил. Зажмурившись и сильнее сжавшись от терзаний мороза, он медленно покрывался снежной оболочкой, словно замуровываясь ото всех в кокон, чтобы затем выбраться и стать новым существом; прекрасной бабочкой, к примеру, не чувствовавшей больше ни душевной боли, ни возникшей тяжести в области груди.

***

      Напевая строчки известной песни, раздающейся из тихого радио, Диляра аккуратно стирает с деревянной поверхности богато обставленных полок пыль, проводя по ним влажной тряпкой и оставляя еле заметные разводы. Женщина заправляет вьющиеся локоны за ухо и оборачивается с улыбкой к своему мужу, чтобы в очередной раз взглянуть на то, чем он занимается. Мужчина, впрочем как и обычно, развалился в кресле после тяжелого рабочего дня и смотрел телевизор, медленно моргая и пытаясь переварить сюжет бегло сменяющихся чёрно-белых картинок перед собой. Однако, заметив добродушный взгляд жены, он искренне улыбнулся ей в ответ, пусть и улыбка эта была немного вымученной.       Пройдя несколько шагов и переступив порог гостиной, Диляра берёт со стола вазочку с красными ягодами, оставленную специально для будущих гостей. Они были взяты прямиком из холодильника, заранее заготовленные и очищенные, теперь уже переливавшиеся от тусклого света лампочек, одна из которых как назло перегорела несколько минут назад. Неприметно съев одну земляничку, (предварительно стараясь выбрать ту, которая не будет особо портить всей картины своей пропажей), она поправила салфетки и столовые приборы, особо никуда не спеша и не торопясь, ведь прекрасно знала, что родственники заедут лишь через полчаса, когда сами высвободятся из лап скверных начальников.       В комнате витал сладкий аромат, заполнивший собой каждый скрытый уголок отнюдь немаленькой гостиной. Стол был украшен белоснежной скатертью с яркой вышивкой в форме распустившихся бутонов роз и их продолговатых острых стебельков. До блеска вымытые тарелки аккуратно разложены и упорядочены. Количество блюд было не счесть (в этом доме иначе и не бывало; если кто-то и нуждался в продуктах питания, то точно не Суворовы): здесь и разнообразие салатов, и запечённая индейка с золотистой корочкой, и изысканные колбасы с разного рода сыром — это ещё лишь самая малость, ведь не был упомянут десерт и горячее блюдо. И ведь не только еда могла украсить сегодняшний вечер. Рядом с ножкой стола, под удлинёнными краями скатерти, достающих до пола, скрывались несколько бутылок пятизвёздочного коньяка, которые специально хранились в серванте для подобного случая.       Внезапно из коридора доносится резкий трезвонящий звук, заставляющий Диляру вздрогнуть и, простояв пару секунд в исступлении, двинуться к выходу из гостиной. Преодолев половину пути и ловко обогнув небольшой журнальный столик, женщина обхватывает руками трубку телефона и подносит её к уху, по обыкновению накрутив на палец второй руки взвинченный провод, прежде чем с улыбкой проговорить:       — Да? Кто это? Марат, ты что-ли? — женщина издала понимающий вздох, подумав, что сын, скорее всего, вновь решил остаться переночевать у своего друга и теперь звонит ей сообщить, что к ужину не появится (это хоть и расстраивало её, но виду Диляра никогда не подавала, лишь снисходительно улыбалась на очередную уловку мальчика). Однако вместо привычного чуть хрипловатого голоса сына, стыдливо извиняющегося перед матерью за отсутствие, как это обычно бывало, прозвучал женский незнакомый голос, наполненный неподдельной холодностью, хоть и звучал он с нотками сожаления.       — Из больницы звонок, мадам. Диляра Суворова, верно? — не дожидаясь согласного ответа, незнакомка продолжала говорить, параллельно прерывая саму же себя шуршащим звуком листов и торопливо пишущей ручки. — Суворов Марат Кириллович… — проговорила она по слогам, видимо, выводя имя мальчика в каком-то бланке, прежде чем выждать определенную паузу и сочувственно проговорить, — соболезную вам, но Марат был найден рядом с К-им кладбищем. Смерть наступила от переохлаждения и…       — Как это… Как это «смерть»… — прошептала женщина, издав смешок и не поверив собственным ушам, что мгновенно заполнились невыносимым звоном и свистом, прервав слова женщины по другую сторону телефонного аппарата. Диляра оглянулась на своего мужа, задержав взгляд на его застывшем в немом вопросе лице, а затем вновь повернула голову к дрожащей в руках трубке, вглядываясь в идеально сложенный паркет.       — Я повторяю, мадам. Найден был случайным прохожим на кладбище. Мальчика нашли там без куртки и без шапки. Милиция уже выясняет точную причину. Поймите, ваш сын раскопал чью-то могилу. Не до основания, конечно же, но перед родителями мёртвой девочки тоже отвечать придётся. По дороге в больницу врачи делали всё возможное, но сердце не выдержало… Уже был мёртв. Следовательно…       Диляра отрицательно покачала головой и опёрлась на рядом стоявший журнальный столик, чуть-ли не навалившись на него всем телом, с противным скрежетанием и скрипом сдвигая того с места.       Мужчина, заметив ужасное состояние жены, тут же подорвался и поспешил к ней, выхватывая из ослабленных рук телефон и вешая трубку со звонким щелчком. Он осторожно придерживает Диляру за руку, заглядывая ей в глаза и шёпотом вымаливая ответа на вопросы.       — Кирилл, шутят видимо… шутят просто, — Диляра еле перебирает языком, чтобы произнести хоть пару слов. Грудь оцепенела, а сердце сжалось при мысли о том, что с сыном могло случиться что-то непоправимое. На её лице непроизвольно появляется нервная улыбка и она тихо смеется, — шутят, точно шутят…       Женщина вновь смеётся, прикрыв лицо ладонью, прежде чем издать протяжный вой. Пальцы её задрожали, плечи задёргались, а губы сжались в тонкую нить, корча лицо в гримасе полной боли и негодования. Диляра всхлипывает и мычит в собственную ладонь, впиваясь пальцами второй руки в уже ненавистную поверхность деревянного столика.       — Шутят… Точно шутят, — вновь и вновь бормочет женщина, отрицательно качая головой и выпрямляясь. Она делает медленные шаги в сторону гостиной и опустошенно вглядывается в накрытый стол. — Точно! Смотри-ка, как у нас земляники мало! Вот я дурёха, ещё доложу! — Диляра смеётся сквозь слёзы, вновь переходя на протяжный и горестный всхлип. Её улыбка широкая, дёргающаяся. Она бежит в сторону кухни, чтобы затем перевести взгляд на мужа, который и сам теперь замер у телефона. Стоит на месте, не смеет шевелиться, пока жена грохочет посудой и издаёт рваные смешки. Она случайно задевает дрожащей рукой тарелку, прежде чем зажмуриться от звона разлетевшегося фарфора. Осколки хаотично разбросаны под ногами бедной женщины, которая, выждав несколько секунд, обессиленно опускается на колени, крепко вжимается пальцами в столешницу и прижимается к ней лбом, жмурясь и неистово подрагивая от слёз.       Позднее возникшую тишину прервёт и явившийся Вова. Пройдя в гостиную, застанет он надломленных родителей, сидящих за столом и хранивших протяжное, угрюмое молчание. Отец пустым взглядом всматривается в мокрое от слёз жены пятно на скатерти, а Диляра тем временем улыбается вошедшему пасынку, посмеиваясь и предлагая ему присоединиться к их застолью.       Казалось, Вове не требовалось объяснений. Он понял всё сразу. Понял без единых слов или упоминаний. Сразу вспомнил и об Айгуль, и о ссорах с братом после её смерти. Вспомнил он и тот самый вечер в ДК, после которого колени бедной девочки были стёрты в кровь, а её честь навсегда затоптана и перечёркнута гнилыми обвинениями.       Тела их, конечно же, будут похоронены в разных местах, вдали друг от друга.       Могила Марата всегда ухоженная, с каменной плиткой, где золотой нитью будут выведены буквы и цифры, складываемые в дату и благодарственную надпись. Надгробие будут украшать букеты цветов, громадные венки и вечные конфеты, оставленные родственниками. На удивление, там изредка будут появляться его любимые сигареты, а на земле окажется неаккуратно налитый алкоголь, когда его честь помянут и те, кто отказался считаться с принципами, кто не поверил в звание помазка и единственный раз пошёл наперекор сложившимся правилам.       И мало кто знает, что за высоким ржавым ограждением кладбища, всё ещё находилась скудно сооружённая могилка девушки, являющаяся быстротечным светом, резко погаснувшим в жизни Марата. Деревянный крест так и не будет сменен на каменную плиту, а голая земля, как и предполагалось, к лету зарастёт сорняками и высокими травами. И лишь однажды там будет оставлена горсть конфет от человека, который знал печальную историю любви наизусть. Который видел всё собственным глазами, помнил опустошённый девичий взгляд и раздражённый мальчишеский возглас, кричащий: «К Айгуль!» в попытке скрыть свои болезненно вырывающиеся всхлипы от острой боли у основания уха. Который до сих пор не мог перестать винить себя в смерти детей, утративших свою ребяческую и беззаботную искру так рано.       Он посетит это место лишь один раз, ведь затем такой возможности ему больше не предоставится. В окружении холодных каменных плит, железной решетки и командного голоса, перед его глазами вновь и вновь будут всплывать детские, уже расплывчатые образы.       Два особенных места. Двое сломленных сердец. Две любящие души, ограждённые друг от друга даже после смерти, но обе окруженные спелыми ярко-красными ягодами земляники, неожиданно пробившейся из каменистой почвы и низко склонившейся к земле, точнее к свету, исходящему из погубленных тел.