more...?

             Шайни пялилась в стену. Это стало для неё самым интересным времяпрепровождением, как бы другие не старались переключить её внимание на что-нибудь другое.              Шайни фокусировала взгляд на пятнышке, которое никогда раньше не замечала, когда после короткого стука мама заходила в комнату и предлагала перекусить. Она изучала маленькую трещинку, пытаясь представить, как она разрастается паутиной, перекидываясь на другие стены, пол и потолок. Отец в это время, просунув голову, предлагал сходить куда-нибудь. Можно в магазин — он купит всё, на что Шайни укажет пальцем. Можно просто в парк — как в детстве. Или в кино. Но Шайни не отвечала ему. Она была слишком занята разглядыванием несовершенств тюрьмы, в которую сама себя заточила.              В конце концов однажды она не смогла подняться и стала пялиться в потолок. Потому что, когда твоя жизнь кончена, уже не важно, куда пялиться.              Когда Шайни была готова вернуться в мир, весь задний двор был укутан снегом. Шайни видела такой только во снах, уносящих её очень-очень далеко. Домой, где она никогда не была.              Девушка провела пальцами — длинными и тонкими, как вязальные спицы, по стеклу. На подушечках застыли холодные капли. Шайни растерла их и улыбнулась. Не только она изменилась. Мир — тоже.              Шайни приняла душ, переоделась, собрала было волосы в высокий хвост, но, передумав, оставила распущенными. С собранными волосами её нездоровая худоба становилась очевидной. Слишком выпирающие ключицы. Тоненькая, как веточка вербы, шея. Запавшие скулы. Шайни, всегда старавшаяся придерживаться здорового питания и заниматься спортом, не нравилось то, что она видела в зеркале.              То, что она сама с собой сделала. Это пугало её даже больше того, что она навсегда останется лесбиянкой. Хотя, если подумать, Шайни уступила. Было ли это проклятие или воля божья, девушка приняла это.              Пятая — последняя — стадия. Она потеряла всё, пока переживала четыре предыдущие. Пришло время наверстывать упущенное.              Конечно, Шайни лукавила. Сердце болезненно замирало, когда девушка думала о том, что сейчас признается. Но это была новая она, и деваться больше было некуда. К тому же, Шайни точно знала, что родители поймут и примут её любой.              Мистер Мун смотрел утренний выпуск новостей. Из него Шайни поняла, что сегодня суббота. Мама готовила завтрак на кухне. На столе уже были расставлены две тарелки и две чашки. Третья — для Шайни, стояла на отдельном подносе. Последнее время он оставался нетронутым. Закипал чайник.              Миссис Мун суетилась у плиты, готовя скрэмбл — это было любимым завтраком Шайни, начиная с пяти лет. Особенно круассан со скрэмблом. Миссис Мун добавляла в него базилик, проростки гороха и немного соуса песто. Получалась вкуснятина, от которой Шайни никогда, даже когда была на диете, не могла отказаться.              — Тебе чем-нибудь помочь? — не зная, как ещё начать разговор, предложила девушка.              Если бы у миссис Мун в руках была тарелка, она бы точно её разбила. Когда женщина обернулась, её рот был широко открыт, нижняя челюсть дрожала, а глаза налились слезами. Шайни сократила расстояние между ними и, обняв её, на короткое мгновение зажмурилась. Чужие, но такие родные руки неуверенно сомкнулись вокруг талии.              Миссис Мун беззвучно плакала, дрожа всем телом. Шайни знала, что это не из-за того, что её дочь так долго просидела в комнате, никуда не выходя. Просто женщина знала, что Шайни, её малышка, изменилась. Не только внешне, но куда больше внутри. И справедливо боялась этих перемен.              — Садись, — чуть отстранившись, она ласково потрепала дочь по щеке, глотая застывшую на губах соль, — Завтрак почти готов.              За спиной послышалось затуманившееся безмолвием, но такое родное шарканье. Мистер Мун никогда не поднимал ноги, когда был дома. Из-за этого миссис Мун иногда беззлобно ворчала, что на него тапочек не напасёшься. К тому же шаркают только старики, а он — мужчина в самом расцвете лет. Мистер Мун обычно только отмахивался от жены и говорил, что просто устал.              Шайни знала, что в его руках как обычно зажата свежая газета. Мужчина положил её на кухонный остров и, переглянувшись с женой, проворно убравшей с плиты начавший закипать чайник, сел за стол. Шайни, сглотнув, подняла на него глаза.              Она знала, что миссис Мун простит ей всё, что угодно. Мистер Мун — тоже. Но прежде, ей придется объясниться. Только, похоже, не в этот раз. Мужчина протянул руки, и девушка осторожно вложила в его ладони свои. Мистер Мун сжал их.              — Рад, что ты со всем разобралась, — в его горячих рукам она, наконец, начала отогреваться.              Завтрак проходил в тишине, которая была на порядок приятней той, в которой Шайни тонула все эти дни. Судя по календарю, из которого миссис Мун педантично вычеркивала дни, приближался Новый год. На секунду Шайни даже подумала, что можно отложить признание до нового листка.              Но чем дольше откладываешь, тем может быть больнее. Как с пластырем. Хотя мистер Мун всегда учил дочь подождать, пока тот сам отвалится, Шайни всегда сдирала его в самый неподходящий момент. Ранки уже как правило не было, но там, где когда-то был пластырь, кожа горела так, будто по ней прошлись плеткой.              Самое поганое было то, что Шайни так и не научилась определять подходящий момент.              После завтрака мистер Мун остался, чтобы загрузить посуду в посудомойку, а Шайни с миссис Мун поднялись к ней в спальню. Только сейчас, войдя после недолгого отсутствия, Шайни поняла, какой здесь затхлый воздух. Первым делом она открыла окно, впуская кислород. Миссис Мун взволнованно попросила, чтобы дочь накинула что-нибудь на плечи, а то простудится.              Они избавились от всей еды, которую приносила женщина, но к которой Шайни так и не притронулась. Поменяли постельное белье — девушка чуть не задохнулась, не в силах надышаться запахом чистых простыней. Потом Шайни протерла пыль, а миссис Мун вымыла полы. А когда девушка наводила порядок в шкафу, женщина прибиралась на письменном столе.              Шайни замерла перед зеркалом. Что она натворила? Это ведь был подарок отца. Её самая любимая вещь в этом доме. Шайни уничтожила её, хотя пыталась избавиться от себя. Миссис Мун, заметив, что дочь смотрит на испещренное трещинами стекло, встала за ней и сцепила руки в замок, не решаясь приобнять её за плечи.              — Мы с папой уже нашли мастера, который починит его, не волнуйся, — Шайни хотела поблагодарить её, но с языка сорвался лишь жалкий всхлип. Она закрыла лицо руками, не в силах совладать со слезами.       — Простите меня, я такая ужасная дочь, — ей было жарко в материнских объятиях. И горько от осознания того, что она их не заслужила. После всего, что она натворила, эти люди все ещё любили её так сильно, как способно только родительское сердце. Только они останутся с ней навсегда, несмотря ни на что.       — Что ты, милая, — мягкая ладонь успокаивающе гладила девушку по волосам. Поддавшись её чарам, Шайни обмякла в объятиях и закрыв глаза, тихонько всхлипывала, пока остатки истерики не развеялись в морозном воздухе. Тогда она отступила.       — Мне нужно кое в чем признаться. Вам с папой.       — Конечно, — глаза миссис Мун испуганно округлились, но она старалась не подавать виду. — Я схожу за папой, а ты пока закрой окно, а то холодно.              Шайни присела на кровать. Она не поднимала головы, пока не вернулись родители. Миссис Мун села рядом с дочерью и, взяв за руку, несильно сжала. Мистер Мун остался стоять на ногах. Его взгляд постоянно возвращался к зеркалу, как будто оно хранило в себе нечто плохое. Шайни выдохнула, собираясь с силами.              Она просто признается. А что в этом, собственно, такого? Конечно, она не будет рассказывать родителям про проклятие — иначе они отправят её в психиатрическую клинику. Просто скажет, будто так было всегда.              — Ты хотела что-то сказать нам, милая, — напомнила миссис Мун, которую затянувшееся молчание, казалось, сводило с ума.              Она делала вид, что все забыла, но день, когда в Шайни вселился демон, до сих пор преследовал в кошмарах. Женщина оправдывала апатию дочери тем, что нечистая сила выпотрошила её изнутри и отпустила. Но только сейчас она подумала, что одержимая, Шайни могла натворить что-то ужасное. Что-то, в чем она сейчас собиралась признаться.              — Да, — Шайни подняла глаза на отца. Если мама простит, то он поймет. Она собиралась верить в это до последнего. — Я давно хотела признаться, просто не могла набраться смелости. Я лесбиянка.              Мир схлопнулся. Молчание стало таким густым, что мазутом оседало на лёгких. Надежда, что родители поймут и примут новую её, сдувалась как покалеченный воздушный шарик. Миссис Мун непроизвольно дернулась. Когда она убрала руки, Шайни почувствовала холод. Мистер Мун нервно жевал губы.              — Но как же Леон… милая? — непривычно высоким голосом спросила миссис Мун, как будто хотела этим вопросом вывести дочь на чистую воду. Она все ждала, когда Шайни скажет, что всё это неудавшийся розыгрыш и рассмеется. Но девушка, нахмурившись, покачала головой.       — Мы всегда были только друзьями, не больше. Это только прикрытие, — как же больно было это говорить. Шайни знала, что, если бы Леон услышал её слова, это разбило бы ему сердце.       — Не верю, — покачал головой мистер Мун. — Мы тебя такому не учили.       — Этому нельзя научить, папа, — Шайни умоляюще посмотрела на него. Она с трудом приняла себя. И, если окажется без поддержки, сдаст назад. А там только пустота. Обрыв. — Я родилась такой.              «Переродилась» подошло бы больше, но Шайни не стала употреблять это слово, чтобы не усугублять ситуацию. Мистер Мун не отрывал взгляда от только что пропылесошенного ковра.              Тишину оборвала молитва. Шайни медленно обернулась на миссис Мун. Та таращилась на неё, как на одержимую. Её губы то смыкались, то размыкались. Слова, срывавшиеся с них, звучали как напутствие перед долгой дорогой в ад.              — Я пробовала измениться, не получается, — Шайни попыталась взять маму за руку, но та отскочила, как ужаленная. — Но это ведь все та же Шайни, которую вы знаете. И любите, — добавила она со слезами на глазах.              Мистер Мун категорично покачал головой. Теперь ему всё стало ясно. Его дочь не одержима демонами. И никогда не была. Она просто погрязла во грехе. И всё, что ей нужно — это искупление.              — Завтра же пойдешь в церковь.       — Это не поможет, — сорвавшимся голосом возразила Шайни. Она было подскочила, но грозный взгляд отца приковал её к месту.       — Я сказал завтра. А до тех пор запрещаю тебе выходить из дома.              Шайни прикусила губу. Её родители у самого подножия лестницы. В ней всего пять ступеней, но таких широких, что за раз одолеет только великан из детских сказок. И нет смысла пытаться тянуть их к себе наверх. Они поднимутся, только если сами захотят.