Злополучная авантюра Микасы Аккерман

Небо бескрайнее. Куда ни глянь, оно везде. Свобода, которая видна лишь через решётку. Прутья твёрдые, под крепкой хваткой даже не пытаются дрогнуть — изготовлено на славу. Армин глядит на неё, и никак понять не может, почему она ему знакомой кажется. Он глядит на свои руки, а они и не его вовсе. Мощные кулаки — у него никогда таких не было и не будет. Но он видел их прежде, и знает, чьи это воспоминания. Армина пробирает холодом. Как в тумане перед глазами пролетает фигура капитана — он цепляется за дерево впереди, но даже в полёте успевает бросить взгляд на клетку. К ним бежит титан, и возничий резко правит в сторону, когда перед телегой падает огромное тело. Клетку встряхивает. — Колесо!.. — кричит разведчик на вознице. Телегу ведёт из стороны в сторону, конь напуган. — Эй, Арлерт, — слышится голос Аккермана, — там Бронированный очнулся. Нужно снова колоть. Армин чувствует, будто наяву, как каждая мышца огромного тела Райнера напрягается, и ему бы напугаться этого неестественного ощущения, но страшнее всего, оказывается, увидеть себя через прутья решётки. Манжеты в крови, лицо бледное, больное. Армин и не знал, что так жалко выглядел. Точно, в тот день у него была лихорадка. Армин помнит этот ужасный день. День, когда он смог принять, что смертельно болен. — Пить? — спрашивает он, дурно подумать, сам у себя. Чувствует, как голова Райнера мотается из стороны в сторону — "нет". Даже осознание, что телом он не управляет, никак не может отбросить мысль, что это — его тело, и видит он всё глазами Райнера. А он сам — там, за решёткой. Через прутья видно, как он раскрывает короб дрожащими пальцами и в голове мутится от понимания, что это и есть он сам. Его тело худощавое — еще с Троста не оправился, — макушка светлая, а под носом размазана кровь. Ему тогда казалось, что кошмар, в котором он находится, — самое страшное, что с ним могло случиться. Слева идут титаны — капитан Леви и его ребята уже мчат на них. Не самая приятная, но вполне обычная ситуация на экспедиции. Армин же тогда не мог к этому привыкнуть, не привыкнет и сейчас. — Что это у тебя? — спрашивает голос Райнера. — А? — удивляется Армин, перехватывая шприц. — Под носом, — на размазанную кровь указывает. Армин отводит глаза вниз. — Кажется... я прокусил щеку... — каждое слово звучит неуверенно. Армин был на грани. Он не мог принять, что с ним, не тогда, не в том кошмаре. Это бы добило его. Райнер хмыкнул, а на собственном лице проявилось странная тревога. Армин поднёс шприц к клетке, рассчитывая попасть в шею, и пропал с поля зрения. Взгляд в пол — считывает тряску, — и взгляд вбок, на ошарашенного себя. Резкий толчок от дна клетки: игла проходит по касательной, шприц цепляется за кожу и режет её. Армин вскакивает в ужасе и отпрыгивает к возничему. — Райнер!.. — вопит не своим голосом Эрен, срываясь с коня. И в этом крике всё: и отчаяние, и страх, и стыд, и даже вина. Глаза всегда говорили за Эрена больше, чем он сам. Уж кому, как ни Армину, знать это. Грохот обращения. Вокруг всё красное, словно век не разжимал. Жаром обволакивает всё тело. Кажется, будто снова оказался в утробе матери — вокруг так тихо, спокойно и тепло, что разум отказывается действовать. Секунды промедления Райнера, чтобы собраться с силами и взять контроль над титаном, — этого Армину хватает, чтобы понять, в какой растерянности пребывал Браун в тот момент. Он не был готов жить несмотря ни на что. Он не понимал даже, желает ли спастись, или просто боится потерять шанс? Теперь перед глазами несколько фигур разведчиков, и грохот ещё одной вспышки. Он бежит вперёд, как таран, расшибая мощными ногами строй, чтобы в три огромных прыжка оторваться от Атакующего, когда его настигает Имир на УПМ. Она режет себя, и Райнер уже уворачивается, но превращения не происходит. Имир уходит в сторону, когда огромная рука подцепляет её и швыряет влево — туда, откуда мчат титаны. Отделался от неё Райнер, а виной топит Армина, когда он видит, как тщетно Имир пытается зацепиться за редкие деревья, но влетает в гигантское тело неразумного титана и падает к ногам этой твари. Да, она выживет, но в тот момент!.. Душа в пятки уходит. Армин вдруг видит перед глазами, как сам швырял солдат на парфянской границе, и понимает, что вина, которая захлёстывает его — это вина Райнера. Не его. И не ему осуждать Райнера, когда сам оказался не лучше. Райнер не успевает обернуться, как Атакующий с рёвом бьёт со всей дури в пластину райнеровой брони, рука рвётся, а тело толчком отшатывает на коней — чтобы удержаться, ноги топчут их, будто букашек под ногами. Эрен уже замахивается второй рукой, как Райнер ощущает в шее крюк и отпрыгивает в сторону. Второй снаряд, что целился в него, теперь прилетает в Эрена. "Быстро же Браун научился воевать с громовыми копьями", — думается Армину. Взрыв. Райнер на мгновение слепнет от боли. Кажется, пластина на шее слетела, и нужно быть аккуратнее — следующий промах может оказаться последним. Эрен тоже пострадал — часть головы отсутствует, обнажилась правая человеческая рука. Райнер тянется туда, пытается схватить плоть, вырвать тело, но смотрит в глаза Йегера и медлит. В них страх. Нет никакой воли, нет понимания, что с ним происходит. Атакующий, будто обратился запуганной дичью, смотрит на Райнера и не пытается сопротивляться. Эрен никогда таким не был, он стремился вперед несмотря ни на что, и что же сталось?.. Райнер хочет прокричать: "Я же вырву твоё тело и скормлю врагу, почему?!" Но молчит. Этот крик раздаётся лишь в его голове. Он такой громкий, что Армин от него глохнет. Он прорывается через разум, стучит в черепной коробке, но Эрен не слышит его, и ответа не даёт. У Эрена была воля, которая лопнула в Райнере на Парадизе, а теперь её нет и в Эрене. Райнер не хочет в это верить. Он смотрит на бывшего друга и товарища, как вдруг понимает, что в его собственный локоть влетает снаряд. Руку рвёт, от боли титан вопит, да так, что уши закладывает. Мешкать больше нельзя. Бронированный откатывается в сторону, делает кувырок и вскакивает, едва поймав равновесие — без руки это сложнее, — и убегает прочь. Кажется, задержись он секундой дольше, рухнул бы на колени и сдался. Армин не знает, отчего Райнера так не страшила смерть в тот момент, но глупо было бы пытаться залезть в чужую голову, когда собственный разум подводит. Армин даже не знает, когда стал таким же, как Райнер. Этот момент просто растворился в череде убийств. Найдёт ли Армин его когда-то? А нужно ли искать его, когда совершённого не вернёшь? Бронированный на мгновение оборачивается: Атакующего сбивает неразумный титан, и маленькие фигурки разведчиков уже кружат над телом, чтобы спасти своего нерадивого Эрена. Райнеру не увидеть уже, но Эрена произошедшее надломило. У Армина перед глазами встаёт Эрен, когда его вырезали из тела. Его губы дрожат, он растерян и напуган. Вся уверенность испарилась, и Эрен больше не кажется собой. Теперь это мальчик, которого подкосило жестокостью мира. — Я не мог его держать, — шепчет он не то Армину, не то себе, а потом поднимает глаза на друга, — это предательство? Армин был в такой ситуации. Отпустишь — своих предал. Задержишь — потом глаз не сомкнёшь, всё о предательстве друга будешь помнить и терзать себя. На обеих сторонах только боль и терзания, выбор без выбора. Но Армин смог сказать Эрену тогда что-то в ответ. Только вот никак не может вспомнить, что. Перед глазами бескрайнее небо, но теперь не через решетку клетки. Закат сменяется ночью, звёзды зажигаются по одной, и разум никак не может сконцентрироваться, не то, что вспомнить. — Это человечность. Голос, до дрожи знакомый, пронзает эхом всё пространство. Небо всё то же, но теперь, оглянувшись, Армин понимает, что это более не воспоминание. — Что?.. — спрашивает, будто бы сам себя. Вокруг пески, а впереди мерцает огромная вспышка, напоминающая дерево. Армин подскакивает на ноги, оглядывается и встречается глазами с Райнером. Тот глядит, но глаз не видно. Лицо мутное, серое, но Армин не может не узнать в этой крупной фигуре того, кого однажды убил. — Ты сказал в тот день, — говорит Райнер, — ты сказал Эрену, что это человечность. И правда. Армину хочется провалиться сквозь землю. Райнер стоит перед ним и напоминает Армину о том, как тот поддерживал Эрена, спасшего Райнеру жизнь своим промедлением. Как говорил, что это человечность. А потом сожрал его. Сожрал, чтобы выжить. — Мне нет прощения, — цедит Армин, пытаясь глядеть в глаза Райнера, — я убил тебя. Жестоко убил. — Нет прощения, — соглашается Райнер, — потому что я хотел жить. Я не верил, что у меня получится жить с этим грузом. Но я хотел жить, а вы мою жизнь отобрали, выбора мне не оставили. Райнеру оставалось каких-то восемь лет. Он был юн, слишком юн, чтобы эти восемь лет были для него ерундой. Это половина прожитого. Половина, которую у него отняли. — Я заслужил это. Как приговор самому себе. Слова Райнера тихие, но в тишине песков Армину кажется, будто это грохот. — Нет..! — Армин намерен отрицать, но под леденящим взглядом Райнера замирает. — Заслужил. Мне следует принять расплату за совершённые грехи и умереть достойно. Только вот Пути меня не отпускают. Огромное древо мерцает за спиной Райнера, когда он подходит к Армину. Его фигура огромная — плечи закрывают свет, — но лицо всё такое же мутное, неясное. Армин не может никак разглядеть знакомых черт, видит лишь пелену, и это пугает. — Я мёртв, — напоминает Райнер, и жуткая констатация подводит черту, — а ты пока нет. Я здесь, чтобы напомнить, какая цена была уплачена за твоё будущее. Какой маховик ненависти раскрутил я, и какой раскручиваешь ты, Армин. Ненавистью и местью полягут все, кто был тебе дорог: кого-то убьёшь ты сам, а кто-то погибнет верша месть за тебя. Я показывал тебе, как умирали те, кто был дорог мне. Неужели этого мало? Армин пытается хоть за что-то зацепиться взглядом, но перед ним разлагающийся труп, и тело боится, как тогда, когда он был маленьким и слабым. Словно ему снова десять, а за стеной — Колосс. Сила, которой Армин не в силах что-то противопоставить. Она пугающа, не поддаётся рационализации, и это — хуже всего. — Ты не показывал, — оправдывается, — Я не видел твоих воспоминаний, это первое. — Видел ты всё. Забыть пытаешься? — усмехается Райнер, и в усмешке его могильный холод. — Нет, это были лишь сны ..! — то ли себе, то ли мертвецу восклицает Армин, а сам осознает. Не выдумал он. Не приснилось и не показалось. Смерть Марселя, от которой на языке вкус пепла; горящие глаза Эрена, как последняя надежда и смерть в одном лице; неуверенный вопрос Бертольда о том, когда они попробуют ещё раз. И это странное единение, что казалось, связывало их с Эреном даже сквозь мили — это все не его было, а Райнера. Армину хотелось думать, что это всё — выдумки его воспалённого сознания. Но нет. Не сон. Со вздохом Армин отшатывается, пытаясь удержаться на ногах. — Я хотел думать, что я прав, — продолжал Райнер, — Человеку нелегко признавать, что он злодей. Но на своём пути я оказался злодеем. Воин — это убийца. Солдат — это убийца. А Бронированный совсем не защитник. Бронированный — это угроза. И я стал угрозой, которую вы лишь пытались уничтожить. Оправдывает. Он оправдывает Эрена. — Он не хотел участвовать в твоём убийстве, — собственные слова такие жалкие, что Райнер их не услышит. Но он смотрит внимательно, и Армин продолжает, — Я не знаю, как он это пережил, но я думаю, что Эрен ненавидит меня за твою смерть. А это значит, что и себя он ненавидит еще больше. Он всегда был таким. Себе он прощал еще меньше, чем другим. Райнер горько усмехается. — Он был в своём праве выбрать разведчиков. Предавать, знаешь ли, больнее. Но, должен сказать, из тебя никакущий Бронированный, — цедит Райнер. Слова, что должны быть как плевок, вызывают у Армина печальную улыбку. — Твоя правда. Я должен был стать щитом, а щит из меня никакой. Они спасали мою жизнь, а не о правильном кандидате думали. Мне следовало принять это раньше и стать тем, кем требовалось... — Ради полезности тебе хочется стать монстром? — выплёвывает Райнер, — Пожалуйста. Но я думал, что ты другой человек. Армин не находит ответа. — Я... — Ты не потерялся там, где пытался отринуть свою человечность? Не спрятался ли за ширмой слов о мужестве отказаться от всего, что дорого, чтобы изменить мир? Думал, что можешь отказаться даже от собственной человечности? А не кажется ли тебе, что покрывая свои руки кровью, ты однажды провоняешь ей так, что больше не смоешь никогда этот отвратительный запах ни с рук, ни с холёной благой цели? Каждый вопрос словно нож под рёбра — печёт, болит, но не убивает. И вдруг голос в разуме напоминает давно сказанные слова. Ты уже горишь, разве ты не видишь это? И ненависть к себе, оплавляя кости, скребётся всё глубже в нутро. Это больнее, чем нож, потому что ни одна физическая боль не может быть страшнее осознания, что разлагается сама твоя личность. Знай, ты совсем не тот, за кого себя выдаёшь. Знай это, и прими. Иначе тебя ждут страдания, но не смерть. Армин думал, что спасти никого не сможет, но верил, что сможет дать надежду. Только всякий раз, когда сомнение начинало точить его разум, он забивал свою голову сотней других мыслей, он всё делал, чтобы сомнение задохнулось в этом мыслительном потоке. Но оно всегда было. Как бы Армин его не душил. Рационализацией нельзя обратить убийство. Смерть — совершённый факт. Оборванная жизнь отнята навсегда. Армин позволил себе вершить судьбы, словно был лучше других. Думал, что сможет отринуть человечность. Он её отринул вместе с куском своей души. — Я знаю, как больно осознавать, что ты — плохой человек, — севшим голосом сообщил Райнер, — это горько, страшно, ведь что-то внутри ломается, и, кажется, что навсегда. Но правда всегда была перед глазами, и пока ты её не признаешь, она будет становиться лишь больше и страшнее. И однажды она станет настолько великой и ужасающей, что ты уже не сможешь её принять. — Ты... нет. Ты хороший человек, Райнер. Это сложно, — голос Армина дрожал, — сложно признать, что совершённое — грех, а никакая не "надежда", и уж тем более не "спасение". Страшно, потому что за этим осознанием вина, которая, кажется, сломает не только тебя, но и всё, что там, впереди. А там Ад. — Это не отменяет ничего из моих грехов, — леденящим голосом констатирует Райнер. Он поднимает руки, и Армин видит, как с них кровь капает. Он протягивает свою — такую же кровавую, мерзкую руку, — и не даёт Райнеру сложить руки в мольбе. — Знаешь, я ненавидел тебя, когда узнал, что это ты отобрал у нас стену Марию. Мне хотелось и рыдать, и разорвать тебя на куски, даже если я знал, что не смогу тебя даже коснуться. Микаса мне тогда сказала, что ты хороший человек. Райнер рассмеялся. — Я тоже тогда не поверил. Разозлился даже. Но она рассказала мне, что однажды от отчаяния и вины ты решишь застрелиться. Что тебе будет так плохо, что не захочется дальше жить. Я тогда сказал ей, что это никогда не искупит твои грехи, но знаешь, — Армин взял Райнера за руку и пожал её, — мне стало стыдно за свой гнев. А потом я попытался понять вас, и мне стало стыдно вдвойне. Вы были детьми по ту сторону океана, там, где учат ненавидеть с рождения. На ваши плечи взвалили ответственность, с которой не каждый взрослый справился бы. На то и был расчёт. Взрослый, увидав то, что происходит в стенах, мог бы примкнуть к островитянам, и так рисковать не желали. Вас готовили для этой участи с рождения. Изощрённая пытка — принимать эту участь. — Участь быть съеденным. — Участь быть съеденным, — повторил Армин, — чтобы теперь, после смерти, пережить свою боль ещё раз и, ко всему прочему, напомнить мне, что я стал таким же или даже хуже. Стал монстром. Внутри была такая пустота, словно из Армина вытащили всё, что в нём было живого. Мёртвый взгляд Райнера был тому подтверждением. — Ты никогда не был монстром, — признался Райнер, — Ты пытался им стать. Не становись. Сомнения грызли, и как бы Армину не хотелось сказать "да, ты прав", он не мог даже открыть рот. Отказываясь от совершённого, Армину казалось, что он отказывается от самого себя. — Я пытался стать монстром, и я убивал, ты сам знаешь, как много. Я перестал думать об этом, считать перестал. Но это всё ради существования Парадиза. Я не могу отступить, когда на кону судьба острова и моих близких. И пускай это не я, но ради того, чтобы что-то изменить, мне нужно отбросить человечность. — Война ради существования Парадиза? — переспросил Райнер, — Тогда почему ты сейчас на другом конце планеты, Армин? Армин замер. У него не было ответа, и, кажется, не будет. Он мог бы сказать, что это для защиты от Хидзуру, для поддержки угнетённых колоний, но... но как он мог это сказать, когда за собой они оставили выжженную пустошь? Даже Карфаген, который оттягивал на себя внимание Марли в самый опасный момент... И Саид. Мёртвый теперь Саид. Жалел ли он, что не увидит победы своего народа? Да и можно ли говорить, что финикийцы победили, когда их восстание принесло лишь разруху и смерти. Ну и свободу, если она после всего этого имеет значение. От империи Марли нынче мало чего осталось. — Но... но вся эта война. Неужели всё это было зря? Неужели мой друг, Саид, умер зря? Неужели финикийцы должны были терпеть гнёт Марли и дальше? Неужели его смерть была бессмысленной?.. Райнер молчал. В его глазах читалось странное сочувствие. Это было покровительственное чувство, такое, какое испытывают старцы, когда видят ошибки юнцов. — Саид хотел свободы своему народу. Он хотел отомстить за мать, которая боролась за свободу, и умерла... — прошептал Армин, и в сказанном слышал лишь оправдание. — Он умер, чтобы отомстить. А ты убиваешь, чтобы отомстить за него. Так, выходит? Армин не нашёл ответа. — Я должен стать монстром, чтобы сражаться с монстрами. Это — та причина, по которой меня решили сделать шифтером, — голос дрожит. — Славная причина для моей смерти. Я надеялся, что это для того, чтобы ты жил. Чтобы у Парадиза был шанс, — Райнер не договорил. — Но какой шанс, если я... если... Неужели твоя смерть была зря? — Армин сглотнул, потому что в горле резко стало сухо, — Неужели я сам был... зря? Райнер отвернулся. — Я этого не знаю. С этими словами все, кажется, оборвалось внутри. Там не было пусто. Там, внутри, всё замерло в ожидании приговора, а теперь заныло с новой силой. Райнер не назвал его, но Армин сам себе его составит. Он и обвинение напишет, и всю ненависть его жертв и причастных туда добавит, и себе сам всё это зачитывать каждую ночь будет. Ему все убийства за всю жизнь не отмолить, потому он должен принять за это ответственность. Как судья и палач в одном лице. Когда он висел в марлийском подвале на цепях, прикованных к замшелому потолку, и слушал мерзкие насмешки в свой адрес, то думал, как эти толстые самодовольные генералы будут вопить, когда титаны будут рвать их на части. Ему становилось легче, когда он так думал. Признаться в этом он не сможет никогда. Слишком позорный это был секрет. Это было то, как он коротал свои дни в затхлой камере, пока боль от регенерации не давала уснуть. Его мучители думали, как заставить его бояться боли, а он в ответ думал, как принесёт боль им. Совершенно не тот светлый Армин, которым его видели другие. Тот Армин умер в плену. Уже тогда они с Райнером не отличались. Уже тогда он был убийцей. Только тогда он думал о том, как принесет страдания мучителям, а теперь ему самому себе следует наказание выписать. И прокручивать в голове, как он смаковал мысли о страданиях его мучителей. Это будет честно. Хотя бы он будет справедлив в этом несправедливом мире. Армин отшатывается, не пытаясь контролировать своё бренное тело, и почти падает на колени, когда Райнер хватает его за локоть и заставляет стоять. — Тонешь, — констатирует он, — тонешь в этой ненависти к себе. Армин открывает рот, но слова никак не собираются выходить из его глотки. — А как... как не тонуть? — спрашивает он, хватается за последнюю надежду откинуть это чувство вместе с руками Райнера. Пальцы сжимают холодные руки, белеют от усилия. В глазах Армина мольба. Он бы всё отдал за ответ, потому что знает — без него не прожить. Без него надо силы найти титанические, чтобы каждый день собирать себя по кусочкам, сшивать белыми нитями, и надеяться, что до вечера не развалится. Отчаяние Армина можно потрогать, оно повсюду, как патока, растеклось. Прикоснись — и тебя утащит, на самое дно, где солнца веками не видели. Но Райнер мёртв. Он больше не чувствует. Райнер отпускает его, и Армин падает на колени. — Я сам не знаю.