А было так...

***

Стук. Довольно обыденный, как для городской суеты, так и для загородного умиротворения звук. Своим одиночеством в застывшем пространстве он навевал дрёму, спокойствие, безмятежность... "Так-так-так"... - кажется, в колесо попал крошечный щебень. Он простучал где-то с правой стороны и, звеня о дорожную наледь, скрылся где-то на обочине в шуршащей листве. Больше не было ничего постороннего, кроме цоканья копыт, шороха колёс... Дорого отделанная чёрная карета, напоминавшая издали диковинный клавишный инструмент, размеренно брела по добротно сделанной дорожке в неизвестном направлении. Двое жеребцов различались своими габаритами: один, что поменьше, глядел всегда на другого, словно равняясь с ним, а другой потряхивал головой. Никогда они не смотрели одинаково, хоть и шли в одном направлении. Мимо мелькали деревья; было утро. Небо казалось белым из-за тёмного леса, солнце, будто пепельное, пока карета ехала в городе, отражалось в витринах закрытых торговых домов, многоэтажных построек, блестело ярче золота – теперь, не найдя зеркала, чтобы прихорошиться, оно осело лёгким светлым напылением на деревьях так, что они не были смольными. Слегка апатичный и полный спокойствия взгляд стремился куда-то вглубь пейзажа, а может, вглубь бездонного сознания, просвечивающего сквозь глубокие, вдумчивые глаза. Он зевнул. Мелкая искра оживления сверкнула в самом уголке обритого виска… напряглась скула и в мир дремоты вплыл рыхлый и, в то же время тугой внутренний голос: - "Дядюшка, и зачем нам к ним заезжать?" - с подобранной, неумело скрываемой усталостью и желанием вот-вот провалиться в царство бесконечных ватных облаков пробормотал юноша. Его голос на последнем звуке прозвучал сипло. Может, он еще не до конца оправился от простуды, но одно было очевидно – он совершенно не выспался. Было рано и казалось, что сама природа ещё не проснулась. Оно неудивительно: был ноябрь. Слова будто застывали паром в мёртвом воздухе заколдованного утра. В такое время года природа отдавала последние силы, и земля, кутаясь в пуховое одеяло ещё очень редкого снега вперемешку с бурыми листьями, погружалась в сонное царство… И Дмитрия клонило в сон... Неприятный мороз выгонял из реальности. Хотелось есть, веки тяжелели, и с трудом он держал глаза открытыми, чтобы видеть дядю и слышать его ответ. Несмотря на такое трудное действие, он не позволял себе прильнуть и немного к косяку, или же к стенке, отделанной мягким тканевым покрытием, в которое хотелось укутаться, как в одеяло, пускай и в тёплом меховом пальто. Холод всё же помогал не провалиться в сон - Дмитрий держал стан достаточно ровно, насколько это представлялось возможным. Дядя читал что-то. Острые, предприимчивые, но холодные и не выражающие особой увлечённости глаза не передавали Дмитрию ровным счётом ничего, а бегали по печатным строкам из лева вправо, как исполняли долг своему владельцу. Его сухощавое продолговатое лицо слегка поморщилось, пошевелились усы, очки съехали с ровного носа… слова, застывшие на какое-то мгновение в закрытом пространстве, за исключением небольшой щёлочки окна за красной шторкой, вспорхнули и с заметным опозданием отразились в строгом взгляде из-под нахмуренных светлых, но едва различимых бровей. Вопрос, казалось, волшебным образом очутился на страницах книги, и дядины глаза взметнулись на воспитанника. Взгляд исподлобья обжёг холодом. Осознав ошибку - не стоило задавать глупых вопросов - Дмитрий только сильней выпрямился и также холодно, вопреки своей усталости, взглянул на дядю, ожидая ответа… Дядя снял очки, томно вздохнув. Потёр жилистыми пальцами немного выпуклые глаза, видимо уставшие от чтения, и, взирая строго и прямо в душу своего племянника, всё же вымолвил пару слов: - "Неотложная встреча по необходимости. Это важно для нашего государства. Конечно, мой адъютант отбыл в Петербург, но было бы славно их навестить. Не станем оставаться надолго... " - Чего он ещё ожидал от ответа? Чего ожидал и задав этот вопрос, ведь не от скуки ли он вопросил?... он и не желал особо знать, с какой целью они едут. Раз-два-три... Снова уставившись в редкие берёзы, уже совсем голые, на которых оставалась пара бурых листочков - "Наверное, мёрзнут..." - Дмитрий снова устало зевнул. Он не решался на многословие, все ограничилось одним: - "Необходимости..." Он сунул руку в пальто и вынул из кармана своего пиджака часики, нажатием кнопки отворил крышечку и подумал также сквозь полудрём про себя: - "Четверть девятого..." Карета свернула на другую дорогу. Через окно взору открылась небольшая деревня. Там пели петухи, дымились домики, некоторые крестьяне выходили на крылечки или к колодцам… суетились уже в такую рань. Будучи 12-летним мальчиком, но взрослым не по годам, Дмитрий понимал, что крестьянам особенно тяжко живётся... однако, по сути своей, это было чуждо молодому, выросшему в самой влиятельной из семей всей Империи, князю. И его дяде это, вероятнее всего, было не особо знакомо… Он ненароком задумался: - "Что, если я родился бы обычным?... Что, если бы и я был с ними - с простым народом?... тоже маялся бы за бесконечно непосильным трудом, но разве это не стоит того, чтобы у тебя не было повода размышлять о сложном, вечном, но таком совершенно ненужном? Разве это не позволяет ценить то, что в действительности есть? Живя бок о бок с природой, с матерью... " - его размышления прервал басистый голос кучера. Он сообщил дяде, неотрывно смотрящему в книгу (из одной, кажется, необходимости), что Архангельское близко. Они уже подъезжали. Юноша вздёрнул плечи, дрогнув от холода. Оживился: он огляделся и придвинулся к окну с другой стороны, отодвинул плотную красную шторку и замер: Его взору предстала неописуемой красоты усадьба, озарённая утренними лучами. Настоящая картина великого художника эпохи Возрождения! Карета не спеша въехала в арку, приставленную белыми высокими колоннами - верными охранниками блекло-жёлтых изысканных стен. Нерабочий, застывший фонтан. Статуи женщин в причудливых позах, какие обычно бывают только в музеях. Дорогие, похожие на клавиши огромного фортепиано, светлые ступеньки из мрамора, издали кажущиеся тонкими и изящными, словно струны арфы... Ранее Дмитрий мог видеть Архангельскую усадьбу только с балкона в Ильинской, и то малую её часть. Иногда он задавался вопросами о том, что же это за постройка, такая близкая и труднодоступная, но дядя так и не давал внятных ответов, моря голодом юное любопытство. - "Интересно, как выглядят люди, которые живут там?" - на миг задумался Дмитрий. - "Вероятно, одеты они по европейской моде... и пьют чай. Как в Англии". - Тут же он почему-то представил себе маленькие фигурки из фарфора в лёгких светлых одеяниях: мужчину, женщину и двух сыновей. Все они были с умилительно маленькими чашечками чая и блюдечками в руках. - "Интересно, как она выглядит изнутри?..." – окончательно победив дремоту, маленький князь проявил особое качество или даже чувство, характерное многим мальчишкам в его лета - любопытство. Несмотря на его отрешённость от реального мира и робость, даже пугливость… несмотря на глубину молодого интеллекта и сердца (что очень редко встречалось у детей), Дмитрий Павлович стал интересоваться. В этом была особая для него польза: он не погружался глубже и глубже в самого себя, не отдавался грусти и скуке - ведь это есть самое страшное для отрочества и всяких молодых лет.