блёстки, деньги, два шута

в безжалостном холоде

глаза покрываются инеем.

прошу, назови

меня

моим

именем.

почти серафим [16:02]

головные боли преследуют ангела всю жизнь. у его матери была метеозависимость. у бабушки. у старшего брата. у молли. у малышки-сестры. любая перемена погоды ломала их дни и превращала в круговорот спазмов по затылкам. ангел прижимался к сестре и ныл куда-то в шею, а молли втирала пахучую мазь в виски и скулила в подушки. детская звучала как пыточная. а как звучала остальная квартира? ангел открывает глаза в полнейшей темноте. за окном бушует нечто похожее на зиму и судорожные попытки самоубийства снежинок. массового самоубийства. ангел повторил бы за ними, потому что тоже немного тающая в тепле снежинка, умирающая за стеклом от своей семьи. ангел — отныне падший. было больно царапать крылышки и подниматься с простыней тысячи чужих квартир до этой, но бесконечно стоило. энджел впервые думает, что да — стоило. падать и улетать из своего эдема, небес, рая, из бесконечно пошлой студии валентино. он мысленно плюёт ему в душу и отвечает десятикратное «да», троекратное «стоило». он не боится, когда садится на край кровати, когда смотрит на разрывающийся от звонков полуживой телефон, когда смотрит на узкую линию света под дверью. лишь хмурится слабо, но чувственно. дышит вполсилы. всё равно тревожно, но совсем не смертельно, совсем не удушающе. как-то дико и спокойно. у-ми-ро-тво-ря-ю-ще. ангел осматривает одеяла, чувствует рядом фантомное спиритическое иномирное тепло, но не его источник. снова морщится, потому что знает, кто поспособствовал его падению не в яму, а на подушки с ароматом стерильности и волшебства. переворачивает телефон и трёт носик изящной рукой. бездумно принимает все таблетки на прикроватной тумбочке и запивает минеральной водой рядом. остро хочет догнаться мефедроном, но заталкивает эти мысли туда же, куда те, что напоминают о бесконечности валентино и смертности. куда все мысли до этого. половицы не скрипят, но в такт шагам отзываются. хаск мелко топчется, дверь приоткрывает и спрашивает учтиво: — чай будешь? у ангела на лице написано десятикратное «да». он выползает шатко в перевёрнутый коридор и тащится медленно-медленно. хаск почти засыпает на полпути, но держится, на тельце безвольное то и дело оборачивается, ищет опору в нём, находит в себе. хватает под руку и снова с вопиющей, бесконтрольной нежностью лаская локти, усаживает поудобнее за покоцанный стол. смотри, он — как я, читается чётко в пьяных глазах ангельских. уймись, бестолочь, отвечает ему беззвучно хаск. он трезв уже который день и не желает проблем, но они настигают, и в этом, видит энджел, хаск определяет извращённое удовольствие. ставит перед носом дымящуюся чашку — ангел осознаёт масштаб домашней теплонищеты и прочих свидетельств холода. окно нараспашку, но так сложнее смеяться и проще соображать. ставит стакан с травяным сбором поближе. кладёт сахар. много сахара. в детстве из такого количества с сестрой карамельки варил, а в юношестве покупал по велению старших. по чьему велению? кружится голова и мерцает над головой лам-по-чка. а через обрамлённую сеточкой форточку слетаются на её свет мотыльки поздним летом? ангел не помнит ума и себя, но знает, что сотрясение головы можно заработать рухнув на асфальт в погоне за бабочкой. за такой, что на свет рвётся, что обязательно обожжётся. по-ко-цан-ный — столик неумытый и какой-то совсем жалкий, а ангел наоборот, живее всех живых, силой одной только обиды и хронического похмелья движимый. он разглядывает с болью во взгляде все углы, каждую паутинку и пылинку, всё убранство. проявляет неадекватную для своего пьяного тела внимательность. хаска это не смущает. он садится напротив и смотрит чутко. ангел не отвечает на взгляд достаточно долго. мнёт бессмысленно горячую кружку. размышляет, и хаск совсем не осуждает его за это. алкоголь не выветрился, а мозг не встал на место — это понятно. запой настиг энджела поздно вечером, а отпустил только к самому закрытию бара, и каждую минуту из тех, что ангел лил слёзы и истерически вопил в локоть, хаск сидел рядом и молча наблюдал. его коллега обиженно натирала бокалы и фыркала самой себе в голосовые лишь для привлечения внимания. хаску это было безразлично. ангел помнит всё, поэтому с попытками восстановить последовательность особенно не страдает. помнит свою горечь. помнит потерю. помнит стыд. помнит, к глубокому сожалению, даже каждую липучую отвратительную мысль. и помнит хаска совсем рядом. крайне близко. невыносимо здесь. тот слышал всё, тот слушал всё — физзаролли, полагает энджел, в его глазах должен стать кем-то вроде врага номер один, а валентино вообще потенциальной жертвой для системы правосудия, но не озвучивает мысли вслух. вспоминает обо всём, но ни о чём заговаривать искренне не решается. стыдится своей честности, своей слабости, своего признания в близости. своего признания, которое даже в пьяном состоянии выдать не смог и затаил глубоко внутри. так было бы проще оправдываться сейчас. ангел не смотрит. хаск начинает первым: — я позвонил девочкам, — оповещает он, — чарли рада, что ты в порядке. вэгги… тоже. пойдёшь к ним? душу выворачивает наизнанку. ангел хочет пойти в мир бесконечного покоя и тишины, типа загробного, но не отвечает точно. говорит лишь: — не хочу. и качает головой глупо. хаск вздыхает и кладёт замок рук на стол. тоже нервничает. — а куда? — к валентино, — объясняет ангел, — мне просто некуда. это больше не стоит состояния физзаролли, но и без него… я абсолютно зависим от этих денег и влиятельных людей. если я уйду с концами, то жизнь тех, к кому я примкнул, станет похожа на ад. я не желаю такой участи девочкам. — а мне? — спрашивает тихо хаск. — что? — а мне? пожелал бы? я ничего не потеряю, — объясняет он прихотливо, — просто получу новый опыт взаимодействия с сутенёрами. будто у нас на районе такого не было, — добавляет серьёзно. — не было, — возражает ангел, — постой, стой, — понимает тут же, — ты… предложил переехать к тебе? — но не на студию же, — злится хаск, — снова к вале, серьёзно? он больше ничего не стоит, он теперь ничем не манипулирует, его власть — кончилась. пожалуйста, и ты пойми, что это твой шаг к новому, ангел. камера, до того снимавшая со всех ракурсов гламурную жизнь, падает на пол. трещит. лопается. ломается. шоу кончается, хрустит под ногами и лёгкими. комедия сломалась, а хоррор изжил себя как жанр. больше нет нужды следовать упорядоченной норме валентино. больше нет смысла обманываться и обманывать. небо рухнуло, а мир ослеп. ему слишком плевать на то, что кто-то меняет имя и трёт в порошок повседневность. энджел понимает это. осознаёт. отрекается от всего ангельского в себе с концами, с уязвлённой гордостью, со всей строгостью. он поднимает глаза к чужим, тёмным, глубоким, знакомым. приподнимается на локтях и почти требует: — повтори. — это шаг к новому. — нет, — качает головой юноша категорично, — имя. моё имя. — ангел. крылья с корнем выдирает из-за спины, в лопатках кровоточит и светом льётся. перья падают на поверхность стола. хаск задыхается тоже. — прошу, назови меня моим именем. — антон. мелодия, не имя. хоровое пение. мускатный орех. сифон с драгоценным тайником. самородок. имя-песня, как владелец. хаск смотрит на тонкие пальцы. долго. пристально. снова повторяет: — антон. и просит, совершенно не задумываясь: — пойдём к нам в бар. пианистом.

шары — у края

знаешь, если нет спасения, — поверю в тебя

и больше никаких сомнений,

стоя у края

как на ощупь в темноте,

я поверю тебе,

я поверю в тебя.

— куда ты свалишь? — кричит валентино. — как можно дальше, — отвечает антон, собирая сумку, — от тебя. от этого места. от людей. я ухожу, вал. — шляться по помойкам? снова? — ох, — замирает антон и оборачивается, — нет, что ты. можешь так не волноваться, мне есть, где переночевать. валентино — импульсивный и нервный, у него неплохо получается манипулировать всем, до чего дотянутся руки и язык, неплохо получается ломать глупых и невинных. не подкованных в вопросах местных порядков. потому слишком жалко он стелется перед теми, кто систему жрал изнутри сутками напролёт несколько лет подряд. перед антоном. перед бывшим когда-то здешним идолом/ангелом. валентино совсем безумно и несдержанно озирается по сторонам. из-за открытой нараспашку двери на него глядят смущённо почти все актёры и актрисы — даже звуковики и продюсеры, чьи рабочие дни, так некстати, выпали на сегодняшний. антон улыбается, потому что знает, чего стоит культ репутации безоговорочной власти валентино, который он по кускам ломает собственными руками без усилий или изяществ, но с особенным мстительным трепетом. с удивительным восторгом антон, готовый даже к насилию и ответу на него, чувствует непомерную силу в себе и уверенных движениях, когда валентино, убеждённый в послушности своей главной куколки, может лишь шокировано хватать ртом воздух и думать, как прилюдно выломить позвоночник обратно и заставить вернуться на поводок. валентино проёбывается, потому что ангел больше не пленит себя. антон больше не пленит себя. он режет толстую кожу ремня на шее как церемониальную ленточку. с лёгкостью и праздничной торжественностью. — наш контракт, — сам начинает антон, — я в одностороннем порядке разрываю. любая бюрократическая уловка сейчас сыграет против тебя, помнишь? антон несильно пихает сумку в сторону и осторожно обходит валентино: — особенная близость между нами имеет тут решающее значение, — шепчет смело, — помнишь? — ты… — …без проблем пойду к ментам, если это потребуется. меня ничего не держит, — пресекает антон, — это точка, валентино. мы закончили. — ты, блять, буквально родился тут, — напоминает мужчина, — здесь останется ахуенная пустота после побега главного актёра. — ты мне льстишь, — фыркает антон и закидывает всё имущество на плечи, — недельку же вы как-то без меня пережили. студия полна молодой крови, давай, позови кого-нибудь менее надоевшего публике. — ох, конечно, — кивает валентино и скалится, — юные тела. такие, как у твоих друзей? как у физзаролли? имя режет слух. ни капли не мелодия. у антона всё ещё похмельный тремор рук и слепое понимание, что и раньше он слишком остро воспринимал звуки, а сейчас от их обилия вообще крышей едет. му-зы-каль-ность. в нём живёт дискография моцарта и эйнауди. немного трунова. каплю чайковская. никаких больше физзаролли и рефлекторных кинематографичных воспоминаний. антон смеётся. валентино непонимающе скалится. — мне плевать. ты знаешь, о чём я говорю, вал. бросай спектакль. бросай, потому что я — уже бросил. и тебя бросаю. валентино — всё-таки про импульсы и оголённые нервы/чувства. антон обжёг руку в детстве, неудачно упав в кипяток. ошпаренная конечность болталась безвольно, пока они с братом пытались привести её в порядок, чтобы не напугать сестру. антону было очень больно и холодно. он жмёт когда-то травмированные пальцы к больной щеке. щиплет. валентино — импульс. но антону больше не больно. он слушает вздохи из-за стены, усмехается бесстрастно. девочки и не такое видели, но драма студии на глазах большинства — больше не драма студии. это драма их бизнеса, и записывающая внимательно видеоролики веросика чётко знает, с какой целью будет их использовать. валентино тянется ударить снова. антон ловит руку на полпути. — ты не можешь. — могу, — шипит антон, — и даже больше, чем тебе кажется. — энджел, сука… — антон, — упрекает он, — ты знаешь моё имя. — серьёзно, блять? — взрывается валентино, — я подобрал «антона» на пороге «арлекино» — всего в слезах, снегу и ёбанном одиночестве. куда ты уйдёшь? на что ты надеешься? твой «антон» сгорел в пожаре поздней ночью, вместе с тем блядушником и его содержимым! ангел никогда не брал ничего тяжелее мяу и никогда не пытался зависимостью лечиться — просто надеялся, что будет достаточно обдолбан, чтобы сливаться со средой собственного существования — как в средней школе, как дома, как на районе. — как видишь — я ещё здесь, — напоминает антон. сбежав в мир незнакомцев и чужой драмы он выбрал путь маскировки как единственно верный. путь, полный непостоянства и наркотиков — не самый ровный и надёжный. ангел понимал это лучше, чем что-либо, но всё равно испытывал опустошение каждую ночь засыпая под стоны подружек его соседей. почему-то тогда болезненно вспоминал «детей станции зоо» и собственные дни в средней школе. очень много курил. что приходится и что находится. его в этот мир агрессивно-неправильный притащила судьба, притащила опасность, притащило на-си-ли-е, от которого ангел и бежал, как от огня. напоролся на рыхлый острый лёд и там же рассыпался. — неблагодарная псина, — шипит самому себе валентино и сжимает поочерёдно виски и край стола. на 1096 день своего побега из дома, первого января, ангел оказался единственным из тех, кто после новогодней ночи ещё функционировал. единственным, кто мог пойти за бухлом и таблетками обезболивающих. поэтому и пошёл — с чужим кошельком, драным пакетом и лихорадочным сердцем в припадке горячей страсти и о-дер-жи-мос-ти. с головой в пудре косметической и не очень. за спиной у него было смешное и юношеское — что-то сгоревшее и почерневшее. за спиной по пути в ночной ларёк он оставил воспламенившуюся квартиру на задворках самары. оставил музыкальность и дружбу. продал душу дьяволу с шелестящим голосом. — я уже заплатил тебе за всё, валентино. за каждый рубль, потраченный на меня. валентино скалится, как голодный волк перед жертвой, как огонь перед перьями. антон помнит силуэты комнатушки, куда водил сестру как к себе домой. помнит лица соседей, но не помнит имён и даты похорон того странного мальчишки с рыжими волосами, который отправил его за догоном в ночной ларёк, не помнит даже, где эта квартира вообще стояла когда-то. помнит лишь, как валентино за руку привёл к себе домой и отравил седативными. помнит бесконечный сон и внезапную весну, а помимо них — ничего. валентино не отвечает, или говорит, но его голос для антона уже ничего не значит. он покидает кабинет. веросика улыбается. вокс, оказавшийся опасно рядом, смотрит презрительно, и тут же заходит вместо антона внутрь, кинув напоследок неразборчивое «блядь помойная». но антон дышит внеплановым кислородом и чувствует, как наполняется перфтораном паренхима. ему наплевать на вокса и неприятности, наплевать на грязный пол и светодиоды под потолком, наплевать на всё. он дышит. не задыхается. дышит. под окнами «арлекино» было темно, мокро и жутко. ругань персонала пугала не меньше возможности ночевать на зимней улице, и юный ангел тогда почти смирился с участью павшего смертью беглеца джона доу самарского розлива. он обнимал самого себя и смотрел на звёзды, которые в кромешной тьме серого неба увидеть было невозможно. воображал, как светлое будущее. почти стал «мальчиком у христа на ёлке». тихо пел акафисты. молился. потому что тогда ещё помнил, как это делать, и потому что не стыдился за себя перед богом. денег на ночь не хватало, потому что всё ушло на побег задолго до самого его свершения. ангел прижимался к кирпичам отеля и ждал чудес. или смерти. не решался выйти из трущоб в мир дальше собственного района, но и оставаться в нём не мог. надеялся, что дурная слава гостиницы это игра воображения, а стоны — слуховая галлюцинация. просто мечтал о покое хоть где-то. домечтался. дофантазировался. когда статный мужчина в изящном пальто вышел в мороз с дорогими сигаретами, ангел скучающе посмотрел из-под пушистых ресниц и выдохнул бездумно. его мало волновали посетители, но сильно парил вопрос выживания. чего нельзя было сказать о загадочном человеке, нашедшем в нём беглеца от всего мира и своё ёбанное отражение. валентино почти под руку утащил его из дворов и трущоб карьерного переулка и спасской улицы. наверное, потеря нательного крестика в тот же день была символичной и предзнаменавательной. валентино увёл его из того прошлого, откуда антон должен был уйти самостоятельно. показал мир, где с законами приличия и мефедроном как-то проще. дал новое имя и статусы, настолько бессмысленные и непостоянные, что ангела воротило от них уже тогда. энджел шатался потеряно — в бесконечных переплетениях ебеней, в самых стрёмных районах ночью, в одиночестве и получасе ходьбы от метро, в тотальной и беспросветной заднице, куда его отправил валентино искать съёмное жильё с одной жалкой рекомендательной бумажкой, что нужно было представить на входе. у него были свои методы как отомстить за отказ и помочь вылезти. и он безупречно пользовался своей властью над каждым самарским блядушником, когда показал ангелу эту блатхату. когда привёл его через навигатор в наркопритон, гадюшник и панк-рок тусовку всего кировского района и безжалостно бросил с одним святым напоминанием, куда следует возвращаться. и куда ангел вернулся после встречи лицом к лицу с пепелищем собственного неуютного, но дома. к его остаткам. к его останкам. тогдашний ангел полагал, что возвращаться следует безоговорочно на студию, беспрекословно к валентино. тогдашний ангел видел в нём не мессию, но своего спасителя, и хотел продать все органы за ту ненормальную помощь под окнами, в больницах, в жизни скомканной, как бумажка после блядской ночи. нынешний антон знает, что за помощь предстоит платить дорого, но иногда цена исчисляется не литрами пролитой крови и спермы, а собственной честностью. и, что нынешний антон наверняка понимает лучше, чем семнадцатилетний ангелок под окнами борделя, — возвращаться нужно туда, где тебя ждут. он захлопывает осторожно и почти беззвучно дверь хаскерового автомобиля. от последовательности действий и небывалой осторожности тихой хозяин пугается и, скрывая этот факт, трёт подбородок успокаивающе: — и это всё? — спрашивает хаск удивлённо, — я думал, что у тебя больше… вещей. — половина сгорела, — отмахивается антон, — а новое я докупать не хотел, меня рабочей одеждой обеспечивал вал. здесь только то, что осталось целым и не пропахло трупами и гарью. — даже знать не хочу, — заключает хаск и жмёт на газ, — бар? — бар, — соглашается антон. смотрит в окно на удаляющуюся неоновую табличку и потёртую серую дверь. скучает безумно по дням, когда был счастлив не знать их.

шары — точкой горизонта

точкой горизонта, кадром эпизода станет

эта жизнь для тебя, ведь мы не вернёмся назад.

музыка спасает антона, потому что напоминает отдалённо постоянство, которое могло быть. он поправляет наушники и смотрит на хаска за баром. хмурого, замученного и непричёсанного с утра. антон предлагал привести балаган на его голове в более презентабельный вид, но был тактично послан далеко и надолго. хаска причёска панка-эмо устраивает — это главное. на модные «фи» антона тут можно закрыть глаза. под вечер в местных стенах собирается довольно много людей. антон чувствует себя здесь более чем некомфортно, после пережитого позора, но с сомнением озирается, понимая, что не им единым успел в мире отличиться. он вдруг осознаёт проблему собственной интимной публичности и в самой трезвости этого привычного момента видит столько минусов, что уже подумывает заказать мартини. никто ведь не знает его. никто ведь не пристанет. он здесь не для того, чтобы развлекаться, и уж точно не по прихоти валентино, а, значит, всё действительно хорошо. вдох-выдох. порядок. вдох-выдох. всё хорошо. всё действительно хорошо. антон заливает огонь внутри мартини и несдержанно сладко стонет. алкоголя после тяжёлых дней и мыслей действительно не хватало, а принятия внутреннего слома чужой тирании — критически не доставало. становится действительно изумительно легче. так, будто валентино не устроит непременно какую-нибудь гадость, а солнце никогда не взорвётся. так, будто антон сейчас — действительно тот антон, каким убегал четыре года назад. он всё ещё смотрит на хаска и его движения. он тоже — всё ещё хаск, каким был в день побега. с тем же оттенком улыбки, с той же твёрдостью движений, с тем же стержнем — стихийные перемены антон отмечает тут же, но они не касаются чужого лица совершенно. хаск мертвецки спокоен и категорически чудесен. антон смеётся, потому что запомнил его именно таким. — чего пялимся? — спрашивает вторая барменша, — что-то ещё нужно? — нет, — собирается антон, — пока нет. — окей, тогда, — объясняет она, — не смотри так пристально на него, захар не любит, когда… — эля, — фыркает хаск, — хватит пугать людей. — ох, ладно, — отворачивается девушка. она отходит на шаг к другим гостям, хаск наклоняется ближе: — всё хорошо? — порядок, — отвечает антон, — просто… так странно это всё. я ещё не привык к свободе. он снова хихикает и поправляет распустившуюся чёлку. хаск кивает и повторяет напиток лениво. апатично. привычно. антон яростнее думает, что видит в хаске что-то знакомое до болезненного тремора под коленками. мартини течёт рекой и сладкой полоской у губ. антон всё чаще оглядывается. возле туалета тусуются торчки, к бабке не ходи. там же пара девочек играет в телефон и прячется от суматохи. слева от них — сам бар, сама толпа и горячая кровь молодых. антон — тоже эта огромная вена на теле самары, тоже кусок чего-то целого. он цепляется рукой за бар, когда сползает со стула. хаск из-за спины просит идти осторожнее. антон ищет фортепиано, золото, растворитель для красок. ищет предмет любопытства и находит его в таком неожиданном месте, что присвистывает нескромно: на полу возле санузла сидит так странно знакомый силуэт. не жалуется, не кряхтит, не кричит, не кутит. просто сидит и смотрит на носки ботинок в грязи. юбка вытирает полы, и антон, не сомневающийся в том, что здешняя уборщица тоже больна окр, всё равно поднимает девушку на ноги. смотрит в лицо. в глаза. вздыхает сочувственно. сеня обиженно хлопает ресницами и дует губы. — ахуел? — спрашивает она растерянно. — ага, — хихикает антон, хватая её под руку, — типа того. — ебать, — понимает она и касается бледного лица без разрешения, — ангел, ты? — я антон, — объясняет он терпеливо, — да. — извини, эм… я тут… мы… все ахуели, если честно… антону за кофейный разгром немного совестно. он кусает губы. — понимаю, — заверяет антон, — всё хорошо, я жив, я в норме. — надеюсь, господи, что да… — не переживай за меня, — просит антон, — серьёзно. не стоит. — легко сказать, — обижается девушка и шатко ступает к столу. — прости, — соглашается антон, — я же до того довёл. — да и хуй бы с ним, — успокаивает сеня, — мы просто… сильно переживали, что ты пострадаешь. на кофейню и твоего долбоёба нам похуй. девушка садится, едва не роняя стул. антон помогает ей забраться аккуратно и садится справа. слушает. — ты, если что, знай, что мы за тебя там — горой, — утверждает сеня, — возвращайся только, — совсем сонно и жалобно добавляет. — спасибо, — миролюбиво уступает антон, — за приглашение. как только разберусь с… — приходи сейчас, — возражает сеня, — мы поможем разобраться. знаешь хоть, как мы скучали? антон непонимающе склоняет голову, но сеню уже рубит лицом в стол. приходится привычно перекладывать чужую голову на свои колени и звонить по известным номерам её подружек. сеня — ходячий хаос и безумная несформированная мысль. пока некий «хаотик чат», в котором сеня проводит кучу времени, катится в бар с другого конца города, антон задумывается всерьёз о возвращении в кофейню. о ниффи. о сене. об артёме. о черри. он не верит в поддержку и всё ещё ненавидит чужие привязанности и попытки помочь, но уже позволяет себе небрежность в следовании принципам, уже не под мефедроном и вполне осознанно решает позвонить несмело по следующему номеру из списка контактов сени: — эй, черри, детка, — вздыхает антон и хлопает сеню по плечу, —

прости меня.

встретимся?