11. Дробное наглядное пособие и изгнание бесов
3 октября 2024 г., 03:02
Елизавета Павловна сосредоточенно смотрела в зеркало, зачёсывая волосы в пучок, который она пыталась сделать максимально тугим и устойчивым. Тео смотрел на Елизавету Павловну, перебирая в коробке бигуди, и во взгляде его читалось осуждение. Бабушка выдержала почти десять минут металлического позвякивания и напряжённого молчания, но потом всё-таки спросила:
— Что?
— Ну вот куда ты едешь?
— На методическую встречу.
— Ты только что придумала это слово.
— Да щас-ка! Я туда и в прошлом году ездила.
— Втайне от меня? — Теодор начал проверять, не застрянут ли пальцы в бигуди. Они благополучно выбирались из них, пока он не добрался до большого пальца на ноге — после этого коробку у него отобрали и поставили на шкаф. Тогда он немного поосматривался по сторонам и начал лениво протирать бархатной тряпочкой бабушкины туфли.
— Уж конечно, сделаешь тут что-то втайне от тебя! Мать твоя тут была, поэтому ты и не заметил, что я уезжала.
— А возьми меня с собой?
— Нет.
— Я тебе пригожусь, — Тео поставил туфли ровно, обошёл их по кругу, а потом надел. Ну как надел — примерно так, как можно надеть каноэ вместо галош или ведро вместо шляпы.
— Чем?
— Всем! Вот что вы там будете делать? — сделать даже один шаг в великанской обуви было нелегко, но это не значит, что не стоило пытаться.
— Методику обсуждать.
— И я буду… обсуждать.
— Ну и что ты скажешь по поводу преподавания темы «Простые дроби»?
— О, я это знаю! Смотри, моя нога занимает половину этой туфли. Туфля одна, а ноги там может быть две, — Тео, балансируя, попытался продемонстрировать, что это возможно, но, похоже, расчёты были не очень точные, и всё закончилось падением, но юный методист быстро вскочил на ноги и продолжил: — Это можно записать как один, потом такая черта и два — и это ещё обозначает половину.
— Буду брать тебя на уроки в пятый класс как наглядное пособие.
— Так я еду с тобой? — просиял мальчик-наглядное пособие.
— Нет. К Ивану тебя отведу. Зинка занята чем-то сегодня.
— Фу-у-у, не хочу к дяде Ване! — Тео сморщился.
— Чего это?
— Он дома… — для следующей фразы голос зачем-то был понижен до шёпота: — Ходит в сапогах, представляешь? И курит в печь! Скажи ему, что она не для этого и так делать нельзя!
— Сам скажи.
— Я говорил! Он не слушается.
— Интересно почему. Все тебя слушаются, один Иван нет, — Елизавета Павловна накрасила губы помадой, которая только выглядела пустой, но если засунуть в неё мизинец, ещё можно было добыть что-то, и, открыв шкаф, посмотрела на висящие там бусы. — Какие надеть?
Теодор с готовностью подбежал, чтобы помочь справиться с этой сложнейшей дилеммой.
— Красные!
— Чтобы меня из космоса было видно? Все будут задаваться вопросом, я это или новогодняя ёлка.
— Новогодние ёлки красивые, — возразил внук.
— Не до красоты мне сейчас. Янтарные или зелёные?
— Зелёные, а янтарные мне дай.
— Тебе-то зачем?
— Буду тебя вспоминать.
— Я вечером приеду.
— Вот до вечера и буду.
Бабушка решила прекратить сопротивляться. Пока она два раза обвивала бусы вокруг шеи, Тео намотал свои на руку, получив браслет, который простирался от запястья почти до локтя, потом посмотрел на обувшую туфли Елизавету Павловну и сказал:
— Всё равно красиво, ничего не поделаешь.
— Пошли уже, специалист по красоте, — притворно проворчала красивая женщина, зачем-то пряча улыбку.
***
Дядя Ваня сразу предупредил, что «водиться» ни с кем не будет. Елизавета Павловна ответила, что и не рассчитывала на такое, объяснила, что Тео сам со всем справляется и ему даже пелёнки не надо менять и с ложки кормить, посоветовала не курить в печь и отправилась на свою (возможно, вымышленную) методическую встречу, которая проходила аж в Омутном. Тео снял ботинки, сделал два шага, поднял ногу, посмотрел на состояние своего носка и вернулся к обуви. Путь от двери до дивана дался ему нелегко — он даже зажмурился, как будто ему приходилось делать что-то немыслимое, например, есть суп руками. На скрипучем жёстком диване он устроился до крайности чинно — сел прямо, положил рядом сшитую бабушкой сумку и сложил руки на коленях. Хозяин дома встал перед ним и, раздумывая, что бы сказать, раскачивался с пяток на носки. Наконец, прозвучал неуверенный вопрос: — Тебе игрушки какие нужны или как? — У меня есть с собой альбом и раскраска, — в доказательство Тео достал их из сумки. — Книжки, может? У меня какие-то есть, — они одновременно посмотрели в сторону буфета, где на одной полке хаотично стояли стаканы, рюмки, салатница и пара тарелок, а на остальных двух — книги, самая тонкая из которых была толщиной с руку гостя. — Я… не очень хочу читать, — Тео стянул панамку. Дядя Ваня уставился на его браслет. Тео почему-то захотелось спрятать руку за спину. После продолжительного молчания прозвучал вопрос: — Рок или металл? Эти слова не говорили Теодору примерно ни о чём. Ну, разве что, про металл он слышал и металлолом. Так что пришлось спросить: — Чё? — и быстро исправиться, пока бабушка не узнала: — Что? Вместо объяснения дядя Ваня махнул рукой на стену за спиной Тео. Там оказался слегка мутноватый и зернистый плакат, приклеенный на лейкопластырь. С него мрачно смотрели трое лохматых мужчин в джинсовых жилетках, со множеством серёжек в ушах и невообразимым количеством браслетов. Правда, ни один из них не был сделан из янтаря. Большое упущение! — Это певцы? — на всякий случай уточнил Тео. — Можно и так сказать. — А как они поют? — Как я тебе это объясню? Ну, громко. И проникновенно. — А-а-а… Ну ладно. — Ну, ты это, рисуй тогда, а я на огород пойду. — Я с тобой! Я там могу рисовать. — Кто так делает? — Я. Дядя Ваня пожал плечами, и они пошли за дом, где располагалась огромная гряда с картошкой и совсем маленькая — со всем остальным. Теодор сел на траву. Страницы раскраски сгибались, ужасно затрудняя творческий процесс. Перекладывание с коленей на землю помогло лишь отчасти. Когда раскрашивальщик подумывал всё бросить, ему протянули обрезок фанеры, который мог сделать вид, что он столешница. После этого стало веселее. Вскоре Тео обнаружил, что можно рисовать и на самой фанере — и карандашами, и найденным куском угля. Правда, картина осталась незаконченной, так как дядя Ваня развёл костёр и пришлось бежать бросать в него всё, что попадалось под руку. Никто не возразил, даже когда Тео отыскал в куче мусора пластиковую банку, надел её на палку и сунул в огонь. Банка сногсшибательно плавилась и капала как жидкость. День становился всё занимательнее, а Тео — всё чумазее, но за этим не следовало никакой критики или требований идти умываться. Даже когда они отправились на обед, ему не напомнили помыть руки. Хорошо, что он сам вспомнил. Меню вызвало некоторое недоумение. Дядя Ваня хлопнул об стол солонкой, достал из печи котёл и высыпал из него несколько картофелин. Теодор поймал две, которые хотели скатиться на пол. Тарелки и столовые приборы не подали. А на вопрос, где тарелки, ответили, что картошка же в мундире, зачем ей блюдо? — Она холодная, — проворчал Тео. — Да не, почти тёплая, — повар уже доедал первый клубень. Видимо, сухость и пресность еды навели его на какую-то мысль, так как он наклонился, достал из ведра и бросил на стол пару огурцов, а потом сходил в сени за квасом. Тео поморщился. — Я такое не пью, он противный. — Я бы поспорил, кто тут противный. — Почему ты нормальную еду не готовишь? — Зачем мне? Я один живу. — Тебе тоже надо есть. — Я ем. — Бабушка говорит, надо есть суп. — Она много чего говорит. На Ленке Чехонкиной предлагала мне жениться. — А ты не согласился? — Ну, Ленка же мне сама не предлагала. Да мне и так хорошо. — Я умею готовить некоторую еду. — Ну вот, тоже можешь не жениться. — Хммм… Их философско-кулинарно-матримониальную беседу прервало появление бабы Зины. — Иван! Дай мне ребёнка на полчаса! — с порога потребовала запыхавшаяся женщина. — Как я тебе его дам? Он лопата, что ли? — Я не лопата, — на всякий случай объяснил Теодор. — Федька, идём со мной. — Куда? — У Мусуновых племянник приехал, который семинарию закончил. Крестит сегодня у них дома, пошли и тебя покрестим. Как ни странно, из этого предложения не было понятно только про «покрестим», так как семинариста Тео встречал в сказке про домового. Не то что он тогда понял, кто это такой, но с тех пор ему казалось, что это знакомое слово. Всё это звучало не очень интересно. — Я не хочу. — Да быстро это! — воскликнула баба Зина, как будто в скорости было основное препятствие. — Там Славка из твоей группы будет. — Ну ладно, — Тео нехотя вылез из-за стола. — Умойся, не возьмут такого в христиане. Теодор умылся не очень тщательно, так как в христиане стремился не от всей души.***
У Мусуновых в этот день было то, что бабушка бы назвала проходным двором: дверь в дом была распахнута настежь, на крыльце и рядом с ним толпились люди, некоторые из них одетые как на праздник — в отличие от Теодора, у которого даже бусы забрали. Он хмуро смотрел, как они оттопыривают карман кофты бабы Зины, но потребовать их обратно не решался. Детей, похоже, было четверо: Тео со Славкой и две девочки, но те были большими, класса из третьего, так что говорить с ними было не о чем. Пришлось сесть на скамейку рядом со Славой, развлекавшим себя наматыванием сороконожки на ветку. Вместо приветствия он издал какие-то завывающие звуки и начал тыкать сороконожной палкой в лицо Тео. Возможно, в глаза он не целился, но его всё равно в этом заподозрили и попросили прекратить. — Да не делаю я ничё, — сказал Славка, исподтишка ткнул ещё один раз и палку выбросил. — Ну, хоть бесов из тебя изгонят, — вздохнула тётя Алла, Славкина настоящая тётя. Тео заволновался. Похоже, церемония включала бесов, и это не вызывало энтузиазма. — Что с нами будут делать? — обеспокоенно спросил он у Славы. — Да там заклинание, чтобы мы в ад не попали, — сказал одногруппник. Слово «ад» в речи Елизаветы Павловны мелькало. Например, во фразе: «Не урок сегодня был в восьмом классе, а какой-то ад!», так что место явно было невесёлое, и, наверное, хорошо было туда не попасть. — Там волшебник? — Поп, — скривился Славка, они обменялись взглядами и начали хихикать, раз десять повторив это слово, пока не вышел весь смех. Теодора нельзя было упрекать за религиозную непросвещённость: в Верхней Климовке отродясь (от её отродясь, то есть вот уже 67 лет) не водилось церквей, а ближайшее религиозное заведение находилось в соседнем селе и в полуразрушенном состоянии. На вопрос внука, не крепость ли это, бабушка ответила: «Нет, церкв’а», а когда он уточнил, что там делают, ему сказали: «Раньше клуб был, сейчас ничего не делают». Вскоре из дома вышла тётя Надя Мусунова и велела всем заходить. Не желающих попадать в ад оказалось девять человек. Четверо из них взрослых, а один вообще младенец, который посмотрел по сторонам округлившимися глазами и начал вопить. Бабушки, пришедшие просто поглазеть, зашептались про бесов. Теодору очень захотелось уйти, но тут из летней кухни зашёл высокий человек, про которого сразу стало понятно, что он поп. Тео глазел на него, открыв рот: поп был молодой, слегка смущающийся и одетый в чрезвычайно длинное чёрное платье, которое, тем не менее, не могло скрыть то, что под этим одеянием у него были джинсы! Он начал что-то говорить, но будущий раб божий Фёдор не слушал его, а толкал локтем в бок Славку, чтобы убедиться, что и тот видит странное одеяние. Славка равнодушно ковырялся в носу. Тётя Надя принесла таз, не отличимый от стоящего в бане у Щербаковых. Поп начал разговаривать с водой, потом повернулся к крестимым и нерешительно попросил повторять за собой: «Отрицаюсь сатаны, и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения его, и всей гордыни его». У Тео получилось что-то вроде: «Отрицаю… сани… и всякие дела… и всех ангелов его, и всей Горыныч его». На всякий случай он говорил тихо. А потом ещё надо было один набор звуков аж трижды сказать. Тут вышло: «Сочиняю и рисую. Сочетать хурму. Сочни хурмы?». На этом дело не закончилось: поп мазал всех чем-то, что немного пахло лесом, брызгал на них водой, отрезал прядь волос (Тео с тоской подумал, что никак ему не дают нормально отрастить причёску), много бормотал и, наконец, надел на всех крестики на верёвочках. Они у него запутывались, пара штук упала на пол, но в конце концов всё получилось, и Теодор принялся рассматривать приобретение. Оно было довольно необычным, но не то чтобы очень красивым. И так, под крики младенца, которого в таз окунали, в отличие от избежавших этого остальных счастливчиков, новые христиане покинули избу. Баба Зина отвела Теодора обратно, не без напоминания отдала бусы и ушла. Дядя Ваня что-то варил на плитке. — Ну, как? — спросил он. — Печенье дали. Не очень вкусное. — Не хочешь, значит, есть? А я тут суп готовлю. Теодор влез на табурет и заглянул в слегка побитую жизнью алюминиевую кастрюлю. Морковь была крайне крупно порезана, картошку вообще, кажется, только пополам поделили. Но капустой не пахло, так что гость великодушно сказал: — Хочу есть. Если хлеба дашь. Бабушка только перед сном увидела новый аксессуар у внука. — Что это? — Это называется крестик, — с видом знатока ответил Теодор. — Мне его дал семинарист. Ой, то есть поп. — Совсем тебя одного оставить нельзя! Зинка, что ли, приходила? — Ага, — выдал миссионерку Тео. — Очень видно, что меня подстригли? — Не видно ничего. — Ты невнимательно посмотрела! — Вот. Смотрю. Доволен? — Да. В Славке зато бесов теперь нет. — Ну, хоть какая-то польза, — вздохнула Елизавета Павловна.
