Saudade

На бесконечном множестве граней расстилаются встречи длиною в жизнь. Стёртые в пыль, заточённые в две холодные ладони, расписанные линиями вдоль кожи. И только одна параллельная прямая, до которой не дотронуться, пока не сломаешь себя пополам.

      Ацуши шуршал бумажными пакетами, которые занимали руки.       Поход к Люси, пусть и являлся скорее вынужденным, оставил неизгладимые хорошие впечатления. У девушки был небольшой, но несомненно уютный дом: Ацуши и не заметил, как быстро пролетело время, пока они вдвоем сидели на кухне, обсуждая накопившиеся вещи. Она, конечно, тоже не спешила расставаться, и это нисколько не являлось удивительным — спустя несколько часов Ацуши понял, насколько сильно девушка скучала по приятной компании.       Люси была щедра. Выпроводить гостя без подарков на дорогу она не могла — отложила множество сладостей, варенья и выпечки, упаковывая всё под еле заметное ворчание и засосывая ему в руки придачей к уже имеющимся гостинцам. Ацуши казалось, что на выдохе он расслышал что-то из разряда: «умрёт с голоду, если не дам», и поэтому натянул на лицо еле заметную улыбку. И правда, Люси безумно напоминала Куникиду — особенно когда злилась. Об этом он ей, конечно, не сказал.       Много о печальном привидении, которое одним своим присутствием сумело заковать дом в толстый слой печали и холода, Ацуши узнать не смог. Оказалось, однако, что таким отчужденным и одиноким он был отнюдь не из-за собственной смерти. Скорее выбирал оставить о себе как можно меньше воспоминаний, чтобы такой прогнившей памятью не вгрызаться в чужие головы, и выбрал делать это долгими, невыносимыми годами. Словно натянутая струнка, заевшая клавиша на излюбленном рояле — медленно рвался, держал внутри себя каждый лишний вздох, пытаясь с плотно сжатыми зубами унести непосильный груз. А затем разорвался. Сломался, не издав ни единого звука.       Ацуши его не понимал. От одной лишь мысли, что кто-то захочет нарочно отдалиться от всех близких людей, запирая свои душу и сердце в толстый непробиваемый кокон, становилось больно. Тошно почти. Он бы никогда так не смог. Затрещал бы по швам. Разломался бы, как тонкая тростинка, которую погнули без особой нежности и выбросили в грязь, придавив ногой в холодной луже. Нечто подобное он даже не мог себе представить — и чем непонятнее становились его чувства, тем сильнее подогревался интерес. Что же могло сподвигнуть человека на столь тяжкие муки?       Когда пришло время уходить, Ацуши попросил себя не провожать.       — Ну, — Люси широко улыбнулась. На её зубах сверкнули едва заметные брекеты. — Ты, если что, всегда заходи в свободное время. Мы будем рады тебя видеть.       — Хорошо.       Девушка кивнула, крепко хватаясь за поводок, и попрощалась. Они с Энни ушли в сторону ручья — совсем скоро их силуэты перестали виднеться вдали, и лишь тогда Ацуши, тихо вздохнув, направился к дому.       Предстоял тяжёлый день.

***

      По прибытии домой Ацуши не встретил ни привычного холода, ни странно утягивающей в неизвестность темноты, которая обволакивала каждый уголок. Если быть точнее — он встретил абсолютное ничего. Невесомую тишину, которая пронизывала до костей, и огромную деревянную дверь, плотно закрытую на замок.       — Он издевается, что ли? — тихо ругается Ацуши, дергая за ручку. Та, будто залитая клеем, даже не двигается вниз. Он раздраженно выдыхает, опуская бумажные пакеты на крыльцо, и хватается обеими руками, чтобы потянуть на себя. Несмотря на громкий скрип, который издаёт дверь, замок всё равно не поддаётся.       То самое «абсолютное ничего» встречает его всё такой же наглой и негостеприимной тишиной.       — Послушай, это действительно не смешно! — Ацуши стучит кулаком по деревянной поверхности. Ладони — красные, почти потертые на сгибах пальцев от приложенной ранее силы. — Открывай двери, я знаю, что ты там!       В ответ на его недовольство по ту сторону раздаётся лишь едва слышное шуршание. Ацуши чувствует, что уловил чужое присутствие, и поэтому опускает брови, продолжая стучаться. Быть может, у мертвого еще не похоронена совесть, и он сжалится над ним. Как бы не так.       — Впусти меня, — почти умоляюще произносит он. — Это и мой дом тоже, мне же нужно где-то спать!       — Можешь поспать в сарае, — непреклонный голос внезапно отвечает, постепенно растворяясь в пространстве. — Там всё равно не осталось важных вещей. Места для тебя будет предостаточно.       — Ещё чего, — недовольно отвечает Ацуши. — Я тебе не садовый инструмент, чтобы в сарае спать, — добавляет он. — Открывай, сейчас же!       — Мне вообще, если честно, всё равно, кто ты такой, — сухо говорит привидение. — Собирай остатки своих вещей со двора и уезжай, пока ноги целы.       Ацуши опустил брови, раздраженно поджав губы.       Его белые ресницы внезапно вздрогнули от неверия:       — Ты самое отвратительное, грубое, невоспитанное привидение из всех, которых я только встречал! Даже пятилетние дети воспитаннее тебя!       — В таком случае, мы произвели друг на друга неизгладимое впечатление, — призрак усмехнулся, показательно щёлкнув очередным оборотом ключа. — Ты тоже — самый невыносимый человек из всех, что я когда-либо видел.       — Ну и прекрасно!       — Замечательно.       Ацуши замолчал.       Вокруг повисло лишь довольное и звонкое пение цикад, приветствующих наступающую на улице жару.       Ацуши пораженно вздохнул, поднимая взгляд на козырёк: покрытые мхом доски укрывали от опаляющего солнца, а в воздухе еще витала сырость от недавно прошедшего дождя.       Сдаваться совершенно не хотелось.       — Я могу представить, что ты чувствуешь, — начал Ацуши, неловко проводя ладонью вдоль дверной ручки. — И я бы чувствовал себя так же, будь я на твоём месте!       Неловкое шуршание лишь усилилось:       — О, продолжай говорить сентиментальные глупости. Они хорошо работают на мертвецов и помогают им раскрыть свои души первому встречному.       — Правда?       — Нет, — грубо отрезало привидение. — Ты идиот?       — Ты можешь хоть на секунду перестать быть таким неподступным?! — Ацуши недовольно пнул запертую дверь. — Я всего лишь пытаюсь тебя понять!       — Я просил тебя о понимании? — едко усмехнулся незнакомец. — Ты и себя-то понять не можешь. Думаешь, я не вижу? Приехал сюда в поиске каких-то ответов, пытаешься заткнуть дыру внутри себя, принимаешь на сердце любой знак внимания от абсолютно посторонних людей. Ты ещё более заблудшая душа, чем я. Не влезай ко мне в голову.       Ацуши сдавленно выдохнул, приоткрывая рот от удивления. Слова призрака расползлись по сердцу невыносимой болью — и он даже понять не мог, почему выслушивать подобные замечания было настолько обидно. Был ли он на самом деле столь простым и прозрачным? Просто жалостливым и потерянным человеком без цели, безуспешно бродящим по заброшенной дороге, ведущей в никуда? Даже если так — разве у кого-то было право судить его за то, что он взялся за первый попавшийся ориентир?       Его ладонь медленно превратилась в сжатый кулак.       — Да разве такой упрямый баран вроде тебя когда-либо попросит о понимании?! — Ацуши недовольно ударил по поверхности, прижимаясь лбом к двери. — Ты его не просишь, потому что торчишь в своем унынии и одиночестве, думая, что со всем справишься сам. Ты настолько погряз в своей гордыне, что даже после смерти руку помощи не примешь?! У тебя есть хоть всё время на этой планете, чтобы играть в недотрогу, Рюноске, но мы оба знаем, кто и чего хочет на самом деле, поэтому заканчивай этот идиотский спектакль и открывай двери!       Вокруг снова повисла резкая, тяжёлая тишина.       Дазай когда-то говорил, что подобная смена обстановки сигнализирует о надвигающейся буре — прямо как уходящие с причала волны, что стараются оповестить о последующем наводнении, способным утянуть на морское дно. Из-за этого воспоминания Ацуши заметно напрягся, глубоко вздохнув, и сделал пару шагов назад, остановившись лишь тогда, когда гнилая ступенька позади надломилась с отчетливым треском дерева.       Рюноске — красивое имя. Говорящее будто. Переплетением драконьей чешуи и благородства сочетает безгранично-вечное, приковывает к кругу сансары кривым росчерком «поневоле». Опечатывает тяжёлой ношой, которую не каждому дано выдержать.       Рюноске — это имя невообразимой печали. От неё на голове хочется вырывать волосы с корнем, заполняя седыми клочьями зияющую где-то под рёбрами дыру. Ацуши никогда не испытывал такой боли, которую подарил ему незнакомец с глазами непроглядной тьмы и именем невольного дракона.       Рюноске — слетает с языка какой-то горечью. Неприятной гарью на кончике, кровавой язвой под нёбом, словно имя сродни проклятию, которое люди так отчаянно боятся привязать к себе. Никто его даже не зовёт, никто не приходит. Это страшнее, чем просто умереть. Быть попросту забытым.       Ацуши хочет, чтобы Рюноске кто-то запомнил. Даже если это будет только он.       Всё-таки, теперь это и его дом тоже.       — Откуда, — дверь резко распахнулась, и бледное озадаченное лицо, словно растворяющееся в темноте, нахмурилось, враждебно уставившись на Ацуши, — ты знаешь моё имя?       Ацуши нервно сглотнул. К этому разговору он совершенно не успел подготовиться.       — Э-это… — он неловко отвел взгляд в сторону. Пустые черные глаза напротив сверлили его насквозь, выжидая вразумительный ответ. Словно иголочками впивались куда-то глубоко под кожу, ковыряя каждую вену и грозясь вырвать их наружу. — Послушай, тут такое дело…       — Я спросил, — Рюноске медленно приблизился к растерянному лицу Ацуши, кончиками пальцев обхватывая воротник чужой одежды. Ацуши задержал дыхание. Отчего-то касания призрака казались одновременно невесомыми и тяжелыми, будто в одной сжатой ладони содержалась скрытая годами сила. — Откуда ты знаешь моё имя?       Рюноске говорил с расстановкой, смотрел точно в цель — будто успел сквозь стеклянно-напуганную радужку изучить каждый потерянный уголок его души. Взгляд у него действительно был безумно пронзительным, в какой-то степени даже… завораживающим. Ацуши казалось, что он снова в нём тонет.       — Люси, — неуверенно ответил он. — Рассказала.       Привидение на секунду смягчило взгляд: едва уловимо приподняло редкие брови, чуть ослабляя хватку и удивлённо распахивая глаза. Ацуши казалось, что внутри неприглядной тьмы проскользнул крохотный огонёк надежды или чего-то похожего на… светлую тоску? Печаль, смешанную с воспоминаниями о чём-то тёплом и невозвратном? Ацуши не мог понять, чем конкретно являлось это чувство, но он точно знал, что это было чем-то важным для Рюноске.       — Понятно, — коротко ответил он, резко отпуская воротник и оборачиваясь спиной. — Конечно, кто бы мог сомневаться, что девчонка с длинным носом и шумной собакой всё тебе разболтает.       Ацуши непонимающе хлопал ресницами. Дверь в дом осталась словно приглашающе распахнутой — шаги Рюноске удалялись куда-то вглубь темного коридора, из-за чего Ацуши поспешил схватить бумажные пакеты с продуктами и забежать внутрь, пока входная дверь снова не захлопнулась перед носом. Спать в сарае сегодня ему действительно не хотелось.       — Эй, — Ацуши крикнул вслед. — Ты почему так говоришь? Вы разве не друзья?       Исчезнувший перед этим Рюноске вмиг появился за чужой спиной невесомой дымкой:       — А тебя разве не учили не совать нос не в свои дела?       От вкрадчивого голоса над ухом Ацуши внезапно пробило дрожью, а с губ сорвался короткий, но отчетливый вскрик: мешочек с яблоками с грохотом повалился на деревянный пол, когда Ацуши неосознанно ослабил хватку.       — Ты совсем?! Хочешь, чтобы я от сердечного приступа умер?!       — Расслабься, — Рюноске довольно усмехнулся. — Последнее, чего я хочу, это чтобы ты умер здесь. Ты и так достаточно надоедливый в виде человека, боюсь представить, что случится, если ненароком окажешься по ту сторону и застрянешь где-то посередине.       — Это крайне противоречит всему, что ты делаешь, — Ацуши недовольно фыркнул, опускаясь на пол. Тонкие пальцы в темноте старательно нащупывали затерявшиеся фрукты. — Зачем ты меня пугал?       — Захотелось, — Рюноске пожал плечами, растворяясь в воздухе. Ацуши заинтересованным взглядом выискивает след серой дымки, которая появляется вновь где-то спереди, летая в пространстве. — Обычно простофилям вроде тебя хватает одного-двух испугов, чтобы собрать вещи и съехать отсюда. В этот раз мне не повезло. Нужно отдать тебе должное: ты тот ещё крепкий орешек.       — Я отсюда не съеду, — твёрдо проговорил Ацуши.       — Какое совпадение, — ответило привидение. — Я тоже отсюда не съеду.       Ацуши раздраженно выдохнул. Его, вообще-то, никто и не заставлял!       — Значит, будем соседями, Рюноске.       Призрак выдержал небольшую паузу, недоверчиво оглядывая чужое лицо. Будто бы искал какой-то подвох, спрятанный за попыткой натянуто улыбнуться. Только подвоха не было — и это напрягало сильнее. Так, что недоверие натянуто спирало окружающий холодный воздух.       — Для тебя — Акутагава, — едко бросил он. — И больше ничего обо мне не расспрашивай.       Ацуши оскорбленно нахмурился:       — И не собираюсь. Больно надо.       Рюноске больше ничего не ответил. Его бледное лицо растворилось вместе с прохладой, охватившей дом, — Ацуши не видел, как он исчез, но почувствовал, как груз чужого взгляда ощутимо спал с его плеч.       Его ожидала всё такая же неуютная тишина. В этой тишине не было ничего нового — Ацуши к ней уже привык слишком сильно, чтобы замечать, как она старается сожрать его заживо, вгрызаясь острыми клыками вглубь кожи. Но отчего-то в этот раз молчать, сглатывая застрявший в горле ком, впервые было так неприятно.       Акутагава Рюноске, значит? Что ж, с этим можно работать.

***

      — И когда это всё началось?       На голос Ацуши не обернулся.       Он стоял у раковины, чувствуя на спине всё тот же уже весьма знакомый и отличимый взгляд черных глаз, и промывал небольшую стеклянную миску под струей холодной воды. Посуды в доме было и правда достаточно много. Исследуя запертые полки на кухне под недовольное призрачное ворчание, Ацуши нашёл несколько фужеров, хрустальных бокалов, забытые керамические тарелки с ярко-голубыми узорами и… огромный слой неподъемной и неприкасаемой пыли, идущей в комплекте с домом. Подобная находка его вовсе не удивила — на недовольное «положи на место» за спиной Ацуши и вовсе не обращал внимания.       От обиды на нового соседа, всё-таки, он всё ещё не отошёл.       Впрочем, стоило отметить, что это был единственный на его памяти раз, когда привидение само решило завести с ним диалог не на повышенных тонах и, кажется, даже совсем не враждебно, что заставляло в недоумении сводить брови вместе. В голосе Рюноске — искренний интерес, смешанный с долей непонятного Ацуши скептицизма.       — Ты это о чём? — спросил Ацуши, протирая стеклянную поверхность. — Конкретику, пожалуйста.       — Ты знаешь, о чём я говорю, — упрямился Рюноске. — Как давно?       — Кажется, кто-то мне говорил «не расспрашивать», — безразлично ответил Ацуши. Тонкие пальцы лёгким движением обхватили бумажное полотенце, им же утирая оставшуюся влагу. — Спасибо за посуду потом скажешь.       — Я из неё не ем, — сказал призрак. Звучало это беззлобно, скорее походило на очевидный факт, из-за которого Ацуши захотелось закатить глаза. — И спрашиваю я лично у тебя, а не у кого попало, если ты до сих пор не можешь почувствовать разницу.       Ацуши поставил миску на стол, после чего принялся наполнять её принесенными ранее фруктами и ягодами. Яблоки из чужого сада, виноград, немного малины и даже крыжовник — всё это он съел бы прямо из пакета в один присест, но голову и руки нужно было чем-то занять. Особенно под гнётом чужих глаз.       — Грубиян, — спокойно отметил Ацуши. Обратив внимание на непонимающее бледное лицо напротив, он устало выдохнул: — Осудишь меня? Сам же прямо перед носом дверьми хлопаешь. Неудивительно, что я пошёл к первому встречному человеку, который мог хоть немного прояснить ситуацию.       Акутагава беззаботно витал в воздухе, оглядывая кухонную столешницу. Ацуши постарался на славу — толстый слой пыли и грязи будто бы стерся в небытие, оставляя за собой лишь гладкую поверхность, на которой бережно расстилалась аккуратная белая скатерть. Его тело осторожно переметнулось вверх, призрачной дымкой оседая над чужими плечами, и Ацуши вновь заметно вздрогнул от накатившего по спине холода.       — Ты невыносимо упрямый, знаешь? — он раздражённо отходит в сторону и делает петлю вокруг заставленного гостинцами стола. — Тебе уже говорили это раньше?       — Возможно, — Рюноске ответил, продолжая следовать за соседом. Ацуши только сильнее цокнул, гремя отложенной в сторону посудой. — А тебе говорили, что ты надоедливый?       — Не твоего ума дело, — Ацуши обиженно нахмурился. Крохотный вздёрнутый нос покрылся заметными морщинками, а глаза сверкнули чем-то… неясным. По крайней мере, для Акутагавы. — Может и говорили. Может много кто. Тебе-то какая разница?       — Да, в общем-то, никакой, — привидение рассеянно пожало плечами. — Признаться честно, мне просто стало интересно. Я впервые встречаю такого непрошибаемого идиота, который по собственной воле выбирает жить в одном доме с привидением, — Рюноске довольно усмехнулся, заметив, как сосед оскорбленно приоткрыл рот. Было в нём что-то чарующе глупое, заставляющее впритык разглядывать. — Может, передумаешь всё-таки?       — Ещё чего, — недовольно буркнул Ацуши, поспешив вгрызться зубами в первое попавшееся в миске яблоко. Лучше так, чем от подступающего раздражения стучать кулаком по столу. — Я последние кровные на него потратил. Мне денег не хватит даже на билет до Йокогамы, я уже не говорю о том, что такого позора не перенесу!       — Какие же у живых людей глупые проблемы, — насмешливо ответил Акутагава. — Серьёзно, как ты вообще добрался сюда? Неряшливое, бедное создание.       — Не говори со мной как с ребёнком, — Ацуши снова нахмурился. — И так, словно сам никогда не был живым человеком и ошибок не делал. Не тебе, вообще-то, надо мной насмехаться. Это ты здесь застрял, поэтому не стоит меня отчитывать.       Правда колется. Неприятно колется — даже слишком.       Рюноске заметно скосил бледное лицо, почувствовав неприятный удар где-то с левой стороны. Удивительно даже — Ацуши почувствовал его тоже, и сразу же неловко стушевался, отводя взгляд в сторону. О своей вредной привычке говорить на эмоциях он давно был осведомлён, и она не один раз доставляла ему много излишних проблем, но контролировать себя в моменты наступающей минутной слабости было действительно трудно. Несмотря на то, что окружающие люди всегда говорили ему, что за себя нужно уметь постоять, Ацуши не искренне не хотел опускаться до грубостей. И неважно даже, что он твердым лбом отстаивал личные интересы. Если его слова разрушали кого-то изнутри сильнее, чем его молчание, он бы предпочёл не говорить никогда.       Тихо вздохнув, Ацуши медленно поднял голову:       — Извини, — он поспешил проглотить пережеванный кусочек яблока, пока тот нервным комком не застрял в горле, и виновато улыбнулся. — Я не это имел в виду. Вернее… Ну, — его нога волнительно задрожала, притаптывая пол. — Вернее, я это имел в виду, но мне не стоило говорить это так… Так…       — Грубо? — приведение с интересом выгнуло бровь, скрестив полупрозрачные руки на груди. — О, не переживай. За всю свою отвратительную жизнь я слышал вещи и похуже.       Ацуши непонимающе нахмурил брови. Что может быть хуже, чем застрять на перепутии жизни и смерти и выслушивать грубые напоминания об этом? Впрочем, задаваться подобным вопросом вслух у него духу не хватило. По крайней мере, не сейчас.       — Мне просто показалось, что ты обиделся, вот я и…       — Ерунда, — Акутагава отрезал, отмахнувшись ладонью. — Обыкновенный обмен любезностями. Говорю же — слышал и хуже. Ты пока что не дотягиваешь.       — У меня, вообще-то, не было цели с тобой собачиться. Если ты забыл — это ты первый на меня напал. Я со всем уважением стараюсь быть дружелюбным и выдерживать здоровую дистанцию, — Ацуши ответил, делая крохотный шаг в сторону, когда привидение незаметно подкралось поближе, вплотную оглядывая округлое лицо. Его поясница вплотную прижалась к пыльной столешнице позади, заставляя чуть выгнуться в спине. — Не так близко, пожалуйста.       — Смущаешься?       — Волнуюсь за свою безопасность, — нервно посмеялся юноша. Смущение — последнее, что он хотел бы испытывать в данной ситуации. Это упрямое привидение вселяло безумно мало доверия, не говоря уж о его дурном нраве, которое по ощущениям сочилось из каждой трещинки в доме. — Ты, всё-таки, грозился оторвать мои ноги.       Рюноске задумчиво хмыкнул, осторожным касанием ухватывая Ацуши за подбородок. Пальцы — призрачные, холодные — как и всегда вызывали по телу неприятную дрожь, заставляя удивлённо моргнуть от неожиданности. Большие глаза почти сразу же зажмурились, а пушистые белые ресницы сомкнулись вместе, чуть подрагивая и ощущая едва заметное дыхание на коже. Как будто лёгкий сквозняк — такой же неуловимый, несуществующий почти, касается мягкой поверхности, и тут же рассыпается где-то в пространстве. Одновременно здесь и где-то далеко.       — Знаешь, — Акутагава протянул, приподнимая его лицо, — у меня появилась другая идея. Ты мне поможешь.       — П-помогу? — непонимающе переспросил Ацуши, с опаской приоткрывая глаза. Его светлая радужка, казалось, почти сразу же утонула в чёрной бездне напротив, и снова увидела отголоски едва тлеющей внутри надежды. Что это было за чувство? Чарующее, далёкое. Ацуши напряжённо выдохнул. — Ты о чём?       — Я позволю тебе здесь остаться и никак не буду препятствовать твоей жизни в моём доме, но при одном условии, — Рюноске загадочно улыбнулся, и Ацуши только сильнее напрягся, стараясь увести глаза в сторону. — Смотри на меня.       Его призрачные касания в легкой, но требовательной манере повернули чужой подбородок, заставляя Ацуши нервно сглотнуть и закрепить свой взгляд на бледных расплывчатых очертаниях. Лицо у Рюноске действительно было невероятно красивым — пусть и искажалось в непонятной туманной пелене, проясняясь еле-еле лишь тогда, когда он сильнее напрягал глаза. Крохотная родинка под левым глазом, похожая на неряшливую каплю росы, болезненные круги под глазами и острые скулы, — Ацуши почти поймал себя на мысли, что хотелось кончиками пальцев прикоснуться, едва уловимо провести вдоль бледной кожи, но только резко выдохнул, когда Акутагава наклонился ближе. Ацуши для него — как крохотный зверёк. Интересный. С ним поиграться можно. Потрогать. Словно это не Рюноске — нечто эфемерное, за гранью человеческого понимания, а он. С живым сердцем, которое всё ещё бьётся.       — Ты ведь у нас что-то вроде медиума, а? — спросил Акутагава, всё так же внимательно осматривая чужое напряженное лицо. Ацуши неуверенно кивнул. Наверное, можно и так сказать. — Поможешь мне вернуть сестру, а я тебе взамен разрешу оставить дом.       Ацуши чуть нахмурил брови, пытаясь сделать новый вздох. У Акутагавы хватка была не самой приятной, несмотря на то, что неизменно призрачной — ни голову не отвернуть, ни кисть от себя не оторвать. Если бы он знал, что в доме действительно окажется настолько вредное привидение, он бы, наверное, ни за что сюда не въехал. Или въехал бы, а потом годами демонстрировал своё идеально выточенное умение игнорировать тени в уголках глаз. Что-то ему, правда, подсказывало, что Акутагава рано или поздно догадался бы сам — с его бесконечной манерой подкрадываться со спины Ацуши бы не выдержал и точно себя выдал.       Думать об этом, однако, было уже поздно: выразительные глаза выжидали ответ, и Ацуши больше не мог продолжать молчать. Хотелось нервно смеяться. Ударить себя чем-то тяжёлым по голове, ладонями выбить засевшую глубоко дурь, обжигая бледную кожу. Вернуться в детство, в котором его никто бы не спросил, что с ним не так. Там ему, как и всегда, никто бы просто не поверил. Если бы Ацуши продолжил делать вид, что совершенно ничего не замечает, оно бы, возможно, ушло самостоятельно. Оставило ему шанс на подобие нормальной жизни, от которой смертью и чужой скорбью даже близко не разит. Где-то в такой же неприметной деревне, где не приходилось бы на сердце перенимать чужую тоску, перекликаясь с призрачными гранями. Где не приходилось бы убегать, как убежал от любящих людей в западном, таком родном, но безжалостно чужом портовом городе.       Ацуши неловко поджал пересохшие губы, продолжая заглядывать в бездонную тьму на почти потухшей безжизненной радужке. Там ещё было крохотное «что-то» — огонёк надежды, похожий на едва заметную звёздочку на небесном полотне, спрятанную за толщей одиночества. Он понял тогда: Рюноске в Ацуши вцепился не со зла, а от отчаяния. Как в дырявый спасательный круг.       — Хорошо… хорошо, — Ацуши тихо выдохнул, смыкая тяжёлые веки. Его руки неуверенно упирались в столешницу за спиной, ногтями нервно царапая поверхность. — Я помогу.       — Хорошо… — повторил Рюноске, словно выдыхая следом. Словно он умел дышать. Ацуши показалось, как будто небьющееся сердце издало облегчённый вой перед тем, как затихнуть вновь, оставляя напряжение, витавшее в воздухе, постепенно растворяться в пыль. — Извини.       Извинения прозвучали запоздало — Ацуши даже не успел понять, что произошло, когда призрак неловко отстранился, сбрасывая с посиневших губ едва слышное слово. Такое скомканное, почти перегрызшее гортань, как будто Рюноске его посмертно спрятал где-то под нёбом, а сейчас оно вырвалось наружу, пусть и маленьким осколком, являющимся лишь крохотной долью от всего, что он однажды проглотил. Ацуши это чувствует. Даже извиниться ему сложно — и если бы не это давящее отчаяние, он бы, скорее всего, так никогда не поступил.       — Это… не страшно, — поспешил ответить Ацуши. — Просто я… — он медленно увёл взгляд, тихо шоркая ногой вдоль деревянных половиц. — Никогда таким не занимался. Вернее, не общался с духом так близко, поэтому… Я…       Акутагава прожигал его взглядом насквозь. Ацуши казалось, будто бы привидение хотело что-то сказать, но Рюноске послушно выжидал своей очереди, пока тот нервно подбирал слова на язык, словно нащупывая почву. Акутагава поспешил спрятать свои эмоции так же быстро и незаметно, как они вырвались наружу, и оставил для Ацуши только встречный холод. Однако, уже достаточно привычный.       — Для меня это всё совершенно новое. Новая жизнь, — пояснил Ацуши. — Ты был прав. Я действительно убежал от всего и всех в поисках себя. Но как только я попал в эти стены — я словно заново родился. Я знаю, что я звучу эгоистично, но я правда хочу остаться здесь.       Акутагаве хотело горько усмехнуться. Кто-то родился в стенах, в которых умер он сам. Почему же его несчастная душа просто не перешла к нему, испарившись сквозь пальцев и подарив ему желаемый покой? Ему оставалось лишь смотреть правде в глаза. Для него время закончилось. Отвернулось. Остановилось. Остались лишь тени и призрачные воспоминания, которые раскидались мелкими кусочками пазла. Даже из своей собственной жизни он почти ничего не помнил. Ему больше не принадлежали эти крохотные обломки. Без Ацуши он так и останется никем.       — Я хочу попробовать пожить, Акутагава, — Ацуши грустно улыбнулся. — Ты ведь понимаешь? Я хочу чувствовать себя живым. Не просто существующим, застрявшим между всем и ничем. Хочу, чтобы у меня была мечта, цели, хочу чувствовать себя кем-то отдельным. Полноценным. Не дополнением к остальным.       У Ацуши ещё есть шанс. Есть живое сердце. И глаза у него яркие, совершенно непохожие на слой замутнённого стекла, измазанного грязными отпечатками пальцев. Ацуши весь совершенно другой, отличный от Рюноске вплоть до самых кончиков волос. Ацуши живой. Он продолжает встречать рассветы и провожать закаты, может чувствовать окружающее его тепло, и касания у него, наверняка, мягкие. Не вызывают неприятной дрожи по телу, не оставляют призрачный холод толстым следом инея. Акутагава ему завидует так сильно, что хочет стереться в небытие и застрять в нём корявой строчкой, рваной буквой от собственного имени. Но эту зависть он проглатывает точно так же, как и все остатки грязных чувств, бурлящих в посмертной тоске внизу живота. Это всё — только его вина. Теперь у него осталось лишь терпение.       Смирение.       Именно так его должны были назвать.       — Обещай, — Акутагава ответил, осторожно перехватывая чужое запястье. Ацуши резко выдохнул, опуская удивлённый взгляд, и замер, чувствуя, как кожу прижигает. Он неуверенно поддался вперёд, задерживая дыхание. — Обещай мне. Мне неважно, через что нужно будет пройти. Скажи, что ты доведёшь дело до конца.       Ацуши сглотнул, чувствуя, как обжигающий холод от руки Акутагавы проникает глубже, обвивая каждый крохотный сантиметр неопрятными мазками. Внутри что-то будто крошится, дробится на мелкие частицы, сползает вниз по позвонку невесомой дымкой — дышать становится тяжело, невыносимо почти. Он понимал, что для Акутагавы это не просто просьба, а почти мольба — остаться, закончить начатое, не сломаться. В этом застывшем взгляде не было больше совершенно ничего пугающего — только тени былой решимости, окружённые всё той же плотной печалью. Ацуши казалось, что именно из-за неё дышать становилось настолько трудно. Воздуха вокруг будто бы попросту не было — было лишь тяжелое отчаяние, сдавившее лёгкие, как маленький надувной шар. Только поднеси иглу — проглоти острие и отправь вниз по трахее, — и он лопнет и разорвётся на грязные лоскуты.       — Мне здесь очень холодно, — Рюноске грустно улыбается. Едва уловимо, но Ацуши кажется, что уголок его губ неуверенно скользит вверх, пока холодные пальцы всё так же отчаянно держат его за запястье. Его эта улыбка бьёт где-то глубоко под грудью, вытряхивает наизнанку с остатками сомнений. — Спасёшь меня?       — Я… обещаю, — прошептал Ацуши, не в силах отвести взгляд от лица Акутагавы. Его голос медленно разбился о стены, отпечатываясь на каждой дощечке, сползая вниз по рваным обоям и перекрывая крохотные трещины. — Я тебя спасу.       Ацуши улыбнулся. Рюноске почувствовал себя странно. Он мёртв, но впервые за долгое время ощутил что-то кроме печали, которая следовала за ним, словно тень, с момента, как он сделал свой первый вдох. Что это за чувство скребётся под костями? Почему так страшно грызёт? Это ли Ацуши имел в виду под вторым рождением? Он не понимал. В этой переломанной грани времени ему всё так же было невыносимо холодно и одиноко.       — Это… — Ацуши неловко скосил взгляд и чуть скривил лицо, когда Рюноске неосознанно сжал запястье сильнее. Привидение резко разжало пальцы, одёргивая руку, и Ацуши поспешил осторожно отступить, выдерживая дистанцию. Стыдно. Ему ужасно стыдно, и Ацуши видит это по тому, как он становится ещё более прозрачным, словно растворяясь в пространстве и теряясь долой с глаз. — Т-так ты… Хочешь ещё послушать?       Рюноске непонимающе оглянулся, выгибая бровь:       — Что?       — Про меня послушать. Хочешь? — Ацуши поднял взгляд, неловко перебирая пальцами ткань рубашки. Кончики осторожно скользнули вдоль прежде зажатого запястья, поглаживая ещё оставшийся на коже холод. — Н-ну, ты спрашивал тогда… Если тебе не интересно, я просто уйду к себе, я не настаиваю, я могу оставить тебя наеди-       — Хорошо, — Рюноске отрезал, осторожно повернув голову. — Расскажи.              Ацуши с облегчением выдохнул.       Запястье продолжало обжигать непонятной болью, скрепленной данным им обещанием. Где-то на губах застрял такой же едва уловимый жар — словно сомкнул их нерушимой клятвой, напоминая о долге. Акутагава просил себя спасти. Ацуши тоже хотел бы спасения. Возможно, переломав оставшиеся стены, он его обязательно отыщет. Единственным его желанием, застывшим немой мольбой, осталась неприметная надежда.       Надежда никогда не пожалеть о том, что он кому-то что-то пообещал.