12. Два разбойника, маленькая ёлочка и ненадёжный Дед Мороз🎄
14 декабря 2024 г., 07:37
Бегом возмущалась не только Елизавета Павловна, но и буфет: в нём что-то звякало и подпрыгивало, когда Тео пробегал от него до шкафа с одеждой.
— Ты мне всю посуду побьёшь! — перегородка между комнатой и кухней никак не препятствовала звуковым волнам, но Тео делал вид, что ничего не слышит, и нёсся обратно. А что делать, если за тобой бежит дикое животное?! Да, оно размером с кота. Да, это и есть кот. И да, он преследует, потому что кто-то сам привязал к серебристой дождинке фантик от конфеты, но это не делает ситуацию менее будоражащей и рискованной! Кто не верит, может посмотреть на две довольно свежие царапины на руке, которая дёргала приманку вверх, как только Тишка был готов схватить её.
Дзинь!
— Федька! Ну я сейчас приду и… — Елизавета Павловна редко озвучивала угрозу до конца, потому что если она упоминала ремень, внук только смеялся, ведь бабушка и ремень были понятиями такими же несовместимыми, как воспитательница Елена Васильевна и шум в группе во время обеда. Иногда Тео обещали поставить в угол. Да что там, иногда он в этом углу даже оказывался, но страшного в этом наказании было только заскучать. Но и на этот случай было спасение: между досками пленник угла воткнул маленький гвоздь и нацарапывал им настенные миниатюры. Максиатюры создавать было нельзя — это бы точно продлило время пребывания в заточении. А вот угрозы с открытым финалом иногда действовали.
— Это не я! — Тео добежал до умывальника, намочил кусок ваты, обмотанный вокруг одного конца «дождика» и подбросил его к белёному потолку. Тишка попытался совершить прыжок за добычей, но не долетел и шмякнулся на пол.
— А кто тогда, черти? И не переводи там воду, налей в чашку.
— Переводят только бабушек через дорогу. Пионеры, — продемонстрировал внук высоты детсадовского юмора.
— Нервы ещё на непослушных детей ой как переводят! Ты мне так и не сказал, какой костюм надо в сад в этом году.
— Там это… такое… — Теодор вдруг задумался. На музыкальном занятии им рассказали, кто какими героями будет, но это скучное объявление затмили громкие песни, которые за этим последовали. И кувырки. Кувырков в программе предусмотрено не было, но Алёша Кузнецов сделал один, когда воспитательница Соня отвернулась, и вскоре музыкальный зал походил то ли на бегство испуганных ежей, то ли на пустыню с огромным количеством перекати-поле, сталкивающихся между собой, хохочущих и визжащих. Кто-то, впрочем, уже ревел.
— Записку не дали?
— Нет, сказали завтра дадут вместе со словами. Соня не успела сегодня для всех написать.
— Не Соня, а Софья Николаевна.
— Ну я же не сказал Сонька!
— Ещё бы ты сказал!
— О, я сейчас нарисую! — Тео бросил остатки дождика, который предстояло ещё и распутать, обратно в коробку и вытащил из комода свой альбом. Бабушка настаивала, чтобы он шёл за другой стол, но он сказал, что уже устроился и никуда теперь не уйдёт, так что пришлось делить рабочее пространство с пекарем, пообещавшим, что через час будут пироги.
Сначала он закрывал своё творение от любопытных глаз ладошкой, но вскоре её стало не хватать и пришлось построить стену из разделочной доски и стакана. Правда, пустой стакан падал, а первый не пустой пролился на муку, но зато потом личное пространство было отделено от общественно-пирогового.
Теодор работал в сложной технике, требующей применения и карандашей, и фломастеров. При этом он иногда пел что-то, неизвестное (пока) широкой публике, а иногда ворчал себе под нос, что из-за того, что некоторые жадничают, у него нет «нормального» оранжевого и совсем никакого — серого. Тем не менее, удалось как-то справиться без них, и вскоре Елизавете Павловне было продемонстрировано… нечто. Она опасалась строить неправильные предположения, поэтому сразу спросила:
— Что это?
— А ты как думаешь? — расставил ловушку внук.
— Стог сена?
— Какая у стога сена может быть роль на новогоднем представлении?
— Не знаю. В младшей группе у вас кто-то мячиком был. И мандарином.
— Так это не сено. Как ты могла такое подумать?!
— Не зубать бабушке! — Елизавета Павловна рассчитывала, что на этом обсуждение прекратится, но не тут-то было.
— Ты не можешь угадать, — прищурившись, уверенно сказал Тео. — Хотя ясно, что это разбойник.
— Что это у тебя с ногтями? — опять попробовала перевести тему хитрая бабушка.
Теодор посмотрел на свои ногти, как будто и не догадывался, что с ними произошло. А произошло с ними цветопредставление: они как-то оказались покрашены всеми цветами фломастеров, кроме чёрного и коричневого.
— А знаешь, как плохо они отмываются? Навсегда таким теперь останешься.
— Ну и ладно.
— Иди мой, я тебе тёплой воды налью.
— Что-то не хочется.
— А в угол хочется?
— Нет, спасибо. Ой, смотри, у тебя мука на пол насыпалась! Давай подмету!
Иногда ученики превосходят учителей в переводе тем.
***
Оказалось, дядя Ваня тоже был разбойником. Выяснилось это случайно. Родственник пришёл, чтобы уточнить, нужна ли Елизавете Павловне ёлка. Она, вздохнув, сказала, что ей не нужна, у неё и без того хлопот хватает, но с ней проживает гражданин, который не простит ей отсутствие праздничного дерева, и это может умножить её печали и заботы, так что, ладно уж, несите свою ёлку. Но только маленькую. Компактную. И с очень крепко прикреплёнными иглами. Дядя Ваня сказал: «Ага, понял» и уже хотел удалиться, как его остановили вопросом: — Иван, а ты разрешение получил? — Да кто его вообще получает? — хмыкнул похититель ёлок. — Я же одну. Ну две. Григорьевна ещё попросила. — Разбойник ты, Ваня, — сказала Елизавета Павловна, доставая из сундука маленькую жестяную коробку. — Сколько они там стоят? — Я тоже разбойник, — вклинился в разговор Тео, в ответ на что дядя Ваня хмыкнул что-то неопределённое, а бабушка внесла ясность: — Ты злой волшебник! Сколько раз тебе говорить! — А, я забыл. Да это почти одно и то же, — отмахнулся Теодор. Пару дней назад, когда актёр принёс из детского сада свой текст (половину тетрадного листа, правда, исписанного с двух сторон — письменными буквами! Которые ни один нормальный человек не прочитает без посторонней помощи! Светка высокомерно сказала, что это легкотня, но споткнулась на третьем же слове, не в силах разобрать, написано там «иимики», «шимки» или «илишки» — никого из них не смутило, что раньше они таких слов не слышали), Елизавета Павловна весьма скептически отнеслась к подбору актёрского состава. Она спросила, не было ли других ролей. Вот вьюга, например. Или мандарин. Они тоже характерные, но по крайней мере не злые. Она отчего-то была убеждена, что её внук своевольный, упрямый, временами даже яростный в настаивании на своём, но вообще не злой. «Я злой! Смотри!», — возмутился Тео. Чтобы смотреть было удобнее, он забрался не просто на табуретку, а подтащил её к бочке с водой и встал на крышку, после чего сделал выражение лица, которое, видимо, по его стандартам, оЛИЦетворяло всё зло мира. Непонятно, почему единственная зрительница не упала в обморок или хотя бы не содрогнулась от ужаса. Хорошо, что очень злой и очень волшебник был увлечён вживанием в роль и не заметил, что Елизавета Павловна подозрительно похожа на человека, который изо всех сил пытается не рассмеяться. Особенно сложно стало сдерживаться, когда в ход пошли заклинания, звучавшие примерно, как: «Тыр-пыр-карамель, уши станут как кисель!» и «Тик-так-барабура, твоя голова теперь — фигура!» (какая фигура — не уточнялось). «Ничего, тут написано, что всё дело в гриме. Нарисуем тебе углём полоски на лбу и носу и сердитые брови — и всё». «Сейчас?» — обрадовался Тео. Его мечты разбились о нежелание ассистентки марать руки. Так что она сама виновата, что вскоре актёр загримировался самостоятельно и с гораздо большим хаосом, чем могло бы быть. — Откуда я знаю? Я что, покупал их когда-то? — пожал плечами человек, видимо, всю жизнь похищавший ёлки. Елизета Павловна сказала, что она, конечно, заботится о своей репутации, но больше 300 рублей выкладывать не готова, так что вот столько и бери, а дальше — как знаешь. — Я с тобой! — оживился вдруг Тео. — Я тоже хочу добывать ёлку. — Там надо ходить по снегу, — предупредил дядя Ваня. — Пф-ф-ф, я каждый день по нему хожу! Я сейчас! — начались лихорадочные сборы, в течение которых Теодор то и дело влезал на печь то за валенками, то за штанами, вспоминал, где бросил варежки, и отказывался надевать толстую шапку под предлогом того, что ничего в ней не слышит. Когда же шапку на него всё-таки натянули и закрепили резинкой, он уставился в никуда и очень убедительно не реагировал ни на какие звуки целых две минуты, прежде чем сдаться с вымученным: — Мне жарко-о-о-о-о! Когда уже пойдём? — Да идём уже, — сказал дядя Ваня, подбирая пилу, которую оставил у порога. — О, это я понесу! — оживился Тео. — Ещё чего! — запротестовала бабушка. — Запнёшься и напорешься на неё. — Пила была без чехла. — Никогда такого не случалось. Ни с кем, — вполголоса сказал дядя Ваня. — Ты ему потом новую руку купишь? — Елизавета Павловна уже шарила в комоде в поисках чего-то, что могло защитить Тео от смертельной опасности. — А их можно купить? А можно мне третью руку? — обрадовался Теодор, уже начавший прикидывать, куда он её прикрепит. — Да нет, конечно, — разрушил его мечты дядя Ваня. — А-а-а, — разочарованно протянул ребёнок, молниеносно и трагически лишившийся третьей верхней конечности. Впрочем, принятие этой печальной реальности длилось недолго: через минуту он уже лежал на полу и страдальчески восклицал: — Ну почему так долго-о-о-о-о? Когда они всё-таки оказались на улице, дядя Ваня спросил: — А может, ну его, это разрешение? Пошли лучше газировку купим? — Ты что?! А если бабушка спросит? — Тео был не на шутку возмущён. — Ладно, шут с вами, пошли к Васильичу. Разрешениями на то, кому из лесу ёлочку можно взять домой, заведовал Андрей Васильевич, сидевший в каком-то официальном учреждении, сильно похожем на избу, но без нормальной мебели. Он пожал законопослушным гражданам руки, ещё раз переспросил, точно ли они хотят заплатить за дерево, покачал удивлённо головой и поинтересовался, какой высоты нужна ёлка. — Да небольшая, с Федьку, — сказал Иван. Это было возмутительно по двум причинам. Во-первых, Теодор был довольно большим и стремительно становился всё больше — у него и зарубки на дверном косяке для доказательства были! А во-вторых, они же договаривались найти огромную ёлку, прямо до потолка! Но дядя Ваня посмотрел на него и быстро покачал головой, что значило, что спор надо было отложить на попозже. В отличие от бабушки, дядя Ваня не стал устраивать панику, когда Тео почти сразу размотал некрасивую тряпку в цветочек и шёл или даже бежал с несокрытой пилой. По пути он попробовал пилить ледяные глыбы по краям дороги: это было несложно и весело. На окраине, когда они почти вышли к лесу, временный владелец инструмента попытался сделать запил на заборе, но его остановили. Он не расстроился — это было сложнее, чем со снегом, и не так занимательно. Как только они зашли в то, что Теодор назвал «чащей» (оттуда всё ещё проглядывала деревня, но кто будет придираться к словам?), тут же начали хищно оглядываться по сторонам. Теперь любая ёлка могла стать жертвой, если имела несчастье оказаться — или счастье, если верить песням, сообщавшим, что эти растения только и делали, что желали нарядными прийти на праздник — красивой и стройной. За первые десять минут Тео несколько раз успел прокричать: «Вот эта!», обежать претендентку по кругу, проваливаясь в сугробы, и получить от дяди Вани вердикт, что надо искать что-то ниже пяти метров. На четыре и три метра тоже бесполезно засматриваться. Да даже два — многовато как-то, так что надо ориентироваться на рост взрослого члена экспедиции — всё, что выше него, продолжит расти. Очень быстро Теодор понял, что имелось в виду, когда ему сказали, что в лесу снег. Здесь его было гораздо больше, чем на улицах и дорогах Верхней Климовки, и даже больше, чем на необитаемом сейчас огороде Щербаковых. Тео успел пару раз провалиться по пояс и один раз, когда спускались с пригорка, почти по подмышки. Бегать расхотелось. Пила, которой он не так уж и энергично размахивал, вдруг улетела в нетронутый снег и сгинула. — Ничего не поделаешь, — сказал Тео. — Ещё как поделаешь, — не согласился дядя Ваня. — Ищи давай. Со вздохами и ворчанием Тео всё-таки нашёл отметину от лихого нырка в глубины и, покопав, извлёк инструмент на волю. Он ждал похвалы, но ему сказали только: «Пошли». Как ни странно, передвигаясь по холодному снегу, Тео всё больше нагревался. Он уже ослабил шарф, снял варежки, оставив их болтаться на резинках, и очень хотел хотя бы ненадолго избавиться от шапки, но это казалось попранием устоев и кощунством, так что на такое он не решился. — Вот эта, кажись, ничего, — сказал дядя Ваня, указывая на дерево метра в полтора. Он потряс его, освобождая от снега, и посмотрел на своего ассистента. Теодор заложил руки за спину, прошёлся взад-вперёд и сделал заключение, что ёлка лысая. — Какая ж она лысая? Обычная ёлка, — не согласился взрослый. — Ты разве не видел открытки? Они там очень пушистые! А эта… вообще не баская. — Так на ней игрушки будут, мишура всякая, гирлянда… — Пошли ещё посмотрим. — Ну айда, но надо поторапливаться — стемнеет скоро, не хочу потом по звёздам ориентироваться. — А тут есть волки? — спросил Тео, когда они начали прокладывать себе путь дальше. — Бывают. — А вон какая хорошая, — Теодор практически побежал, насколько позволяла глубина снега. — Так она однобокая. — Ничего! Мы её в угол же поставим — незаметно будет! — За неё вон посмотри. Чуть дальше стояла довольно симметричная ёлка. Открытки явно не с неё рисовали, но она была неплоха. — Ура! Мы нашли тебя! — завопил Тео, пытаясь, кажется, обнять дерево. — Пойдёшь с нами. Давай пилу, я буду рубить. — Пилить. Давай я хотя бы запил сделаю сначала. — Ладно уж, — милостиво согласился юный дровосек. Пила вела себя непослушно: застревала зубами в стволе и не желала двигаться или выскальзывала из намеченной линии, пытаясь сдвинуться выше или ниже. Тео уже начал вытирать со лба пот, появившийся от усердия. — Чего это у тебя с ногтями? — спросил дядя Ваня, который курил и пытался не вмешиваться. — А, фломастеры попали, — отмахнулся Теодор. — У меня примерно так же было. — Правда? — Да. Когда молотком по пальцу заехал. Долго потом с синим ногтем ходил. — У меня тут не только синий. — Да уж вижу. Ну как ты там? Немного осталось? — Я почти, — чуть скрипя зубами, сообщил Тео. Ствол был сантиметра три-четыре в диаметре. Пропил прошёл… не меньше пяти миллиметров. — Помочь? — Если хочешь. Дядя Ваня бросил окурок в снег, затоптал его, и уже через несколько минут они возвращались по своим следам в деревню. Тео настаивал на том, что сам будет волочь добычу, но потом сжалился и поделился этой честью с напарником. Ёлка какое-то время стояла в сенях, а когда лесорубы закончили обедать, её занесли внутрь и закрепили в ведре. Дядя Ваня разбирался, почему не работает гирлянда, а Тео довольно хаотично развешивал игрушки. Елизавета Павловна не вмешивалась — она, как всегда, собиралась исправить ситуацию, когда внук отправится спать. Через час гирлянда была на месте и её разрешили включить. Она довольно хорошо скрывала как изъяны дерева, так и склонность украшений к кучности: они почему-то не заступали за невидимую линию, проходящую примерно на высоте вытянутых рук человека лет шести. Но и на этом дела не закончились. Тео сел писать письмо Деду Морозу. Раньше за него это делала бабушка, после чего лист бумаги сворачивали и прятали в валенок. К утру послание исчезало, что означало успешную доставку адресату. Но в этом году Теодор (по его собственным словам) постиг основы грамотности и мог справиться без посторонней помощи. Разве что, бабушка напишет на другом листе, как пишется «Дед Мороз»? На всякий случай. И ещё «подари мне». Всё, спасибо, с остальным Щербаков-младший справится сам. Остальное он нарисовал. Методом исключения можно было понять, что там велосипед, а не мотоцикл и не плуг. А вот второй предмет… — Это что, позвоночник? — спросила бабушка. — Нет! Фу, зачем мне позвоночник дарить? Это такой карандаш. Он никогда не тупой. Видишь, ты вот отсюда достаёшь, туда засовываешь, а тут новый. — И где я тебе… Где Дед Мороз такой найдёт? — Я видел у Димки, так что Дед Мороз точно найдёт. — Ну что ж, будем надеяться. Но в Новый год велосипеда под ёлкой не обнаружилось. Елизавета Павловна объяснила это тем, что колёсный транспорт не привозят в зимнее время, так что надо подождать лета, а потом уже расстраиваться. Но зато там был довольно большой свёрток — гораздо больше карандаша! Тео нетерпеливо разорвал газету и увидел… портфель: чёрный, с жёлтым овалом, на котором был силуэт летучей мыши. — Страх какой-то, — проворчала Елизавета Павловна. — Этот Дед Мороз как выдумает что-то… Ну куда такое ребёнку? — Мне нравится, — не очень уверенно сказал Тео, расстёгивая молнию, чтобы проверить, нет ли чего внутри. А там было! Несколько тонких тетрадей с обложками ярчайших цветов, калькулятор и пенал в виде ракеты. Пенал тоже не был пустым: в нём была синяя ручка с кнопкой, очень пузатая ручка с четырьмя кнопками разных цветов и карандаш со сменными отделениями! — Дед Мороз только такой, видимо, нашёл, — извинилась бабушка за розовый цвет и блестящесть карандашного корпуса. — Ничего, нормально. — Тео не стал прикасаться к новым тетрадям. Он сходил за той, в которой писал уже несколько месяцев (и исписал страницы четыре, не меньше), и начал испытывать своё богатство. Почеркав всеми цветами, он вдруг замер и посмотрел на выбрасывающую обрывки газеты в печь Елизавету Павловну. — Бабушка? — Да? — Меня тут оставляют в школу ходить? — Ну оставляют. А ты что, не хочешь? — Не знаю, хочу, наверное. И я, кажется, спать хочу, — Тео сложил все подарки в рюкзак, переоделся в пижаму, без напоминаний умылся и почистил зубы и забрался под одеяло. Елизавета Павловна хотела сказать, что спать в обнимку с портфелем как-то странно, но сдержалась.
