блёстки, деньги, два шута

спирт обжигает воздух. физзаролли не пил ровно со дня выпускного из одиннадцатого класса, потому что всё потребление алкоголя после походило скорее на дерьмовый фильм про подростковые тусовки и блёв-пати до утра, а не попытку насладиться/забыться/забыть. после выпускного и конца трагедии по имени «школа» в запоях больше не было необходимости: физзаролли больше не тошнило от повседневности, постоянные поиски и учёба мешались и давили, но не было больше удушья детского, не было ощущения колпака. не было нужды заливать в себя горячительные, не было сомнений в пути. только тяжесть на дне желудка и что-то отдалённо похожее на радость. после восстановления в больнице физзаролли раз и навсегда зарёкся пить без меры. после попыток осилить хотя бы бутылку пива — пить вообще. но теперь натягивает футболку на тощее тело и считает деньги на смертельную дозу водки. ему и раньше приходилось страдать от боли, принимая спирт, но общий ущербный фон тогдашнего тела ничем от этого ощущения не отличался. пожар же растворил душу, обнажил её чувственную слабость, содрал с кровью пластырь с раны и залил сладковатым коньячным антисептиком благородного цвета. физзаролли пьёт только безалкогольное пиво по праздникам, чтобы в общество вписываться. только воду и яблочный сок. никогда — водку. джинсы спадают с исхудавших ног. физзаролли нервно стягивает их и швыряет на пол, замечая, насколько противно выглядят теперь костлявые ноги и тонкая шея. волосы лезут от простого вдоха и любого движения мышцами лица, а руки отказываются подчиняться. земля не держит, ламинат — не держит. у физзаролли кризисы по франку рюзе и стереотипный образ французской манекенщицы. анорексия и всё её прелести и гадости — туда же. голова раскалывается, а физзаролли находит в шкафу безразмерные штаны на резинке для летних вечеров на площадке под cigarettes after sex и сна в полуденную жару под вентилятором. находит свидетельство того, что действительно был когда-то подростком. маммон требует от него немыслимого совершенства по шаблону «мой идеальный работник», который, вероятно, составляли ещё в эру героинового шика и подобных ему культурных явлений, вроде ранней смерти. маммон требует от его тела веса ниже сорока пяти, но лица, довольного на все шестьдесят. и физзаролли становится как-то совестно. он застенчиво трёт пальцами переносицу и поправляет шнурок на талии, думая, что любой вес заслуживает уважения. любой, который к нему не относится. физзаролли хочет сдохнуть, но точно не от отказа органов. и не от пожара. и не от горя. от алкогольной интоксикации — возможно. он снова нервно пересчитывает деньги. на бутылку тянет. он не тешит себя мыслями о том, что всё чудесным образом разрешится без его участия. что что-то вообще после его грандиозной в своей незначительности исповеди на замшелой детской площадке перед домом и, прости господи, антоном, будет хоть немного волшебным и радостным. настроения праздника в нём не было с самого детства. он его прожёг бенгальским огоньком из дешёвенькой пачки с начальной школе и подорвал с петардой на пыльном и застарелом под коркой бензинного льда снегу — в средней. запустил в небо с фейерверком и надеждой. она — искры среди глади ночного неба. они — будущие звёзды. физзаролли хочет снова ощущать умиротворение под тома дэя и энергетики, а не плакать над безразмерными шмотками и своей судьбой, необратимым путём свершений и ошибок привёдшей его к зримому миру мечты, но не потребности. физзаролли в детстве огнём с красным пламенем оставил дыру сердечную, как в кармане, в которую утекают деньги, как в водостоке, куда заносит трупики мышат. физзаролли ненавидит все уменьшительно-ласкательные. после последнего «лягушонка» от асмодея чуть не оставил лёгкие в ванной вместе с пачкой сигарет и чистосердечным признанием в своём проёбе. физзаролли думает о том, что его босс называл водку «любимой женщиной». он вообще ничего не любил больше, чем заливаться после кастингов. при любом исходе. в худшем: он беспощадно объяснял физзаролли нарочито-ласковым тоном, почему он уродлив и не подходит. в лучшем: он строго предупреждал его же, что дальше будет сложнее, а пока он «сука-блять-легенда» и неплохо справляется. да нихуя физзаролли не справляется. он не может выбрать штаны для выхода из дома и избавиться от навязчивых и липких мыслей. в комнате пахнет аконитом. опасностью. соком алоэ. физзаролли даже жизнь свою в простом предложении объяснить не может, какое там спасение душ и навязчиво-идеалистические идеи о мире без острого привкуса бритвенных лезвий под уздечкой, на которой его худеющий мозг и язык держатся. физзаролли просто проебался. как обычно. это же физзаролли. самоуничтожение как приют, в который он приходит в особенно проклятом состоянии своего убеждения в нехорошести. комплексном, как сама эта мысль. он — не человек. он легенда. безымянная. названная. обозванная. физзаролли должен-должен-должен, физзаролли надо-надо-надо, а он просто не вывозит, но пытается и крупно лажает в процессе. физзаролли смотрит на руки. записываться за удаление волос — напрямую через салон, иначе пострадавший от ужасов подробностей его личной жизни народ, именуемый его же фанатами, обратит своё внимание к статусу «в сети» и усилит поток бессмысленного бреда, именуемого недовольством, и лишит возможности телефон элементарно функционировать от потока уведомлений. физзаролли, может, и любит действительно асмодея. только в ответ ничего не имеет. тот любит его идеальную вариацию, ту ипостась, которая собирается за шестьдесят пять минут к пробуждению и умеет хорошо играть в вежливость. ту, которой физзаролли пред ним предстал ещё месяцы назад. а для фанатов это — версия киношной любви и её же доказательство. пусть беспощадные ребята из интернета расслабятся. физзаролли, может, и трахается с асмодеем, но только по своей обязанности элитной эскортницы, а не огромной взаимной любви. может, думает физзаролли, приближаясь к двери впервые за эти неадекватные влажные и ватные дни, быть в эскорте не так страшно. и тут же задушено смеётся, оседая на пол. брелок с розовой пони от ангела звенит по металлу и бьётся бездумно по руке костлявой. стресс довёл его до тонкости конечностей и истощил разум до того, что мысли дурные лезут. физзаролли — полное дерьмо во всех смыслах. и он окружён этой дрянью большую часть своей жизни. он уже достаточно подумал о себе и своей участи незавидной и тривиальной. теперь разгребает. теперь думает, как так вышло вообще, что он довёл асмодея до бессонниц, а ангела — до мести. нелюбимый несуществующий принц с разбитым безымянным королевством и ополчившейся против него же армией. даже в образах головных-галлюциногенных — сплошное расстройство по имени самоотвращение. раннее наслаждение доступной формой любви кажется действительно недалёким от проституции, а ощущение контроля ситуации с ангелом — ложью. и физзаролли впервые думает, что ненавидит врать. но лжёт искусно и без запинок. без антона. без оззи. без чего бы то ни было. ему нужна водка и блядская смерть от запоя, от боли, от… чего-нибудь. прежде неё — публичный позор, больше того, что он испытал от собственной трусливой лжи и бессилия. прежде неё — разобраться на нетрезвую голову с безумием в голове. прежде неё — открыть дверь в дом и нанести визит в супермаркет. физзаролли почти психует, когда сколькие руки не могут бессильно и слабо открыть дверь. поверни ручку — выйди в город, а эмоционального ресурса нет, он истощён, как организм. он возмущённо пинает косяк, когда слышит в голове выстрелы, а за дверью — шумы. жемчужная подвесочка на шее пугливо дёргается за кадыком. адамово яблоко. тонкое. бледное. ногтем дёрни неловко — все связки разорвёшь. и у физзаролли оно сточено до основания. потому что он — андрогинный сам по себе, и потому что маммону такое не нравится. острая пора ненависти прошла, оставив за собой липкий и влажный след неприязни, граничащей с отчаянным принятием и полнейшим апатичным безразличием. она сточила саму его личность, одарив мелкими вспышками жара и бессилия. а теперь дрожит и пятится назад раньше физического тела. физзаролли закрывает рот рукой, когда а дверь снова ударяют грузно и пугающе знакомый голос хрипит манерно: — открывай, сука!.. тре-во-га.

нервы — вороны

воля в кулаке, мысли в разные стороны по моей комнате гуляют чёрные вороны на потолке чувства одинокие собраны они с грохотом падают мне на голову.

у павла есть отвратительная в своей слащавости привычка: говорить «напиши, как до дома доберёшься!» каждому, кто в его личное пространство проникнет волею судьбы, неосторожности и случая. из всех жертв его по-змеиному удушающей заботы антон стал первым, кто беспощадно проигнорировал просьбу и на следующий день вместо извинения презрительно фыркнул в лицо. у него нет дома, нет и никогда не было, писать тоже было не о чем, разве что о холоде квартиры девочек и странном воздушном уюте коридора хаска — унизительно заботливые места, где антону одна судьба — ночевать отведённое добротой благодетелей время и мечтать о спокойствии. антон смотрит на павла с нескрываемой прихотливой вредностью. когда после разговора с чарли тот предпочёл привычному нытью томное молчание — можно было понять, что дело пахнет керосином и спичечной серой, но антон всецело осознал масштаб местной трагикомедии лишь когда в прихожую на руках у вэгги завалился павел с блядской коричневой сумкой-подушкой из недр барной подсобки. и не то чтобы павел сам испытал восторг от незавидного соседства с двумя лесбиянками и шлюхоподобным наркоманом, но чарли хотя бы не угрожала ночью придушить его подушкой, а вэгги — кормила не цианидом. антон же бесил его во всех отношениях. антон — и сейчас бесит его во всех отношениях. и именно с ним павел взаимодействует двадцать четыре на семь. соседство, о котором можно только мечтать. хаск не стал настаивать, когда антон, переполненный неловкостью и волнением, предпочёл жить у девочек, и он же первым начал издеваться над особенно заметным раздражением, расцветшем на его лице красными пятнами, после появления в этой проклятущей сталинке павла. хотя дверь в свои коридоры, как когда-то в квартиру родителей, оставлял наивно и приветливо открытой, а заварку с жасминовым чаем — полной и особенно крепкой. мир их бара — красота и тошнота. он — эталон неидеального и возведённого в абсолют мнения о свободе слова и искусства, отражённый в лампочках и перегоревших неоновых вывесках. антон тонет в этом неоне, как снег в алюминиевой баночке для окурков в курилке за помойкой, куда он ходит чаще с шейн, чем с кем-нибудь из более приветливой и доступной публики. шейн — бармен номер ноль. шейн — это бесплатные сигареты и истории про парней-обмудков. она слушает «винтаж» и «нирвану» с одинаковым пугающим упорством и носит в сумочке ножик в футляре из-под помады. она что-то скучающе бормочет с другой стороны бара и привлекает внимание хаска. антон сокрушённо стонет и утыкается красивым профилем в грязную липкую поверхность защитного стекла. до визита черри бляские тринадцать минут, которые ему нужно буквально пережить. он поднимает взгляд на павла. почему-то очень хочется покурить кислый дизель и выпить пачку «лирики» так, будто он когда-либо на чём-то из этого действительно плотно сидел, а не баловался в шумном и капризном отрочестве. — так вот, о мимзи… — не затыкается павел. у них есть, подумать только, краткосрочный перерыв на ужин и туалет, который антон искренне хочет потратить на побег от настырного павла, а не изматывающие диалоги с ним же, но уже пятую минуту перемешивает трубочкой лёд в воде и пытается выжить под напором бестолковой и бесплодной информации о местных работниках. а хаск так близко. и он не бесит. антона коробит сама мысль об этом. антона вообще всё — злит. ме-фед-рон. у него душа выворачивается наизнанку от тоски по любимому, но он жадным глотком проталкивает её глубже в глотку и смотрит на хаска. господи, ну какое же блядство. ни одно так другое. антон почти желает ему смерти за такую незавидную роль в пьесе его жизни. теперь она всё меньше походит на хоррор, и всё больше — на коротенькую комедию островского в один акт и три действительно культовые шутки. он отворачивается от хаска. длинная рыжая коса шейн летает по бару вперёд неё самой и тонкой мини юбки на длинных ногах. высокие женщины антону особенно нравятся непередаваемой стильной (и сильной) эстетикой и мастерством быть привлекательными по факту своего существования. он снова тяжко вздыхает и кусает губу. смотрит на павла и кривенько улыбается, вежливо извиняясь за невнимательность. проломить бы ему череп арматурой, да только больше него с гиперактивной начальницей общаться некому. пусть живёт. — в общем, аластор её любит, но не любит, — глубокомысленно завершает павел монолог о мимзи, — она приходит, конечно, но её выступления редко заканчиваются успехом… — м, — отзывается антон и лениво скрипит льдинками на зубах. — ты что, лёд грызёшь? — злится павел и щурит ясные глаза. почему-то критически красивые. — да слушаю я тебя… — заверяет антон, едва подавляя разочарованный стон. — какая хуй разница, — фыркает павел и отмахивается от собственного невыносимого рассказа как от чего-то незначительного, — заболеешь же… антон закатывает глаза. вот только второй личности павла, отпочковавшкйся от чарли, ему на работе для полного счастья не хватало. он вымученно трёт веки пальцами и отставляет стакан, который тут же перехватывает шейн и улетает вглубь бара. чудно, мрачно решает антон и смотрит на павла. он даже не успел заказать у неё ещё спрайта. хотя хотелось бы спирта. — ей богу, антон, следи за своим здоровьем, — обижается манерно павел и хрипло чихает сам, — думаешь, я получаю великое удовольствие, когда ты бегаешь покурить и бросаешь меня с фортепиано один на один? а если ты уйдёшь на больничный, то… — так что же такого ужасающего в фортепиано? — перебивает антон и кладёт бледный подбородок на раскрытую ладонь, — м? всемогущий пашка признал свои слабости? антон скучающе зевает, а павла берёт злость. изводить его и валяться на плече шейн после перекура — те немногие вещи, которые действительно развлекают антона. шейн весело улыбается гостю и щедро льёт банановый сироп. от её волос пахнет мятой и пломбиром с сигаретным шлейфом на конце. она топится в духах и ароматах перед выходом из подсобки. из-за неё терпкий запах пота и пина-колады от гостей кажется чуть менее омерзительным. бар похож на аквариум с блёклыми рыбками и кислотными декорациями вокруг их серых тел. повсюду — удушающий смрад и дым. повсюду — шумы и живая музыка с редкими перебоями на фонящую колонку. то неон, то кровожадная классика. их гости не имеют стиля и ощущения ритма, но определённо умеют заливаться и чувствовать. невозможно заливаться без чувств. антон пробовал. а черри всё не видно. антону хочется кричать и рвать перьевые подушки. павел навязчиво жужжит на ухо: — я павел. тебе по буквам продиктовать, неуч? — ай, как больно, — фыркает антон, но манерность его затухает под печенью. подняться не успевает. — не бурчите на весь бар, — хрипит хаск, устало разминая плечи, — заебало. — тебе со своего угла едва крик слышно! — протестует павел. антон деловито улыбается. опять что-то трепещет и скованно озирается между органов. он смотрит на хаска не отрывая головы от удобной ложбинки меж длинных рук. и приятно его внимание, и бесит с тем всё сильнее. хаск в принципе на равнодушие к себе невозможен. — зато рожи ваши недовольные ещё как видно, — объясняется хаск и зевает, — да и слушаю вас, так, шутки ради. вы о мимзи? антон криво усмехается, а павел кивает и чешет запястье. до крови чешет. психопатологически. — да, м, — продолжает павел, — она странная. типа, я видел её один раз и это было так… дико. — могу понять, — согласно кивает хаск и жмётся поясницей к бару, — у неё наглость — второе счастье. приходит к аластору когда деньги надо перехватить и сливается месяца эдак на три. ещё ни разу не вернула долг. у аластора самого от неё глаз дёргается. — я думал, мне показалось!.. — шепчет павел и воровато оглядывается, перед тем, как наклониться ближе, — мне кажется, он поэтому её сюда не пускает работать… — а, — рукой отмахивается хаск, — аластор берёт только тех, за кого может поручится кто-то толковый. если с покровителя его очередной жертвы взять нечего, то он выставит обоих за порог без особенных церемоний. — ну так… — рассуждает павел, — мы на хорошем счету у чарли?.. хаск кивает. антон заинтересованно кусает губу и ревниво занимает большую часть стула, почти выталкивая из пространства хаска павла. тот недовольно шикает, едва не упав на грязный пол. — аластор же всем занимается, — лениво объясняет хаск и невольно хихикает над откровенными ошибками шейн, — организация, личный бренд, всё такое… чарли нравится думать о своём лидерстве, но как будто все, кроме неё самой, знают, что её ораторского мастерства недостаточно. вывозят энтузиазм, связи и какие-то там неясные мотивы самого аластора. — но… чарли… — печалится павел. антон закатывает глаза. кто-то обещал едва не сразу слинять и из квартиры, и из бара, а теперь с лицом, отражающим всю мировую привязанность и тоску, сокрушается над поражением их принцесски. — чарли хорошая, — повторяет хаск, — но она должна знать, что её продюсерские успехи — всецело заслуги отца и неравнодушия аластора. они были бы значительнее, если бы чарли была… жёсткой. хладнокровной. безжалостной. — это бы превратило её в валентино! — мотает головой павел и фыркает. — не-а, — подаёт голос антон, — хуйня, не сравнение. она не порно снимает, а музыкантов по помойкам собирает. тоже мало приятного, — хрипит он и тихо прочищает горло, — но другая стезя. они не конкурируют, валентино может спать спокойно. — м, — согласно кивает павел, — резонно. я к тому, что чарли… нельзя быть хищницей. она же божий одуванчик, какие там игры за власть и влияние, она же… — не справится? — уточняет антон и печально усмехается, — именно. павел подавленно мешает сахар в кофе. хаск пожимает плечами: — а не всё ли равно? — спрашивает он, — ей нравится её жизнь и работа, аластор тоже не возражает, а роза и вовсе наслаждается положением. павел неопределённо кивает, а антон склоняет голову и заносчиво вскидывает бровь: — роза? — повторяет он. — а, забей, — раздражается почему-то хаск, — очередная подружка аластора, шьёт сценические костюмы, украшает площадки… за красоту отвечает. и, в общем-то, неплохо справляется, просто… — просто её стиль — прямое противоречие слову красота! — выпаливает павел и тут же виновато прикрывает рот рукой, — то есть… — мы поняли, — заверяет антон и успокаивающе хлопает коллегу по плечу. тот странно ёжится, — некрасиво?.. — нет, — вздыхает хаск и потирает переносицу, — просто её взгляды… весьма консервативные… — она устарела, — кивает антон и снова кусает губу. кровоточит, — и, по всей видимости, попыталась вас приодеть… — спасибо вельзевул, — усмехается хаск, — она не дала розе карт-бланш на издевательства над прекрасным в этих стенах. как ты там сказал? можете спать спокойно. антон прыскает, а павел тихо стонет. фонящая колонка опять безжалостно режет уши. барахлит как старые телефоны, но держится лучше, чем кардиостимуляторы. шейн роняет на бар тугую косу. антон пугается, но миролюбиво поднимает взгляд и едва сдерживается от нервного тика. в шейн нет ничего исключительного, но она — исключительность. парадокс. в последнее время таких в существе и бессрочных буднях антона становится пугающе много. — болтаем и без меня, — обижается она. гости зовут барменшу, но без особого успеха, — сплетничаете? — да, как раз обсуждали твои стринги с шреком, — язвит павел. — о, самые удобные стринги, мамой клянусь!.. — драматично бросает шейн. павел немного упускает из виду её раскрепощённость. в который раз. антон усмехается. хаск тянет ему салфетку и без слов указывает на кровоточащие губы. шейн против воли переводит взгляд на антона, полностью игнорируя краснеющего павла. — радужный поцелуй попробовал? — спрашивает она ядовито и весело ведёт бёдрами, чтобы прижаться к бару совсем рядом с антоном в удушающе соблазнительной манере. — к твоему сведению, он — гей, — пытаясь замаскировать нарастающий стыд бормочет павел. — зря, — цокает шейн, — в этой жизни надо пробовать новое. — с тобой? — столь же дерзко отвечает антон и кладёт руку ей на колено. — да хоть бы и со мной, — фыркает шейн и стряхивает его пальцы. антон напоследок щекочет её под коленом и безобидно смеётся, когда она ерошит его волосы. с шейн весело. зачастую. с элей так не бывает. она за кривой взгляд ползёт змеёй грызть глотки. и от неё не пахнет мятой и пломбиром. только вишнёвым чапманом и том фордовским «lost cherry». и голос её не звучит медовым переливом. шумом ветра, возможно, ураганом за горами, но не стуком стеклянных китайских колокольчиков. — так чарли нашла новеньких? — возобновляет разговор антон, отбившись от рук шейн. её волосы всё ещё лежат на руках, под самыми пальцами. так бы и дёрнуть. — не-а, — мотает головой шейн. как нарочно. антон потягивает пряди между пальцев, — кармила и зестиал заглядывали, чтобы уточнить по новой площадке, там и за свежую кровь разговорчики пошли… — она хитро улыбается, — …чарли на вас грешит. от неожиданности антон тянет косу шейн резким движением и она с размаху бьёт его по бледной голове. павел тоже удивлённо смотрит на коллегу и полоумно хлопает глазами. он снова покрывается смущением, но больше не прячет это за пальцами и возмущениями. антон хмурится и сжимает губы, вытирая с них остатки крови: — что значит, — спрашивает он медленно, — на нас?.. — да, правильно понял, — кивает шейн и смотрит под ноги, — ей кажется, что вы оба дохуя перспективные. она хочет поручить ваше продвижение алу и взять под своё крыло. ну, продюсерское. антон вскипает и снова раздирает губы в косой усмешке. он смотрит на хаска в упор. хаск этот взгляд выдерживает. знает, понимает антон и снова трёт рот салфеткой. он знает об этом. — ага, — бормочет он и фыркает в адрес хаска показательно, — а наше мнение учитывается? — а сам как думаешь? — безрадостно улыбается шейн, — не то чтобы вам оставили выбор. — я… мне… — задыхается павел и приподнимается со стула, — эм… хаск сдержанно вздыхает и машет рукой. павел благодарно улыбается и уходит в служебный санузел. антон провожает его побег взглядом и до побеления костяшек сжимает спинку пустующего стула. — дуэт? — спрашивает он прихотливо. — соло, — вставляет хаск и шейн раздражённо морщится. посетители настырно лезут к бару, одной грузной толпой навалившись на пьяную девочку с правого края. шейн матерится под нос и спрыгивает с удобного места, чтобы поддержать слабеющее тело и разогнать помесь извращенцев и алкоголиков, прижавшихся к тонкой девичьей спине. её тушь течёт на бар со слезами. в глазах шейн читается злость и вселенская скорбь. антон сворачивает салфетку и безразлично кидает её в барную мусорку за спиной хаска. тот отвлекается на друга и ловит его взгляд со всей возможной неосторожностью. антон ухмыляется злобно. он знает, что хаск хотел попасться на это движение зрачками. салфетка беззвучно падает мимо. хаск не опускается к ней. — ты знал, — чеканит антон. — знал, — выдыхает хаск и мягким движением убирает чёлку с лица. — я против, — напоминает антон нервно и почти теряет всякую сердитость перед таким открытым хаском, — я не хочу быть в медиаполе. — я знаю, — говорит хаск уязвимо честно. у антона в груди воет что-то от этих слов. девочку за баром тошнит. шейн носится с салфетками и моющим средством. хаск всё ещё оскорбительно сосредоточен на реакции антона. — почему… не рассказал? — сдаётся антон и сам отводит взгляд. воет. чешется. и очень хочется курить и тушить окурки об это звонкое нечто между складок кожи. — ты бы не выдержал, — объясняет хаск и подходит ближе, — только свалил от валентино и тут же получил предложение о сотрудничестве? ты бы убил либо чарли, — объясняет он, — либо себя. да и твой монолог о циклах… — ох, нет, — стонет антон и закрывает лицо руками, сжимаясь в комок, — не напоминай. хаск закатывает глаза, но не развивает свою мысль. меняет тему: — если тебе интересно: я сказал ей, что ты возражаешь. антон скорбнее прежнего гудит в рукав и отводит руки от лица. хаск улыбается одними лишь уголками губ. — я знал, — хрипит антон, — что она замышляет нечто подобное, но… не надо. в тонких бликах на влажных волосах хаск определяет ангельский блеск и говорит ласково, приводя причёску друга в норму и избавляя от настойчивого и навязчивого ощущения возвратности необратимого: — твой талант не закопать, не пропить и не спрятать в банку со светлячками, антон. он всегда лежал на поверхности и сквозил в движениях, всегда был предсказуем и очевиден. как бы ты ни старался скрыть его в тетрадях, сожжённых на школьном поле, ты не справился. я его вижу, вельзевул его видит, шейн, павел и тем более зоркая на таланты чарли. она не знала, что в тебе есть сакральная музыкальность. её сердце отозвалось. суть гениальности в чувстве, лежащем на поверхности, разглядеть потенциал эмоционального переворота; или в наркомане, умирающем под дверью, нового моцарта. свист. антон сам не понимает, когда успел так категорично отсечь любое размышление хаска, но действительно присвистывает и невнимательно разминает пальцы. — остуди пыл, философ, — шепчет он, — я не гений, я не «талант», я — обычный из обычных, у меня обаяние вкачано со старта жизни, вот, почему она меня подобрала. здесь нет глубокого смысла, как ни ищи, — антон молчит ещё какое-то время, но не выносит, — и моцарт, к твоему сведению, прославился в детстве благодаря мучительным тренировкам с отцом и сестрой. мне скоро двадцать три. с отцом я тренировался разве что в дебатах. на эту претензию хаск лишь хмурится и отводит взгляд от волос. — а я не говорю, что ты творец, антон, — фыркает он, — я говорю, что ты созерцатель, ограниченный в возможности творить. импотент в свободе мышления. ты умеешь не слушать, а слышать музыку. сколько мелодий ты увидел в голосах наших гостей? — отъебись, — злится антон, — ни одной. — даже в шейн? — уточняет хаск. медовый перелив золота китайских колокольчиков. летний ветер. сигаретная хрипотца. порнофильмы. щенки. нирвана. сказочность. — я подавил это умение и оно от меня отказалось, — отвечает антон. — да хоть бы топил в ванной до тех пор, пока брызги лететь не перестанут, — протестует хаск, — не избавишься. оно может уйти, чтобы настичь хуже прежнего. гул. вой. писк. грохот. треск. антона коробит и тошнит. — тебе это откуда знать? — хрипит он, — бросил же музыку, да и не любил никогда так, чтобы до боли в печени. снова кусает губу, снова до крови. за язык никто не тянул. — у меня печень достаточно от алкоголя терпит, спасибо, — смеётся довольный чужой откровенностью хаск, — да, я не был творцом. и созерцателем не был. но я жил среди них. этого оказалось достаточно. можно сказать, я просто не дошёл в этом умении до уровня чарли, но определённо преуспел. в каком-то извращённом смысле. на это антон реагирует саркастическими аплодисментами. — ты хочешь, чтобы я согласился на работу с ней? — спрашивает он напрямую, — иначе к чему этот фарс, хаски? — я хочу, — злится хаск и нервно стучит бокалами, — чтобы ты сам себе лгать перестал. в тебе есть музыка. и сила. антон, даже если ты больше не пишешь дерьмовые стихи и играешь по книжке только то, что диктует аластор, ты беспощадно палишься в своей страсти. — потому что это разрушительно, — выпаливает антон и сжимает волосы, — потому что я чувствую неправильно. гипертрофированно. я учился быть тем, кого во мне хотели видеть зрители, я учился говорить то, что хочет слышать валентино. как, скажи, как я должен выражать признательность и любовь музыке и поэзии, если я продал их на беспорядочный порядок? я — какофония. я дисгармония. я либо бесконечное воздержание, либо меломания. — и, даже так, — ты всё ещё их чувствуешь. они — первопричина, антон. возникновение ядерных взрывов в твоей голове — всецело заслуга основания в искусстве ритма. смешанность и непредсказуемость не должны мешать тебе осознавать главное, потому что оно отзывается. ты его чувствуешь без давления долга и праведности. без извращённых норм. искусство лишено этики, а чувства — логики. — ты, блять, думаешь, что это помогает? — рычит антон и хлопает по бару. — я не думаю, антон. я знаю. и ты знаешь тоже. проблема не в том, что ты был пленён и замкнут. проблема в том, что ты до сих пор боишься оттуда уходить. шейн заливисто смеётся и антон её ненавидит. он ненавидит хрипы павла из туалета. ненавидит мелодичность этого города. антон проклинает и ощущает со всей ответственностью, как болит голова и теплеет лицо. — ты понятия не имеешь, о чём говоришь и судишь, — шипит он тихо, — мир возвратен и это единственная правда, которую я имею. я не талантлив и исключителен только благодаря вашему вниманию и своей былой симпатии к изложению и музицированию. я такой же, как все в этом городе. я просто нашёл в себе наглость и смелость выйти из круга дерьма. кожу на белых щеках печёт лишь сильнее. антон путает ярость и боль, искренность и грубость, преданность и страсть — хаск безупречно этим пользуется: — ты, как обычно, изменяешь самому себе, — отмахивается он, — когда валентино трахал тебя он кончал в твою душу, а не тело. ты отдал ему не свои кудри и кости, ты отдал ему свою принадлежность и преданность. ты уверен, что между рёбрами не открылась чёрная дыра, требующая особенного внимания и заполненности? я думал, в тебе больше сентиментальности. жар обжигает щёки. антон почти задыхается от проникновенности. у него нет голоса, чтобы отвечать на слова и мысли. больше нет воздуха и самообладания. он невольно приоткрывает рот. — я знаю, что ты слышишь этот мир, — продолжает хаск, замечая смуту на светлом лице, — и всегда слышал. и ещё я знаю, что валентино оглушил тебя. он привязал тебя к своему голосу, он отбил любую возможность выбирать что-то, кроме него самого и тамошних правил. это исключает страсти и искренность. это исключает нежность памяти. иногда, попадая в самый ад, мы оцениваем результат былой до него боли с большим ностальгическим снисхождением. обесцениваем опыт до приемлемого. поэтому… у антона в голове нет ничего, кроме настораживающей тишины и болезненного внимания. кроме горячего, обжигающего, как спирт, голоса. — …неудивительно, что сон и город тебе отзываются, что гости и сотрудники перестают быть людьми и превращаются в набор импровизаций на фортепиано перед парой в консерватории. ты цепляешься за незначительность, которую неосторожно замечаешь в мире. ты привязываешься к ней, антон. и ты снова, снова полностью зависишь. все от чего-то зависят, людское сердце склонно к страстям, но твоё — к одержимостям. и не нужно думать, что с тобой что-то не так — ты из тех, кто эмоциями и отзвукамм реальность измеряет, ты созерцатель, было бы странно не измерять, если душа позволяет. просто ты зависишь от хуёвых людей и хуёвых вещей. а мог бы от музыки. — зависимость — это в любом виде хуйня, — выдавливает антон сквозь сковывающее смущение. — но ты без них не справляешься, — легко отвечает хаск и вновь фыркает. реальность течёт и капает, когда антон осознаёт глубину слов хаска. он переводит на него взгляд и подносит руки к лицу. — то есть… — едва шевелит губами антон и пристыженно теребит кудри у висков, — ты не находишь это сумасшествием?.. хаск мягко улыбается и тут же скрывает свидетельство нежности в недовольстве: — я уже отвечал на этот вопрос. в те времена. времена, когда первый снег был хрустальным и что-то значил. когда антона ещё можно было поцарапать. когда про ангелов речь шла только в церкви на клиросе. — хочешь сказать, — бормочет антон и снова бросает взгляд на тонкую фигуру шейн и медь её волос, — ты одобришь мои подвальные сочинения про грязь мира? — а раньше ты писал о тонкости существа, — усмехается хаск и качает головой, — действительно растерял всякую романтику. — я её вытравил, — хищно отзывается распалившийся от негласного разрешения антон, — есенин кровью писал последние строки… — …а ты напишешь слюной? антон невинно хлопает прозрачными ресницами. его ладони слабо дрожат, когда он признаётся самому себе в первую очередь: — напишу. и, чтобы добить антона окончательно и бесповоротно, хаск улыбается.

щенки — грязь

чтобы, не быть такими одинокими ты до утра будешь со мной есенин кровью писал последние строки я напишу слюной которой почти уже нет из-за мета я за две недели дошёл до края ты не знаешь, почему я делаю это а я, кажется, знаю.

физзаролли кажется, что он бежит. далеко, надолго, туда, где его никто и никогда не застанет, и тут же в душевном противоречии тонет. почти добровольно топится. потому что надеется, что там же его будут ждать те, кто сможет позаботиться взглядом и немым, абсолютно негласным пониманием. физзаролли рвётся в это пустое и родное пространство мыслями, телом, душой. он задевает бедром дверной косяк и жмурится от помеси боли и ужаса, когда со всей силы захлопывает дверь в ванную и запирает её на старенькую щеколду и новый серебристый замок. физзаролли обманывается. в мыслях он правда — бежит и не оглядывается. дрожит, рвётся, задыхается. в мыслях он — не здесь. реальность бьёт камнем по голове и унизительной частотой дыхания — под дых. он весь — сплошная статуя. недвижимый. загнанный. напуганный. добредший до туалета неторопливым ленивым шагом. из-за широкой входной двери ему кричат: — я слышал тебя!.. он прикрывает глаза и отступает на шаг от щеколды. осознаёт внезапную темноту и смутно пытается вспомнить, где выключатель — слева, справа, или в его голове? реальность широко раздвигает его ноги и входит до упора. физзаролли падает на унитаз, когда бьют с новой силой. когда ломятся и царапают. он закрывает и уши. отвлекается на стук сердца, воображаемые капли воды, воспоминания, всплывшие так некстати. он давит тревоге на шею сапогом, а та подминает его под себя. дрожь пробивает до спинного мозга от самых глубин подсознательного. правда всегда была в принятии. правда всегда была в принятии. правда всегда была. и с ней под руку шли седативные и успокоительные. физзаролли считает пальцы на руках. скованное тело пробивает на мурашки невозможностью осознаться. его разум помнит голос до мельчайших подробностей едва уловимой хрипотцы и особенного заносчивого тембра. пом-нит. он познакомился с понятием «преследования» ещё до того как про это начали говорить в интернете. его плечи помнят давление. волосы встают дыбом от призрачных рук, зажимающих у стены. физзаролли дёргается. в дверь уже не бьют. в неё вбиваются со всей дури. уши помнят многочисленные звонки с молчанием в трубку, спина помнит взгляд, шея — собственнический укус. его немое недвижимое тело мелко дрожит. оно вспоминает. его голова кружится. она осознаёт: почему физзаролли менял номера, не ходил привычными маршрутами, почему в тумане видел год из своей жизни и с такой паникой относился к преследованиям в сюжетах на истории отечественного кинематографа. почему пил витамины со странными препаратами по вечерам. почему пить их перестал. слово «сталкер» для боли его значения непозволительно прекрасно и мелодично. ощущение нереальной, почти интимной фантазии отпускает. спускает с небес на землю. переворачивает и извращает картиночку мира перед глазами. физзаролли хлопает ресницами и выпускает воздух из лёгких. реальность реальна. он не спит. он не в безопасности. правда в принятии. безопасность в неведении. ложь — ненадёжный метод борьбы с очевидным. недолговечный. физзаролли ломается, сжимая колени, волосы, губы, раздирая на себе одежду. он подскакивает, падает обратно, забивается почти под ванную. физзаролли некуда себя деть, бежать — некуда, прятаться — тем более. и физзаролли очень, очень страшно. он оглядывается по сторонам, затыкает плач на подходе. его сталкер — извращенец со стажем. и его сталкер недавно вышел из тюрьмы за проникновение и сто тридцать первый пункт в отношении бывшей коллеги физзаролли. бывшей подруги. бывшей когда-то надежды этого несчастного университета. этой опалённой птицы с потухшими глазами и слабым голосом. физзаролли слабо скулит, когда тарабанят уже не в дверь, а персонально ему по барабанным перепонкам. он пишет асмодею, он звонит асмодею, он матерится тихо и пытается не реветь. отвечает ему густое, гнетущее молчание. он пытается так искренне, как только может, молиться. взывать к ангелам. к ангелу. он холодными непослушными пальцами печатает пару слов, когда квартирный мир смолкает и металлический лязг отсчитывает секунды столкновения двери со стеной. секунды до столкновения кулака гостя со шкафчиком в прихожей. секунды до истерики физзарролли.

прости меня.

электрофорез — я ничего не могу с собою сделать

разбитой вазой я упал на пол как в старой сказке, я не знал, кто волк я ничего не могу с собою сделать.

в баре теперь не просто шумно — в баре от переизбытка звуков вешаться можно. антон ещё держится. шейн ползёт на стену. после эмиграции павла обратно к инструменту фоновое шипение колонки перестало вгонять в тоску, но павел не был бы собой, если бы не усугубил и без того паршивое настроение всех присутствующих партиями тамблерских песен 2017 года и не заиграл заунывно и безнадзорно что-то из классики the neighbourhood. антон впервые стыдливо думает, что алатора на него не хватает. даже надоевший джаз прельщает больше, чем зубодробительная тоска с налётом интернет-культуры десятых, в которой антон пробыл слишком долго и на которой частично построил свою личность в лихие пятнадцать. он лениво мотает головой и возвращает взгляд на черри. девушка стучит ногтем по ободку бокала с вишнёвым соком. недовольная и особенно безрадостная. антон тихо выдыхает сквозь зубы: — ну я же тебе не запрещаю… — не, постой, — протестует черри и брезгливо отодвигает сок, — пить в соло? я похожа на алкоголичку из типичного выпуска «мужское/женское»? — …я на работе, — стонет антон и перемешивает лёд в своём спрайте. — в кофейне это тебя не останавливало!.. он глубоко вздыхает и совсем отчаянно смотрит на хаска, грузно перемещающегося между бутылками и банками. шейн сбежала на перекур пятнадцать минут назад. хаска это злит. он топает громче. эля — нервная и недружелюбная. шейн — шумная и безответственная. хаск — пассивный и равнодушный. вельзевул набрала себе лучший набор сотрудников, десять из десяти попадание в целевую аудиторию. они бесят не только гостей, но и друг друга. антон хрипло выдыхает. — черри, эй, — зовёт он виновато, — я серьёзно. мне важно это место. я не буду пить. он выразительно кивает на фортепиано и павла, скрывающегося за ним. девушка брезгливо морщится и во взгляде её мелькает стеклянное мутноватое осознание, с каким люди вспоминают нечто старое, пыльное, болезненно-знакомое. черри открывает рот и молчит, нелепо моргая. антон отвлекается на беготню хаска вновь, когда она выдаёт глубокомысленно и чётко: — ты всегда так делаешь. и взгляд её проясняется жутковато. — ты о чём?.. — теряется антон в мгновении. — вспомни детство, — повторяет черри, убеждённая в чужом понимании как ни в чём другом. хаск, пробегающий мимо них, замедляется моментально. замирает и внимательно смотрит. внимает. — музыкалка? — предполагает антон и закатывает глаза. он без удовольствия вспоминает занятия в душноватом кабинете под школьной крышей с ужасающей дух акустикой и раздражающей преподавательницей шестидесяти лет, к которой, тем не менее, невозможно было не проникаться определёнными симпатией и доверием. ей он тоже обещал не пить. а потом пьяный в ноль пришёл на экзамен и закрыл его на отлично. не совсем самоизмена, но антон снова смотрит на хаска, слегка двинувшийся башней-вавилоном своих мыслей после одухотворяющего даилога час назад. предательство и верность. новый пример жизненных парадоксов. черри щёлкает языком: — al niente, антон. ты движешься до тишины. он лишь показательно вскидывает взгляд к потолку. сердце его оскорблённо трепещет с первых же звуков. антон усмехается и скучающе осматривает фигуру подруги. — и что это должно значить? — спрашивает он критично. черри принимает вызов и закидывает ногу на ногу. хаск оживляется, а шейн, наконец, возвращается за бар. звенит лёд. стучит люстра. мир зачем-то поёт антону дримкор-колыбельную. — набираешь громкость во втором такте и затихаешь «до ничего» к последнему, — объясняет она хищно, делает свой ход и созерцает ангельское падение. промахивается. ангел давно истлел в адском пламени. суток трое назад. — ты о моей биографической цикличности? — прямо прерывает он заигрывания с судьбой. — об этой губительной страсти маниакально-депрессивно менять свой быт раз в вечность, — соглашается с лёгким кивком черри, — действительно удивительно стабильная нестабильность. — а что такого? — с лёгкой дрожью выдыхает антон и неправдоподобно улыбается, — я не боюсь тоски по былому, не несу ответственность за будущее. циклы между промежутками радости и боли — не источник ночных кошмаров, ведь… именно они сделали меня тем, кто я есть. он не дышит святой уверенностью. он доверяет. доверяется. и слабо, совсем несмело пытается не бежать от волнений снова в пучину и бури. не думать о мефедроне. о каторге. о шрамах на коленях. одним решительным рывком утверждает истинной для себя сигаретную философию хаска и собственную прихоть в желании ей соответствовать. быть кем-то большим, чем забавным пятном в ленте воспоминаний. быть кем-то сложнее «тупой блондинки». быть. без лишних компромиссов. просто быть. взгляд хаска антон поймать не решается, но почти чувствует, как на затылке теплеет и расцветает за его старания майскими цветами. он поправляет кудри. черри замолкает на тяжкое мгновение. тоже даёт критику мысленно. улыбается менее плотоядно и как-то совсем уязвимо, повержено. сквозь капитуляцию к признанию. — стало быть, ты не окончательно решил стать хорошим мальчиком, а просто осознал, что у тебя на адекватную жизнь не стоит? — с безвредным нажимом уточняет она, — не пить на работе, не падать в пропасть и играть на пианинке? это, типа, твоя новая эстетика? после порн-стар в кисейную барышню? а дальше… — лихо загнула, — вмешивается хаск, — антон играет на других вибрациях, разве нет? тут речь не об эстетиках, динамиках и иже с ними, скорее о… становлении. — ох, антон и повзрослеть! тебе ли не знать, — ухмыляется девушка, — со мной же было, когда ты его под кровать от предков прятал, а он, едва неделька минула, сам в драку с батей кинулся. он на амфетаминовых вибрациях, друг мой. у него всё рождается для того, чтобы сдохнуть. — интересное мнение, — задумывается хаск и уводит взгляд в потолок. шейн на фоне неприветливо отшивает очередного ухажёра и как-то совсем безрадостно фыркает на обсуждение в углу. антон морщится самым оскорблённым образом и едва открывает рот, когда его насмешливо перебивают: — «мнение»? — переспрашивает черри, — я думала, мы говорим о грёбанных фактах, и нестабильность антона — одна из этих вселенских констант. она смотрит на него этим невинным взглядом, с которым девочки, расчленившие своих бойфрендов, смотрят на присяжных в суде. взглядом, говорящим об обиде и отсутствии функции прощения за подобное. антон затыкается. хаск подхватывает: — ну, он действительно выходит за пределы нормы. у антона ноги подкашиваются от мягкого и печального, совсем не издевательского ответа. хаск не хмурится и не жмурится, хаск даже не пытается приподнять уголки губ в косой улыбочке или мрачной усмешке. он лишь произносит негромко прописную истину, из тех, которые от него требует черри, и смотрит на их компанию без энтузиазма, прозрачным и понимающим взглядом. антон обнимает себя одной рукой и холодеет от мыслей о том, чего хаску это безоговорочное принятие стоило. он натирает стаканы вновь. их с черри детство — игра в догонялки с мальчиками из соседнего двора и съёмки домов с приведениями для влогов на ютуб их старших подружек из средней школы. их детство — продукт взрослой безответственности и родительского бесконтрольного равнодушия. дети валялись в гудроне, нюхали клей, падали с гаражей и выхаживали котят, умирающих в пакетах на помойке. дети жизнь отдавали за каплю удивительного и восторженного, антон помнит, потому что чёрных котят в мешке было пять, живых — двое, лапочка жила у него под кроватью, а красотка — на балконе квартиры черри. у черри в волосах тогда тоже жили звёзды. и она при встрече всегда целовала молли в левую щеку, а антона — в правую. и всё было тогда правильно. и всё было уместно. черри хаска ненавидела. а теперь пьёт с ним вместе и антона публично препарирует. злит. с черри он бегал в клубы ночами. с хаском сокрушался над безрадостной своей наркотрип-судьбой и познавал основы фатализма. он глушил себя ими обоими и их обоих отверг. антон знает, что за всё уже наказан. знает, что сам эти решения принял в пути. будь он героем аниме — это точно была бы его арка искупления. арка, где он мелодраматично и трогательно раскаивается, приносит извинения и благодарности, рассыпается в своей боли, и его принимают без лишних сомнений и слов. но антон не в блядском японском мультике. он в проклятой самими богами самаре и никто его не простит без кровопролития едва не ритуального. в этом столкновении его прошлого и настоящего, в мире, где он лишён будущего — нет ничего правильного, но антону уютно. он чувствует холод в пальцах и знает, что черри всё ещё хочет утащить его бухать в клуб, как в пятнадцать, а хаск рассчитывает на какое-то благоразумие. антон улыбается. тоже наивно и криво. потому что это неправильно. и потому что это тоже системно и циклично, но ему не жаль. черри хихикает в лицо хаску, воздух искрится зарождением жизни и смертью праздника, хаск склоняет голову и смотрит на антона снова. он с благоговением ловит этот взгляд: вообще-то, есть принципиальная разница — в этом цикле его не привели в ад; разве что в детство. а ад — не детство. по крайней мере не у антона. — …а я не думаю, что выходить за пределы условий «нормы» — плохо, — выдыхает хаск громче. и антон понимает. норма — условность. реальный мир — условие. и они не вписываются никуда — все трое. красивый ход против стратегии черри — тарана по уязвимости во славу саморазрушения. будто шоу. будто бой. будто персональное представление сражения чужих надежд и ожиданий на антона и для антона. бессмысленно и смешно. весело. будто они и правда — подростки, которые ругаются на лестничной клетке на почве идеалов и предпочтений в алкоголе, будто им снова так мало лет и так живо ощущается мир за окнами. — и твоя теория по определению не может быть верна, — усмехается бармен как-то несвойственно лукаво, — marcato, черри. смотри шире. антон в своей драме не катается на американских горках, а выделяет каждую дрожащую ноту. если бы его циклы были жизнью, заключённой в абсолют, ты в одной из этих «революций быта» и отвалилась бы навсегда. но ты здесь. по щекам ползёт теплотой, маем, каким мазало по затылку секунды назад. хаск не отводит взгляда ленивого, но собственнического с черри. антон взволнованно наклоняется чуть ближе. матерь божия, он же защищает его. — боже!.. — понимает черри и заливисто смеётся, — я часть этой драмы? я тронута, — искренне говорит она и кладёт руку на бар, — и когда же кульминация твоей новой композиции, антош? от прямого обращения он слегка дёргается: — когда я допишу её текст, — фыркает он наигранно пафосно. — аж вешаюсь от нетерпения, — усмехается черри и тянет к себе его спрайт. и в баре становится менее душно. и дышать хочется. антон не возражает. хаск невразумительно сетует на герпес и омерзительность слюнообмена. стабилизирует ни хуже психотерапевта. фортепиано на фоне стихает и по звуку шаркающих шагов павла осознаётся безрадостно его желание поболтать тоже. антон глубоко вздыхает, думая, как сам будет возвращаться за инструмент в своём состоянии взволнованном и несдержанном, как черри обязательно его за эту слабость разговорную подденет, но ничего не происходит. павел застывает за его спиной, а глаза у подруги округляются как никогда. красивый цвет. ласковый шампань. она лишь приоткрывает рот. она сама становится наивной уязвимой девочкой. — надо же, какие гости! — неловко и манерно смеётся павел. в лёгком, неуловимом трепете его голоса антон читает простую человеческую нервозность. инстинкт беспокоиться перед несущественным и мелким. но, видит он, брови подруги изламываются слишком сокрушённо для жалкой незначительности. — привет, павел, — бросает она холодно. не остро, не оскорбительно, не нагло. прохладно. слабо. обиженно. — и ты здравствуй, черри. антон оборачивается лишь чтобы увидеть лицо павла в эту секунду. смущённое. алое. перманентная уверенность растаяла и уступила чему-то жалкому и покладистому в одно мгновение. вечер впечатлений, не иначе. подруга сжимает губы и движется в сторону, показательно, демонстративно. павел не мешкает и тут же падает рядом. даже хаск обращает внимание на эту густую атмосферу и щурится, взглядом спрашивая у антона об истоках разворачивающейся перед ними трагикомедии. антон многозначительно хлопает белыми ресницами. они мелко кивают друг другу. павел это замечает и судорожно выдыхает: — так это твой друг — антон? очень любопытно. уже поднимающийся он садится обратно и жестом тормозит хаска. — мой лучший друг антон, именно, — кивает черри, — а самара мала по определению. удивительно знать одних и тех же людей с настолько разных сторон. — склонен согласиться, — сдержанно отвечает павел, — по рассказам я представлял тебя куда менее взбалмошным и сумбурным. — ахуеть, — выдавливает антон. девушка снова непокорно ухмыляется, но менее враждебно, неосторожно, действительно ухмыляется, а не режет взглядом суд присяжных. павел тоже краску с лица прячет в карман, но зрачки его бегают в тумане мыслей. секундное помутнение всё равно запомнил весь бар, думает антон. хаск, уловивший его мысли, утвердительно качает головой. — тоша, — чётко говорит подруга, — курить. он закатывает глаза и стучит стаканом со спрайтом по стойке. в пизду можно слать её и её мозг. в пизду можно слать напряжённого павла. курить правда хочется невыносимо, но беспокоиться, оберегать и быть причастным намного больше. антон с заботливой внимательностью заглядывает ей в глаза. едва касается тыльной стороны ладони пальцами, негромко фыркает. плечи девушки встревоженно поднимаются, но руки она не перехватывает и выдавливает из себя уверенность и решимость. антон хмурится. черри хмурится. хаск за предплечье утаскивает соседа в курилку. антон почти протестующе скидывает с себя безразмерную куртку на выходе. хаск терпеливо накидывает её снова на тонкое тело, но не возражает, когда оно же садится на бетон в снегу возле помойки и щёлкает зажигалкой скорее психопатически, а не целенаправленно. — пиздец, — шепчет он и кусает ноготь. хаск прикуривает ему, — пиздец! — в сердцах выдаёт антон и кусает фильтр розовой «некст». — пиздец, — согласно вздыхает хаск и садится рядом. — что это за нахуй? вот что? — не унимается антон. снег лезет в душу. волосы — в глаза. хаск глубоко задумывается. фонарики играют светом с городом и их восприятием жизни. — наш павлушка знаком с нашей черешней, — заключает антон и разворачивается резким движением к хаску, — окей, мы правда в городе-деревне, записали. но это? что «это» было, хаск? ответом выступает глубокомысленное, философское молчание; а антону для радости только возможность высказаться и нужна: — она смутилась! смутилась! она рассказывала ему обо мне и у них явно более глубокий бэкграунд, чем даже я могу себе вообразить! он замолкает ненадолго. затягивается. с каждой снежинкой, осевшей на чёлку, внимание хаска кажется всё более праздным, а вид — отчаявшимся. — он её, прости господи, бывший? да не в стиле этой сучки иметь кого-то настолько скучного!.. будто даже город возгорается вслед за антоном. он щёлкает зажигалкой снова. снова и снова. его голова трещит от догадок: — мы всё детство провели вместе, блять!.. — антон, — перебивает хаск и тот послушно и благодарно замолкает, — вам было шестнадцать. это уже не детство. он морщится. униженно. так, словно весь мир, кроме него самого, знает, о чём идёт речь. — что?.. — озвучивает антон едва слышно и яростно. лицо хаска искажает вся вселенская скорбь и неприязнь к одной определённой персоне. он вытаскивает свой парламент, а антону передаёт очередной некст. — вам было шестнадцать. ты тогда плотно торчал и вечно куда-то срывался, а черри искала тебя у меня дома, — напоминает он издалека, — каждый раз, когда она тебя находила, ты был под кайфом. — удивил, — фыркает уязвлённо антон и обнимает себя свободной рукой, — я знаю. знает. помнит. в четырнадцать лет всё было легче. в шестнадцать действительно начался ад. снега становилось меньше, праздники тлели, а города умирали. и наркотиков становилось больше. только их. так и справлялся. — тогда ты бросил музыкальную группу школы ради своих похождений, — перебивает хаск уже жёстче, — прямо перед отчётным концертом. антон напрягает все извилины, которые пощадил мефедрон, и действительно припоминает этот факт. музыкальную школу свою он любил благодаря их оркестру из мальчишек и девчонок с пугающе безрадостным детством, благодаря чаепитиям, благодаря самой сути музыки и живущему в стенах искусству. бросил по тем же причинам, по каким бросал всякий раз в жизни что-то светлое и нежное. не убогое и изувеченное, как он сам. боялся опорочить. хаск прикрывает глаза и вымученно продолжает: — из-за твоего перфоманса черри приходилось работать за двоих, — он затягивается и ловит снежинку рукой, — и она не справлялась. поэтому ей выделили лучшего студента из училища для подготовки. — постой, — теряется антон и душа его догадливо сжимается в клубок. мефедрон смог пощадить ещё кое-что. антон изламывает брови в болезненной злости осознания. — да, антон, — безрадостно улыбается хаск, — пока ты торчал у меня на балконе она тренировалась днями и ночами ради этого выступления. и её репетитором был павел, тогда только поступивший в консерваторию. гул сорвавшейся во мглу машины расщепляет зеркальную тишину района. бродячая кошка прячет котят под мусорный бак. антон старается сконцентрироваться на голосе хаска, но его жрёт забытое, запылившееся чувство. жрёт, подобно паразиту. — откуда ты знаешь? — каждый раз, когда она тебя находила, она рассказывала тебе о нём. каждый раз, когда она тебя находила, ты был под кайфом. именем новому чувству антона становится вина. он кусает свою многострадальную губу вновь и срывается на хрип — отчаянный и глухой. хаск садится ближе и понимающе соприкасается бёдрами. — я не слушал. я не слышал. блядство, — скулит досадливо антон и зарывается пальцами в волосы. хаск бережно перехватывает его руку, — я припоминал нечто подобное по их взглядам, но… боже… тишина разбивается вдребезги. статичный покой тоже был иллюзией. — и сколько ещё вещей я не услышал? не захотел услышать? сколько важных для неё моментов я променял на мефедрон, хаск? ты знал. — знал, — отвечает хаск беззвучно. снова. антон почти яростно хочет его ударить, но лишь беспомощно сжимает руку в своей. коротко вздрагивает и чувствует расщепление пространства в голове. пространства, где то немногое, что он критично определял благим и хорошим, переворачивается вверх дном и оседает пылью мечтательной на лице. антон предпочитает считать себя плохим по определению. плохим сыном. отвратительным работником. ужасным соседом. жить в своём чёрном непроглядном и светлым пятнышком считать исключительную собачью преданность. он проклинает день, когда назвал себя достойным товарищем — практика трезво показывает ему, что и другом он был таким себе. — поэтому она ушла тогда, да? — понимает антон с горечью в глотке. революция быта, в которой она отвалилась не навсегда. вторая рука антона беззащитно падает на колено хаска. тело тоже немного рушится. его поток деструктивной рефлексии пресекается в зачатке: — не скажу, был ли именно павел последней каплей, — честно отвечает хаск и садится ещё ближе, — но её это определённо тронуло. однажды… однажды она пришла и, наконец, поняла, что ни меня, ни её ты не воспринимаешь. и она сдалась. я видел, как опустились её руки в то мгновение. очередной ничтожный стон вырывается изо рта антона. он цепляется за руки, за одежду, за снег и бетон. он заземляется. достаёт ещё одну сигарету. — я заметил, что вы начали общаться реже, но не заметил на твоём лице и тени беспокойства. она давала тебе время исправиться, но не инструкции к исполнению — и ты залажал. хотя я не думаю, что это было основной проблемой… давать слишком много шансов и сожалеть об этом — основа личности черри, — тянет хаск и отряхивает антона от пепла, — а тебя тогда уже сожрал мефедрон. тебе было бы наплевать даже на конец света; ты через полгода вообще сбежал. — я сам руинил свою жизнь всё это время, — выдавливает антон скупо, — она наверняка понимает это и винит меня до сих пор. — идиот. она именно поэтому, когда ты написал спустя два года, помогла найти работу и общается с тобой до сих пор? — раздражённо спрашивает хаск, — скажи, антон, а ты винишь того мальчишку, которого на новогодней вписке угостил травой? антон склоняется над асфальтом и мотает головой: — причём тут это? — одна хуйня, — фыркает хаск, — черри выводила тебя в свет. ты с ней ходил на блядки дальше нашего района. ты там открыл для себя вещи острее амфетамина. я не знаю её мыслей наверняка, но уверен, что ей хватает мозгов не винить тебя за то, к чему она сама приложила руку. — тогда… — …она не винит тебя. она разочарована. не в тебе. в вас. ты задел её, антон, ты подорвал её доверие, вашу дружбу и вообще повёл себя как мудак, но ты точно не уничтожил её жизнь до основания. кости ломит от холода. куртка уже не помогает. жар разговора — тоже. антон стучит ботинками друг о друга и грустно хохочет: — как ты можешь быть так уверен? — барменская чуйка, я ж на полставки психотерапевт, — флегматично бросает хаск и выпрямляется. — мне кажется, ты выгораживаешь меня и демонизируешь её, — подмечает антон и тоже садится ровно. хаск пользуется этим и устраивается совсем рядом. — исключено, — выдыхает хаск, — я вас обоих ненавижу. — ненависть — слишком громко для тебя. слишком чувственно. ты разве что на безразличие способен. — стало быть, вы мне небезразличны. улыбается. у-лы-ба-ет-ся. антона это убивает. он не был знаком с комфортной тишиной близко, но наслаждается ею каждый разговор с хаском, удивляясь своей способности воспринимать нечто настолько интимное. сигареты кончаются. перекур тоже. шейн выглядывает и просит их поторапливаться. хаск кивает ей. он препятствует попыткам антона подняться с места рукой. его защищающая хватка смягчается и становится слишком трогательной. слишком чувственной. лёгкой, как воздушные замки и касание кисти к виску. всё непокорное, всё гордое и несогласное, всё злое в антоне меркнет под этим касанием. он не покидает бетонный свой дом. — я затеял этот диалог не из-за павла и его мелодраматической истории, — шепчет хаск рядом с ним, — не для того, чтобы унизить тебя, возвысить черри; нет. я рассказал это, потому что солгал тебе в самом начале. — бесстыдник, — отзывается антон и почему-то трепещет. на него не влияют слова. не влияют температура и время, но очень, очень волнуют до стыдливого и мягкого голоса. а голос хаска томным шепотом на ухо сносит голову капитально. податливо. — ты не можешь без зависимостей, но… но я не могу допустить, чтобы ты правда искренне зависел от чего-то настолько безнадёжного, как саморазрушение и порошок. ты достоин это знать. всё судорожное в антоне срывается. всё нежное трясётся. он уводит взгляд в сторону и ощущает физически, как зиплок во внутреннем кармане печёт кожу. его бы выкинуть. слить в унитаз. от него бы как от тех лет болезненных — просто избавиться. хаск понимает и едва отстраняется, чтобы голова работала лучше, а воздух не красило искристым розовым. — почему… черри сама мне не рассказала? — интересуется антон риторически, избегая прямого ответа. хаск принимает это и тоже отворачивается к земле: — не сочла необходимым? — она стала холоднее с тех пор, — невесело отмечает антон и закрывает глаза, — язвительнее. жёстче. — и она могла стать такой в том числе из-за павла, — безапелляционно отрезает хаск, — и из-за десятков других людей у неё на пути. всё уже так сложилось, антон. дерьмо случается, и не всегда мы можем на него повлиять. — теперь я уверен, что ты меня выгораживаешь. антон улыбается коротко и в том же внутреннем кармане чувствует вибрацию. телефон кажется огромным в длинных худых руках, холодным под декабрьским ветром, иномирным, ворвавшимся в их покой свидетельством современности и капитализма. после сигаретных разговоров антон лишь изредка находит в себе силы появляться в социальных сетях, а сейчас и вовсе неуверенно морщится, отвыкший от внимания к своей персоне и необходимости обо всём отчитываться перед валентино.

froggie

прости меня

он моргает. много-много раз. до тех пор, пока сам хаск не обращает на него внимание рассеянное, и тут же убирает телефон в карман обратно. врёт про спам. про скам. врёт ещё о чём-то, а сам поверхностно думает о своём навыке дружбы.

я не виню тебя.

я разочарован.

не в тебе.

в нас.

читает по глазам, по жестам, что хаск ему не верит, но давить даже не пытается. и в этом прячется маленькая, стыдливая благодарность. антон просто ещё не готов. и едва ли когда-нибудь сможет подготовиться основательно к этому рассказу вне горячки и истерики. рассказу о том, почему дружба в его жизни пятно светлое, но ошибочное, как мазок краски не там на мировом шедевре. антон не шедевр, но человек, а люди — в сущности искусство. и он не думает о физзаролли, как не думает о детстве. но детство догоняет его. и физзаролли догонит. а циклы — всё ещё циклы. антон забрасывает все окурки в мусорный бак у входа, когда хаск отряхивается от снега и зимы на одежде и спрашивает неосторожно: — ты правда напишешь песню? ту, что в его системе мира и дрожащих нот станет кульминацией и точкой перелома всего и вся. антон не кивает, но снисходительно расплывается в усмешке: — напишу. обещал же. — из-за обещания? — поддерживает его лукавство хаск и отворяет дверь под шум бара, свет огней их освещения и недовольство общее их коллег. — из-за тебя.

pyrokinesis — отказываю небу

и небо хочет нам помочь, я выбрал отказать ему всё запутано, и в этом есть весь я это не о любви, а для любви песня.

рыдать на руках незнакомцев физзаролли ненавидит, но ладони у старушки-соседки действительно волшебные. она успокаивает, бормочет на ухо нежные и заботливые слова, держит за плечи и говорит, что всё закончилось. а физзаролли кажется, что всё только начинается. усугубляется. полиция оперативно прибывает по первому звонку девушки из квартиры напротив. прибывает в перевёрнутые комнаты, в дом, где перебита посуда и расцарапаны двери, в дом, где когда-то жили в умиротворении романтическом люди, а теперь прячется под ванной невысокий студент. асмодей приезжает немногим позже полиции. почти врывается в подъезд и наблюдает, как его парня на руках держит доброжелательная глуховатая соседка сверху. физзаролли не пытается броситься к нему в объятия в поиске защиты. он вообще не движется — лишь едва содрогается в аффекте. и асмодей виновато подходит ближе, берёт его за пальцы. крепко сжимает и благодарит старушку, когда она передаёт тело в его власть. девочка, вызвавшая полицию, даёт показания. нападающий сбежал в направлении волжского проспекта. физзаролли молчит и кусает губы. асмодей чувствует его уязвимость душой. обнимает так, как не обнимал никогда. так, словно лично сталкера сюда направил. он не решается открыть рот и сказать сразу. но физзаролли не торопит. он неуверенно утыкается лбом ему в грудь, когда озз выдыхает механически сломленным тоном: — ты не можешь быть в безопасности со мной. моя работа приводит страшных людей. аффект не проходит. физзаролли скулит и мотает головой. — тебе лучше вернуться к маме, физз. он ничего не говорит о её деспотичности. он ничего не говорит о своём ужасе. о своей персональной вине. о том, кто был информатором. и уж тем более не говорит, что нападающим был вовсе не конкурент его любимого, а собственный сталкер. физзаролли мотает головой снова. снова и снова. у физзаролли не бывает проблем. асмодей прижимает его за волосы к груди и тоже шепчет приторное, успокаивающее и нежное, но его руки лишены волшебства. лишены чудес слепой наивной уверенности.