Сборник в золотой обложке

Шамрай всю жизнь ненавидел Новый год, а вместе с ним — зиму, детей, мандарины, фейерверки и подарки. И в этом году неожиданно приехавший в гости внук Дасыгиных решил сотворить квинтэссенцию всех этих вещей и окончательно вывести Шамрая из себя. Всё началось с того, что посреди декабря он вдруг выкрасил волосы в ярко-рыжий цвет, ровно такого же оттенка, как мандарины, запах которых всё чаще витал в воздухе и неимоверно этим раздражал. А самое обидное, что Мидас ничего, совсем ничего ему не сказал! Только посмотрел укоризненно, покачал головой и криво улыбнулся, а потом даже подошел и потрепал мелкого по этим самым свежевыкрашенным лохмам. А тот, конечно, радостно сверкал в ответ! Потом нападал снег, и мелкий стал увлекаться лепкой убогих снеговиков, а в свободное время закидывал снежками всех прохожих, как будто ему не двадцать пять, а пять. Впрочем, ему достаточно было один раз попасть в Шамрая, чтобы несколько сбавить обороты. Кому захочется снова играть в снежки с теми, кто не давал на это согласия, если его однажды припугнули за такое пистолетом? Главное, чтобы Мидас не узнал, иначе не видать Шамраю работы. Потом мелкий выпросил у деда какое-то нечеловеческое количество фейерверков, и Шамрай всё понять не мог, в чём удовольствие хранить дома такое количество взрывчатки?! Так тот еще и не сдержался и стал запускать их дважды в неделю, причём без предупреждений. Тут уже Елизавета Игоревна постаралась и попросила его больше так не делать — правда, попросила очень уж ласково, приобнимая и поглаживая по плечам. Шамрай начинал думать, что еще немного, и он сочтет увольнение лучшим для себя вариантом. Когда настали двадцатые числа декабря — на минуточку, самое тяжелое время в году, потому что отчетные бумаги, все договора и счета требовали срочного закрытия! — мелкого как с цепи сорвало. Он стал ходить с загадочным лицом и всё приговаривал, что в доме появился Тайный Санта, а потом то здесь, то там домочадцы обнаруживали подарки и притворялись, что не понимают, от кого они. Когда Шамрай нашел на своем столе коробочку в бумажной обертке и с маленькой еловой веткой на бантике, он даже открывать не стал — закинул в дальний ящик и постарался тут же об этом забыть, а любопытные взгляды мелкого игнорировал. Потому что если бы хоть раз они заговорили об этом напрямую, Шамрай точно начистил бы этому зверьку его довольную морду! Чем дальше, тем хуже становилось: предновогоднюю суету понемногу подхватили все в доме и в городе, всё вокруг начало пестреть красно-зеленым и сине-золотым безумием, отовсюду звучали праздничные песни, все только и говорили, что о новогодней ночи да о подарках. И никто уже не думал о работе, хотя оставалось еще целых две недели! Шамрай с ужасом представлял, что будет дальше, ведь всё это праздное безделье затянется на целых десять дней. И самое страшное: все десять дней мелкий будет дома, и вся семья будет дома, и Шамраю тоже придется быть — стоя в стороне, наблюдая и ненавидя всех вокруг за этот невыносимый шум. Накануне праздника Шамрай осторожно постучался в кабинет к Мидасу. — Мидас, найдется пара минут? — Он страшно гордился тем, что сам Михаил Дасыгин позволял ему называть себя так. — Что там у тебя? — небрежно бросил Мидас, отрывая от уха телефон. Шамрай зашел внутрь и, помявшись на пороге, выпалил: — Дадите мне завтра выходной? Мидас удивленно моргнул, но тут же понимающе ухмыльнулся. — А что, наконец нашел, с кем праздновать? Рад, рад… Конечно отдыхай, что за вопрос вообще! Только, Шам. — Он обошел стол, приблизился к Шамраю и тихо, как будто по секрету, добавил: — Потом познакомь обязательно. Шамрай неловко хмыкнул в ответ и неопределенно мотнул головой. Сознаваться, что просто хочет наконец-то побыть один и в тишине, было как-то совестно. Ведь, получается, выходной он взял без веской на то причины. Но он и не собирается отдыхать — наконец-то со спокойной душой разберет все скопившиеся бумаги. И вот этот страшный день настал. С самого утра дом был на ногах: украшали комнаты, которые еще не успели уставить и завешать праздничной ерундой, повара готовили пир, казалось, на весь город, а хозяева дома принимали гостей, наряжались и галдели не переставая. Шамрай пожалел, что вышел из комнаты и что вообще не уехал ночью. Ему пришлось пройти через все этажи, чтобы забрать в архиве в подвале последнюю часть неразобранных документов, а затем вернуться обратно. Уже на последнем лестничном пролёте в него вдруг врезались с такой силой, что и он сам, и проносящийся мимо человек едва не улетели на пол. Шамрай всё-таки успел поймать равновесие и заодно подхватить второго человека под спину и крепко прижать к себе. Он сделал это неосознанно, а когда присмотрелся, тут же подумал, что лучше бы упали! И желательно, чтобы этот противный рыжий мелкий покатился кубарем с лестницы! Может, хоть тогда бы наконец перестал так мельтешить. — О-ой, д-дядя Шамрай, п-простите, пожалуйста! — залепетал тот, огромными глазами глядя прямо на Шамрая. Он какого-то черта был так близко, что чувствовалось, как пахнет горячим шоколадом его дыхание. Шамрай резко выпрямился и отпустил мелкого, отчего тот покачнулся и почему-то порозовел щеками. Вокруг лежали коробки, которые он выронил от столкновения, и Шамрай ткнул одну из них носком ботинка. — Что это? Очередной мусор? — Не то, чтобы ему было это интересно. Просто он хотел примерно представить, сколько денег мелкий изверг потратил на все эти глупости. Но тот вдруг рассмеялся и покачал головой, а потом поправил бабочку на шее, опустился на корточки и стал составлять коробки одна на другую. — Не угадали! — весело отозвался он. — Это подарки. Кстати, вот ваш! Я хотел подарить вечером, со всеми, но сегодня узнал, что вас не будет, так что… — Малой, — перебил Шамрай, игнорируя протянутую ему коробку. — Мне твои подачки не нужны. Отдай кому-нибудь другому. Тот неожиданно погрустнел, даже брови сложил домиком. — Но я не могу, я это специально для вас… — Тогда выброси в мусорное ведро, или сожги, или просто кинь в кладовку и забудь, потому что я в любом случае это сделаю! Шамрай поджал губы и крепко сжал руки в кулаках, чтобы не натворить еще чего-нибудь. Он ждал, что мелкий обидится и уйдет, а то и вовсе расплачется, или хорошенько накричит в ответ. Но тот почему-то снова улыбнулся, только уже не так ярко, как всегда, и настойчиво протянул ту же коробку, почти упирая ему в грудь. — Значит сами и выкидывайте. Это всё равно ваше. С наступающим, дядя Шам. Только после этого он наконец-то ушел. Шамрай не стал пока утруждать себя уничтожением подарка и не стал даже думать, куда его убрать, так и оставил на столе. Ничего, вернется уже послезавтра и что–нибудь придумает. Он собрал все нужные вещи, потушил свет и, закрыв дверь на ключ, поспешил прочь — в снятую на сегодня комнату на краю города. Цены были настолько высокими, что ни в какой иной ситуации он бы не стал обременять себя такими тратами, но выбора не было — кто ж знал, что к Дасыгиным решит приехать этот надоедливый ребенок и устроить в доме вакханалию! В городе творилось черти что: все так и норовили поздравить, сунуть в лицо мандарин, завлечь за дорогими сладостями или попросту сбить с ног. Шамрай пожалел, что изменил своей привычке и не взял повозку. Он надеялся прогуляться и проветрить голову, но куда там! И только огрызнувшись на мальчишку с пачкой праздничных открыток, Шамрай почувствовал себя немного лучше. Никто ничего ему не навяжет, он еще покажет, что такое — ненавидеть Новый год! В холле гостиницы было не лучше: половину пространства занимала большая пушистая елка, скудные, но яркие украшения на стенах отвлекали и раздражали. — Не желаете заказать новогодний пирог к ужину? — с усталой улыбкой спросил хозяин гостиницы Шамрай угрожающе оскалился, наклонился к нему и, глядя прямо в глаза, процедил: — Нет, я не желаю, чтобы мне готовили новогодний пирог, приносили новогодние сюрпризы и делали новогодние поздравления. Я не желаю слышать ни слова об этом дурацком празднике, поэтому и пришёл сюда, и если хоть один человек посмеет напомнить мне о нём, я сделаю так, что в этом вашем счастливом новом году эта гостиница не проработает ни дня! Хозяин не выглядел по-настоящему испуганным, но вежливая улыбка пропала с его лица. Он молча кивнул и отдал Шамраю ключ от комнаты. Едва за ним захлопнулась дверь, Шамрай медленно выдохнул. Наконец-то он оказался в тишине и спокойствии. Камин уже был тепло растоплен; через несколько часов подали обед, затем ужин, и всё это время он занимался работой и мрачнел с каждой новой бумагой. Ничего хорошего наступающий год, и правда, не принесет. С этой мыслью он ложился спать, полностью довольный своим сегодняшним днём и решением. Посреди ночи Шамрай проснулся от того, что стало слишком холодно. Он, ежась, поднялся с кровати и, не найдя тапочки, прошлепал босыми ногами к окну в полной уверенности, что оно открыто и это с морозной улицы так надуло. Но нет, ставни были плотно захлопнуты. — Да какого ж?.. Он подошел к камину и потрогал каменную кладку — она была такой холодной, как будто огонь не разжигали как минимум сутки, но ведь всего несколько часов назад в топке полыхало пламя! «Может, — подумал Шамрай, — я проспал всю ночь и весь следующий день, и теперь уже наступило первое января, и уже успело снова стемнеть?» И тут он почувствовал у своего затылка дыхание — или то, что было на него похоже, ведь человеческое дыхание не бывает таким холодным. Он обернулся… и замер, как громом пораженный. Перед ним стояла Алеся. И первая мысль, которая вяло заворочалась в голове: неужели она была такой маленькой?.. И всё равно Шамраю не нужно было ни одного лишнего мгновения, чтобы ее узнать. — Алеся, — шепнул он и не заметил, как упал на колени. Полупрозрачная и бесцветная, она всё ещё оставалась Алесей, потому что смотрела на него с осуждением и, в то же время, с сочувствием. Никто, кроме нее, так не умел. — Ты застрял, — раздался ее голос, хотя она не размыкала губ. — Так больше не должно продолжаться, Шамрай. — Прости, — прошелестел Шамрай, не понимая толком, за что извиняется. Алеся покачала головой. — Не передо мной тебе нужно извиниться. — И это прозвучало так, будто, если он не принесет извинения перед тем, кем должен, то не доживет до утра. — А перед кем? Вместо ответа Алеся вдруг исчезла, но тут же появилась на другом конце комнаты, у окна, и сказала: — Я попросила трех духов посетить тебя. Они кое-что тебе покажут и помогут освободиться. «От чего?..» — хотел спросить Шамрай, но не успел, потому что окно резко распахнулось, и в комнату хлынула метель. Морозный воздух окутал его с ног до головы, Шамрай зажмурился и закрыл лицо, надеясь, что всё это было страшным сном, и теперь он проснется… Всё вдруг успокоилось, холод отступил, сменившись странным ощущением пустоты и легкости, а когда Шамрай открыл глаза, перед ним был солнечный зимний день. Он поморгал и недоверчиво огляделся. Это место он помнил смутно, и всё-таки каждая деталь врезалась в память настолько, что хватало посмотреть на нее, чтобы тут же вспомнить. — Крутой у вас двор! — послышался звонкий и смутно знакомый голос за спиной. — Еще и елку кто-то нарядил, вау! Шамрай обернулся. Елка действительно стояла там, где он запомнил, а прямо под ней сидел на снегу светловолосый лопоухий мальчишка в кожаной куртке. — Тебе не холодно? — спросил Шамрай, подходя ближе. Мальчик обернулся к нему, удивленно моргнул, а потом вдруг широко улыбнулся и засмеялся. — Мне не бывает холодно. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Шамрая ослепила догадка, и он ошарашенно выдохнул: — Ты!.. Ромка Огурцов собственной персоной поднялся на ноги и, сунув руки в карманы, подошел к нему. И его хотелось ненавидеть, так сильно хотелось, но почему-то не получалось. Может, потому, что даже сложись всё иначе, делить им сейчас было бы нечего. А может, потому, что Шамрай был жив, здоров и уже отпраздновал сороковой юбилей, а Ромка так и остался навсегда ребенком. Шамрай против воли кинул взгляд на его живот и заметил, что майка под расстегнутой курткой испачкана кровью. Но Рома весело улыбался, а потом посмотрел куда-то в сторону. — Гляди-ка! Шамрай повернул голову — в тот же миг дверь подъезда открылась, и из нее выбежал мальчик, закутанный в шарф по самый нос. Он сразу побежал к елке и, восхищенно разглядывая редкие игрушки, остановился ровно на том месте, где до этого стоял Рома. — Как думаешь, почему он туда прибежал? — спросил Рома, становясь рядом с Шамраем, и если до этого оставались сомнения, то теперь всё стало ясно. Шамрай гулко сглотнул. — Этот мальчик каждый день ждал папу с работы. Подходил к елке и стоял там. — Ого! — восхитился Рома. — И что, всегда дожидался? Вопрос попал точно в цель. Шамрай поджал губы, отказываясь отвечать. Огляделся вновь, лишь бы не смотреть на этого мальчика, который… — А сейчас что он делает? Шамрай закрыл глаза и помотал головой. Он понадеялся, что это другой день, какой угодно, пожалуйста, но лишь бы не тот! Но это был он, теперь — наверняка. — Что он достал? Шамраю не нужно было смотреть, чтобы знать ответ. Мальчик расстегнул куртку и достал из-под нее маленькую коробочку, криво обернутую бумагой и огрызком ленты. — Он договорился с папой, что будет ждать его на обычном месте и приготовит подарок. Теперь, думая об этом, уже будучи взрослым человеком, Шамрай прекрасно понимал, что тогда произошло. После смерти мамы отец, топящий себя в алкоголе, не захотел заниматься воспитанием ребенка и, когда терпение окончательно его покинуло, анонимно сообщил в ближайший приют о мальчике, который каждый день ждет родителей у елки… Но в этот момент, когда маленький мальчик старательно расчищает от снега место под елочкой и кладет туда подарок, он еще не представляет, что домой уже не вернется и что долгие годы не будет понимать: почему? Почему его оставили? — Я не хочу на это смотреть, давай уйдем, — неожиданно жалобно попросил Шамрай, не открывая глаз. — Да ладно тебе, это же здорово, что у него такие отношения с папой! — Что? Да как… да какие… — От ярости Шамрай на секунду совсем перестал соображать, повернулся и закричал Роме в лицо: — Он бросил меня, нагло струсил и бросил, сволочь, ненавижу его! И еще про подарок мне наплел, а что в итоге?! Его ответным подарком была тетка из приюта, которая волоком тащила меня по снегу! Это, что ли, хорошие отношения? Да что ты вообще можешь знать об этом?! Стало вдруг так тихо, будто из мира пропали все звуки. Рома не переставал улыбаться, и в этой улыбке почудилось вдруг что-то знакомое, что-то, что Шамрай видел совсем недавно. И эту мысль тут же догнала следующая: это ведь папа мелкого. Папа… Артура. — Что там в коробке? — спросил Рома так легко, будто не слышал предыдущих криков. Шамрай помрачнел и отвел взгляд. Он хотел бы сказать, что не помнит, но язык не повернулся врать этому человеку. — Снеговик из пластилина. Краем глаза Шамрай видел, что рядом с мальчиком уже стояла грузная женщина в темно-коричневом пальто и огромной меховой шапке. — Забери меня отсюда, — выдохнул Шамрай, задыхаясь воздухом. — Куда угодно. Пожалуйста. — Конечно заберу! — весело отозвался Ромка и с размаху ударил его кулаком в лицо. Шамрай отлетел назад, не чувствуя боли, и почему-то не упал, только потерял равновесие, а когда выпрямился, был уже в совсем другом месте. Знакомом куда лучше, выученном наизусть. Снова была ночь, и дом Дасыгиных весь сверкал от свечей и разноцветных лампочек, всё, начиная от калитки во двор и заканчивая крышей, от порога и до самых верхних никому не нужных комнат было богато украшено еловыми гирляндами, красными лентами, снежинками и еще кучей всевозможных игрушек. Шамрай невольно засмотрелся, как будто впервые всё это увидел. Он не помнил, например, в какой момент появилась эта стеклянная фигурка балерины на окне, или кто крепил эти гирлянды на лестницу… И ведь мелкий… Малой всё это придумал, раньше никто не украшал дом так обильно! Послышались голоса и громкий смех, и Шамрай против воли пошел на них. Оказывается, в гостиной уже собрались гости, и опалило вдруг мыслью — это же, наверное, происходит прямо сейчас! — …чаще так собираться, мы же семья, в конце концов, — услышал Шамрай голос Касыма. — Да уж, видимся раз в год, не заметили даже, как дети выросли! — отозвалась Елизавета Игоревна. — И им бы не помешало почаще общаться, может, вышло бы чего-нибудь… Да, Артурка? Шамрай почему-то снова разозлился. Зачем он вообще здесь? Что должен увидеть такого, чего еще не знает? Да, он никому не нужен, да, никто про него даже не вспоминает. У всех свои жизни, свои планы, свои близкие люди. А он никогда в числе близких не был. Его никогда никто не выбирал. Между тем Мидас низко рассмеялся: — Ладно тебе, Буба, не смущай детей. Вон как покраснели, не поймешь, кто ярче. — Все подхватили смех, Кира попыталась возмутиться, но Мидас продолжил: — Да всё, не будем, сами разберутся. Давайте лучше выпьем за моего дорогого внука! Только благодаря ему у нас сегодня так празднично и уютно. — И у всех куча подарков! — подхватил незнакомый женский голос. — А то сидели бы с конвертами да конфетами, как дураки, а тут всех задарили! Как там этот, Артурка, твой Дед Мороз называется?.. Секретный?.. — Тайный Санта, да, — отозвался Артур как-то совсем невесело, и Шамрай прислушался. — Да-а, правда-правда, — протянул Мидас. — Еще б точно все свои подарки получили, а то я вот что-то не пойму… — Миш, не надо, — перебила Елизавета Игоревна. — Да что не надо-то?! Вся семья тут, а у него, видите ли, от нас выходной. Шамраю показалось, что его снова ударили, только на этот раз по-настоящему, выбивая весь дух из груди, и одновременно с этим послышался вдалеке грохот, похожий на удар в бубен. — Дедушка, ну правда, не надо. Ему просто не нравится праздновать Новый год, — вступился Артур совсем грустным голосом, и это настолько не вязалось с его вечной веселостью, что было даже страшно. — Артурчик, ты просто не до конца понимаешь, сколько Шамрай значит для всей нашей семьи, — размеренно проговорил Касым. — Он был рядом в самые тяжелые времена и оставался рядом много-много лет. Стало быть, затаил какую-то обиду, ну да это его дело, коли так… — Да какую обиду? — снова вскинулся Мидас. — Я к нему всю жизнь, как к сыну!.. Снова удар, и Шамрай попытался побежать вперед, влететь в гостиную и закричать: «Что вы все говорите!»… Но не мог сдвинуться с места, будто его сковало цепями. — Может, он и не видел твой подарок, — заметила Елизавета. — Или просто открыть не успел. Не волнуйся так, Миш. И давайте все закроем эту тему! Лучше, вот, пусть Паша про себя расскажет. Снова незнакомое имя и еще один незнакомый голос: — А? Я?.. Ну, я, это… я недавно типографию открыл! — Ого, перспективное дело сейчас… Шамрай снова дернулся, и снова его оглушило грохотом, но не получилось сделать ни шага вперед. Снова удар, и ещё один, и ещё, самый сильный, от которого голова загудела, и всё перед глазами поплыло, сливаясь в черно-огненное страшное пятно. Р-раз! И он стоит посреди заснеженного поля без конца и без края, а в ушах отдаётся собственный крик: «Ненавижу! Не-на-ви-жу!!!» И снова — р-раз! И он видит перед собой какого-то шамана, но почему-то старое лицо то и дело меняет черты и напоминает Алесю… Р-раз! И Шамрай падает в сугроб. Несколько секунд было очень тихо и темно, а потом за закрытыми веками стремительно посветлело, а тишина сменилась звуком частого собачьего дыхания. — Эт-то всё какая-то… — захрипел Шамрай, но его перебило прикосновение горячего и мокрого к лицу. Он поморщился и хотел отмахнуться, но пальцы коснулись мягкой шерсти. Шамрай приоткрыл глаза и увидел перед собой черно-коричневого лохматого пса, который смотрел прямо на него и чего-то ждал. Тогда Шамрай кое-как поднялся на ноги, хотел отряхнуться от снега, но не успел — пёс вскочил и побежал вперед, и Шамраю пришлось бежать за ним, чтобы не упустить его из виду. — Стой! Да стой ты, меня подожди!.. Пёс, конечно, не отзывался, но явно всё понимал, потому что припустил радостнее, виляя хвостом и гавкая на прохожих, которые почему-то не боялись, а наоборот широко улыбались ему. Шамрай краем глаза видел, что улица очень знакомая, хоть он и не помнил, когда в последний раз ходил по ней пешком до вчерашнего дня. А уж чтоб вот так по-мальчишески бежать!.. Пёс завернул за открытую калитку, и Шамрай недоуменно остановился. Почему он снова здесь?.. Может, он вернулся обратно и не заметил?.. Впрочем, нет, дом теперь был украшен совсем по-другому, да и елки во дворе стали больше… Делать было нечего, пришлось поспешить следом за псом внутрь. А внутри было на удивление тихо, как будто гостей никто не звал. Шамрай удивленно огляделся и хотел пройтись по комнатам, убедиться, что здесь хоть кто-то живёт, но пёс уже взбежал вверх по лестнице, и Шамрай тоже стал подниматься. Правда, уже наверху он вдруг потерял своего проводника из виду — но вместо этого наконец-то услышал голоса и пошел на них. Разговор звучал из спальни старших Дасыгиных, и Шамрай подумал было не ходить внутрь, как вдруг понял, что обладатель одного из голосов… это он сам! И в то же время — кто-то совсем другой, ведь он никогда не говорил с кем-то так ласково, так мягко. — …хочешь так, малыш? Точно не устал за ночь? Второй голос Шамрай узнал не сразу, потому что даже мысль, что это может быть он казалась абсурдной! И всё-таки именно Артур проворковал в ответ: — Шам, я напомню, что мы выпроводили всех к деду именно для того, чтобы нормально побыть вместе, я с тебя до Рождества не слезу. Шамрай, который был в комнате, тихо засмеялся — так искренне, как этот Шамрай, замерший на пороге, совсем не умел. А потом послышались отчётливые звуки поцелуев, и надо было уйти, прямо сейчас уйти и не смотреть!.. Но это оказалось выше его сил. Ему нужно было увидеть, понять, поверить хоть на секунду!.. Дверь скрипнула, но два человека на кровати не обратили на это внимания. Шамрай зажмурился, ослепленный ярким солнечным светом из окна, и через силу приоткрыл глаза. И действительно увидел самого себя, только волосы отросли до лба и растрепались, и этот незнакомый Шамрай нависал в постели над Артуром — тот был чуть старше себя сейчас, и волосы были не рыжие, а светлые, и тоже взлохмаченные. Оба были обнажены и целовались самозабвенно, ничего вокруг не замечая, прижимаясь крепко, как будто оторваться друг от друга значило лишиться жизни. Шамрай хотел оторвать взгляд — и не мог. Это было так странно, так неправильно, но вместе с тем казалось самым счастливым сном. Сон… Ну конечно, это же всего лишь сон! Потому что реальный мелкий… Артур… не может не бояться его, не после того, как Шамрай пригрозил ему пистолетом. У реального Артура есть Кира! Или, вон, тот неизвестный Паша с типографией… Да, конечно, кто бы сомневался! Настоящий Артур никогда не будет вот так лежать под Шамраем, цепляться ногтями за его спину, обнимать ногами его бедра и счастливо улыбаться в поцелуй. Снова скрипнули петли, и на этот раз они оторвались друг от друга и одновременно посмотрели в сторону двери. Шамраю показалось, что они увидели его, и по телу пронеслась нервная дрожь, но тут мимо него радостно пронесся пёс и с разбегу впрыгнул на кровать. Артур залился звонким, до боли знакомым смехом, а тот второй Шамрай притворно застонал и уткнулся лицом в подушку. Пробормотал нечто вроде: — Зачем мы его взяли… А Артур, теребя шерсть пса, парировал: — Не прикидывайся, я знаю, что ты любишь собак. — Но не когда они мешают нам т… — Шам! Они снова засмеялись, ладонь того Шамрая легла на белое бедро Артура, и выносить это стало невозможно. Шамрай зажмурился, закрыл уши руками, как ребенок, и замотал головой. «Нет, нет, я не хочу смотреть на это! Почему это не я?.. Это никогда не был и не буду я! Ненавижу, ненавижу себя!» И снова показалось, что он услышал грохот бубна, а потом лай собаки, а потом веселый смех Ромы Огурцова. Он упал на пол и свернулся калачиком, мечтая стать совсем маленьким и раствориться, мечтая вернуться в тот злосчастный день у елки, и чтобы тётка из приюта не нашла его, и замерзнуть там насмерть. Так всем было бы лучше. «Ненавижу! Не-на-ви-жу!..» — Ненавижу-у-у! — прозвучало отзвуком к его мысленному крику, но так громко, что заглушило всё остальное. Шамрай замер, открыл глаза. Этот голос он тоже узнал. Он медленно поднялся на ноги, снова обнаруживая себя в снежной пустыне, освещённой ярким лунным светом. Обернулся. За сугробом стоял силуэт — знакомый, хотя с последней встречи прошло уже лет двадцать. — Ты прав, — сказал юным, только-только поломанным голосом маленький Шамрай и поднес к своей шее револьвер. — Так будет лучше. Совсем мальчишка, не старше Алеси и Ромы. Совсем ещё ребенок, который остался один. Или — не один? Шамрай замотал головой, попытался встать, но ноги увязали в снегу. «Нет, нет, нет», — повторял он, почти ползком пробираясь к замершему с оружием у шеи мальчику. — Стой, — хрипел Шамрай. — Стой, не надо. Мальчик смотрел на него, не моргая, и когда Шамрай наконец добрался до него и выпрямился, глядя ему в глаза, по спине пробежала дрожь от понимания, сколько боли и невыплаканных слёз было в этом взгляде. Шамрай сглотнул, осторожно положил трясущуюся руку на ладонь мальчика, крепко сжал и медленно отвёл пистолет в сторону. — Прости меня, — выдохнул Шамрай еле слышно, не замечая, как по щекам потекли солёные капли. — Прости меня, пожалуйста. Мальчик смотрел на него, упрямо сжав губы, но глаза у него тоже заблестели. А Шамрай упал на колени и осторожно, боясь сделать что-то не так, обнял его, вжался щекой в живот, обнял крепко-крепко, как никого и никогда не обнимал. — Прости меня, мой хороший. Прости, прости… Шамрай открыл глаза от того, что все лицо и вся подушка под щекой промокли насквозь. На улице было светло, в комнате — чуть прохладно и тихо. А на душе впервые в жизни — спокойно. Шамрай сел на кровати и огляделся. Казалось, он проспал не ночь, а полжизни, и вот, наконец, проснулся. Он быстро оделся, взял свои скудные вещи и поспешил вниз. Хотел сразу выйти, но замер у стойки, за который сонно моргал хозяин гостиницы. — Простите… Сегодня первое января? — спросил Шамрай. Тот перевёл на него взгляд и осторожно кивнул. И Шамрай расплылся в широкой улыбке. — Тогда с Новым годом! Не дожидаясь ответа, он поспешил на улицу. Там было солнечно и морозно, редкие прохожие перебрасывались поздравлениями. И Шамрай, дурея от восторга, тоже говорил каждому, кого видел, эти пресловутые «С праздником!», «С Новым годом!», «Счастливого Нового года!», как будто хотел наверстать за все пропущенные года. Он почти бегом бежал по улицам, поскальзываясь, но только громче смеясь, и оставалось лишь надеяться, что в доме Дасыгиных его по-прежнему ждут и будут рады видеть, несмотря ни на что. У калитки Шамрай надолго остановился, не решаясь позвонить. Сам ведь ушел, сам старательно портил всем праздник, так с чего бы теперь кому-то радоваться его приходу? И наскоро купленные по пути безделушки вряд ли сделают лучше. Наконец он собрался с духом и коснулся дверного звонка. Он ждал, что если кто и выйдет открыть, то это будет кто-то из работников, или из родственников, или, может, Артур… Но когда спустя несколько минут открылась дверь, перед ним стоял Мидас. — Я… — растерялся Шамрай. — С Новым годом. Мидас удивленно моргнул, но не улыбался. — И тебя. А ты разве празднуешь? И Шамрай понял, что сегодняшние сны действительно были не совсем снами. Ведь он-то не стал отмахиваться от предположения, что празднует с другой компанией, но Мидас что в видении, что, вот, в реальности прекрасно всё понял. — Хочу попробовать, — честно ответил Шамрай и растянул губы в робкой улыбке. Еще несколько секунд Мидас внимательно смотрел на него, а потом… Потом вдруг широко улыбнулся в ответ, схватил его за плечо, затянул внутрь двора и крепко, по-отечески обнял. Шамрай неловко опустил пакет с подарками на расчищенную дорожку и, прикрыв глаза, обнял в ответ. Всё наконец-то вставало на свои места. — Рад, что ты пришел, Шам, — неожиданно искренне прохрипел Мидас, похлопал его по спине и отстранился. — Пойдем, давай, вещи бросай и приходи в гостиную, мы как раз сели завтракать. В доме было тепло, светло и нарядно. Шамрай теперь любовался каждым украшением, каждой еловой веточкой и каждой подвеской. Стеклянная балерина была на месте, и он зачем-то шутливо подмигнул ей, тут же рассмеялся от своей дурости и вприпрыжку побежал наверх. В своей комнате он, скинув пальто прямо на диван, первым делом подбежал к тумбочке, куда закинул подарок от своего Тайного Санты, бережно достал коробочку и несколько минут просто рассматривал ее. И сердце щемило, стоило только представить, как Мидас старательно обертывал коробочку бумагой и обвязывал шнуром. Только теперь Шамрай вспомнил, что у всей семьи — у Елизаветы Игоревны, у Артура, у Киры, у Касыма — тоже были похожие, они потом сравнили и, не сговариваясь, сделали вид, что все полученные дорогие украшения — подарок от волшебного духа. Шамраю стало любопытно, что же досталось ему? Он уже забыл (если вообще когда-то чувствовал) это предвкушение, когда получаешь приятный сюрприз. Узелок легко поддался, подсохшая еловая веточка упала на стол, Шамрай развернул сверток; под бумагой была простая черная коробочка. Он сглотнул и, затаив дыхание, открыл крышку. На черной бархатной подушечке лежала брошь. Хватило доли секунды, чтобы ее узнать. На миг Шамраю показалось, что он всё ещё во сне, и очередной оглушительный грохот выбил у него весь воздух из груди. Но нет, это была самая настоящая реальность, в которой Мидас… фактически, передавал ему своё дело?.. Шамрай сжал брошь в кулаке и мысленно поклялся, что никогда не предаст это доверие. Но Мидас пока не собирался отходить от дел — уж точно не в день Нового года. Поэтому Шамрай встряхнулся, осторожно отложил брошь и взял в руки следующий подарок, тот, который оставил ему Артур. Воспоминания о его коже под рукой, которая была приятно теплой даже через ткань рубашки, смешались с волнующими образами из сна, и пришлось напомнить себе: этого еще не было, но в его, Шамрая, руках есть всё, чтобы воплотить это в жизнь. Чтобы именно таким стал один из грядущих дней Нового года. Под крышкой коробки оказалась книга в простом кожаном переплете, Шамрай с любопытством открыл ее — и снова замер, пораженный. Это была не книга, а альбом, и с первой страницы на него смотрела Алеся. Фотография черно-белая, очень старая, на ней Алесе было лет четырнадцать, не больше, и она тепло улыбалась уголками губ. Дальше были письма, которые писали она, Мидас и Елизавета, а еще была фотография из приюта — Шамрай даже не помнил, как ее делали, но легко узнал себя среди толпы недовольных детей. Еще несколько снимков: молодые Дасыгины, Касым и Алеся, и… тут он шумно выдохнул. Этот день он помнил, но был уверен, что фотография утрачена. Они были там все вместе: Мидас, Елизавета Игоревна, Алеся, Касым, еще несколько человек и он, Шамрай. Приоткрытая дверь вдруг распахнулась, и в комнату без стука влетел взъерошенный, тяжело дышащий от бега по ступенькам Артур. — Правду сказал! — выпалил он и ослепительно ярко улыбнулся. Потом, правда, стушевался и сделал шаг назад. — Простите, дядь Шам, я просто… — Нет, нет, Малой, это ты прости, — перебил Шамрай, не позволяя себе сейчас промолчать. Он многое должен был сказать Артуру, но начать следовало хотя бы с извинений. — За всё прости, ладно? Давай, как это говорится… В новый год с чистого листа? Артур изумленно моргнул, недоверчиво приглядываясь к нему. Потом оглядел его с ног до головы и завис, глядя на альбом. — Вам понравилось? — вдруг спросил он. — Я сомневался, насколько это уместно… — Это лучший подарок, Мал… Артур. Правда. Спасибо большое. Правда, спасибо! Артур робко дернул уголком губ, а потом медленно расплылся в той привычной, родной уже улыбке. Шамрай невольно засмотрелся, но потом вспомнил, аккуратно отложил альбом и стал искать в пакете среди обычных мешочков, наскоро перевязанных лентами, нужный. Артур так и стоял, замерев, а когда Шамрай протянул ему подарок: — Подумал, что надо тож… — договорить не получилось, потому что Артур с разбегу прыгнул на него и обнял за шею. — Спасибо, Шамрай, спасибо! Я так рад, что ты пришел, и что подарок понравился, и вообще я очень, очень хотел тебя сегодня увидеть. Спасибо! И с Новым годом! И прости, что я так реагирую, я просто, я вообще… — Ч-ч-ч, — шепнул Шамрай, аккуратно кладя свободную ладонь ему на лопатки и успокаивающе провел по ним. — Тебе спасибо. Артур долго-долго прижимался к нему, замерев и не дыша, и Шамрай не думал отстраняться первым: пусть сам решает, сколько вот так стоять, хоть весь день пусть так стоит! Но через минуту Артур, шумно вздохнув, отстранился, перехватил подарок и, весело поглядывая на Шамрая, стал открывать. Ему на ладонь упала подвеска на золотой цепочке, кулон в виде бельчонка. — Мне просто показалось, что он на тебя похож, — тут же выпалил в своё оправдание Шамрай, совсем по-мальчишески краснея. Но Артур не рассмеялся, только улыбнулся и тут же, хитро прищуриваясь, снова подошел ближе и повернулся спиной. — Поможешь? И, кстати, правда похож. У Шамрая совсем перехватило дыхание от того, как легко тот подставил спину и шею, а уж когда Шамрай случайно коснулся кожи кончиками пальцев, и она покрылась мурашками, стало совсем жарко. Он выдохнул Артуру в затылок и усилием воли отступил. Пока было слишком рано, да и неизвестно еще, настанет ли однажды тот сказочный день… Главное, что Артур здесь, доверяет ему и простил его. — Л-ладно, — странно надломленным голосом сказал Артур и первым двинулся к выходу. — Идешь? Все ждут, наверное. — А. Да, конечно. Артур шел первым, Шамрай — за ним, поэтому едва не врезался в него, когда тот резко остановился у лестницы. А потом Артур медленно обернулся и поднял странно решительный взгляд. И впечатался в губы Шамрая, обеими ладонями обхватывая его лицо. Попытался тут же испуганно отстраниться, но, конечно, никто бы не стал отпускать его так просто — не теперь, когда удалось ощутить запретный и желанный вкус его поцелуя. Нет, теперь Шамрай точно никуда его не отпустит! Он обнял Артура за спину и талию и снова прижал к себе, целуя в ответ спокойно и вдумчиво, не давая даже перевести дыхание. Артур негромко выдыхал что-то, как котенок, и всем собой упрямо жался ближе, а Шамрай провел ладонью к его волосам и уже не смог перестать перебирать их. Когда пришлось всё же оторваться друг от друга, чтобы одновременно глотнуть воздуха, Артур прохрипел: — Это всё… омела… Шамрай, не отрываясь лбом от его, глянул вверх и в очередной раз за утро улыбнулся. Над ними была только веточка остролиста, перевязанная золотой лентой.

The end.