блёстки, деньги, два шута

в зеркале ищу отражения,

там ещё не ты, но уже — не я.

винтаж — ева

[10:49]

— да, я… я дойду… — обещает сеня хриплым тоном. физзаролли стонет и утыкается лицом в колени. асмодей понимающе кивает и входит в поворот. машина по улице скребётся глухо и бесперспективно. физзаролли не разбит, не уничтожен и его больше не тошнит — его реальность пошатали, изуродовали и выпотрошили на асфальт, его реальность отымели так, как никогда до этого, а он не посмел поспорить с подобной казнью. до дна. он так и не купил водку, но валерьянки в доме оказалось достаточно. физзаролли опустошён как стакан с таблетками. — ты можешь быть серьёзнее? — срывается он. сеня не возмущена — она обижена и разочарована, и физзаролли не может её винить. в ответ она лишь устало скалится и выплёвывает: — возможно, если бы хоть кто-то, кроме нас с артёмом ходил на смены, я была бы сговорчивее. — извини, — бормочет физзаролли и снова стонет. — проехали, — бросает она тихо и заметно оживляется, — в любом случае, я постараюсь доползти до тебя. но имей в виду!.. — да-да, вам с артёмом доля на ящик энергетиков. — какое ты солнышко, — фыркает девушка и завершает звонок. на улице примирительно тихо. цветные гирлянды и болтовня прохожих слабо волнуют, снегопад не радует, приближение праздника в воздухе замирает и не ощущается. физзаролли кажется, что он вообще не чувствует. человечество — большая общность, а он из неё выходец, он из неё — исключение с тем же успехом. и думать о своих ошибках и ошибочности не хочется, но иначе не выходит. музыка больше не движет планету, чужие мысли мягким баритоном на ухо врут, а возможность повеситься кажется всё перспективнее. физзаролли долго молчит. правда держится всей силой своей искренности, а потом не выносит и душит в закоулке разума мысль постыдную и эгоистичную: зачем появляться в жизни, которую ты разрушишь? он винит сеню в бесконечных опозданиях, он винит черри в пунктуальности, он винит артёма в холодности, он винит антона в сочувствии, он винит асмодея в принятии, он винит мать в требовательности, он винит себя в рождении. он противопоставляет всё всему и себя — остальному миру, его огрызкам и остаткам, его кусочкам, фигуркам мозаики, в которую не вписался и остался валяться бессмысленным стеклянным мусором на рельсах метро «гагаринская». высотки мельчают и физзаролли вжимается в кресло слегка истерически. спину тянет от боли и сокрушительности истины. вот она — правда. не злая, а простая, скулящая и жалкая, как старая подъездная дверь. асмодей паркуется. он тоже не говорит ни единого слова, но всё осознаёт. и, также как антон в лучшие годы, совершенно не то: физзаролли ранит разлука, волнует преследование и держит за горло рука фатума, но больше ломает то родное, что людьми зовётся мамой. по общепринятой норме, к двадцати с лишним годам пора бы смириться, пора бы принять, пора бы понять ту, кто тебя на свет белый породила и в этот мир отпустила. пора бы отпустить вслед за ней всякие сомнения и обиды — но у физзаролли решительно не выходит. может, потому что она сама их не отпустила. может, потому что ожоги имеют свойство белеть, но не сходить.

маленький женя был озадачен лексическим значением слова «дом».

потому что дальше узенького просматриваемого двора его не отпускали, потому что кидались тетрадями и учебниками, если он плошал, потому что наказывали быть милым и послушным, потому что мама хандрила и тосковала, когда он отсутствовал хотя бы на час больше положенного и обязательно всю свою заботу излагала в полуторачасовых монологах с мелодраматичными слезами, и потому что это не казалось правильным уже тогда, в далёкой начальной школе, когда он действительно звался женечкой не только на работе в кофейне. мама — она всё таки мама. физзаролли — принц в беде, которого из озера детских слёз по вине перед материнским вытаскивать могут только за шкирку и только те, кого здравомыслие в его голове всё с той же виной непосильной ставит выше навязанного и жалостливого. выше матери. лечит и ранит. держит правой рукой и левой пихает в окно. мама как ультимативный образ из детского садика растаяла давно, а вина перед ней тащится до сих пор. от саморазрушительности и раньше немилосердного самосознания хочется кричать.

его квартира не звучала ни пыточной, ни песнопениями в церковном хоре, ни тишиной.

его квартира была всем и сразу, но только не приютом, пристанищем или домом. она была номинально, но её никогда не существовало под сердцем или в голове. он возвращался в неё день за днём, но никогда не чувствовал себя к ней принадлежащим. он покорно гулял на территории замкнутого от внешнего мира двора, терпеливо выслушивал всё, что изо рта материнского на него вываливалось, послушно держал планку хорошести и безропотно следовал указаниям. женя старался так сильно, что повредил колени, взвалив на плечи уже неподъёмную тяжесть. женя повстречался с лёшей в столовой, когда отказался от платного обеда. он сбежал из дома в тот же вечер. свобода ему показалась удушающей и ядовитой, потому что отозвалась в сердце. потому что тронула так, как ни одна из редких материнских похвал не трогала, и потому что она паразитом в его маленьком теле поселилась. женя взбунтовался. женя высказался. женя принял в свою реальность другое имя и семью. женя вступил в пубертат. но маму продолжил терпеливо выслушивать. продолжил возвращаться домой к восьми. продолжил попытки быть хоть немного хорошеньким. в конце концов именно она отвела его в театр. физзаролли — губительность чувств и совокупность учений асмодея о рациональном. у него на каждое отчаянное «почему» есть перечень безразличных «потому что». он дробит головной отдел на две равные части и приказывает работать сообща. проёбывается на первом же выборе. командир из физзаролли выходит такой же, как из антона психолог.

женя вступил на порог квартиры лёши поздним вечером. ульяна приготовила ему пижаму и лекцию о глупости.

и она читала их ещё десятки раз. сотни — бросала свою же одежду в стирку. не терпела запаха мужчин, потому перед каждой ночёвкой заливала женю пахучими духами с оптового рынка. потом с косметикой дорвалась до лица, и в какой-то мере сформировала эстетическую часть этой личности. лёша был во всех аспектах сложнее. физзаролли мотает головой и смотрит на любимого. асмодей сжимает губы и кивает, по лицу его перекатывается свет от вывески соседнего магазинчика игр. по глазам его читается вина, и физзаролли не знает, куда себя от её испепеляющей силы деть. — я рядом, ты ведь знаешь это? — тихо спрашивает озз. все силы физзаролли вкладывает в укус, с которым прикусывает щеку изнутри. он держится. держится. и как бы урок с ангельским наставником его не научил прописной истине «врать — нехорошо», он подчиняется совокупности обстоятельств больше, чем опыту, и выдыхает тихое: — знаю. аннушка давно разлила масло. спичку бросили немногим позже. физзаролли боится пожаров и огня, но сам сдаётся геенне, которую заварил почти изначально собственноручно. — ты боишься? — спрашивает асмодей и кладёт руку на тонкое колено. хмурится, ощупывая ощутимую кость. физзаролли прикрывается толстовкой и подвисает. почти по инерции отстраняется и мысленно забивает себе в затылок гвозди: — разве что за тебя. асмодей привычно вздыхает и долго, долго молчит, слегка сжимая сиденье между пальцев. добавляет хрипло и безнадёжно: — это лишнее. рационализация диктует над ухом: потому что мы это уже проходили. потому что я справлюсь. потому что ты, физзаролли, явно лжёшь. — уж сам как-нибудь определюсь в степени своих беспокойств. — ты должен бояться за свою безопасность. — а я переживаю за тебя. — тогда приложу все усилия, чтобы не давать поводов. на это физзаролли отвечает глухим смешком и снова прикусывает губу. он воображает из себя лживую кинематографичность и понимает, почему антон её так любил. бормочет на пике актёрства: — уж постарайся. и сам своего тона пугается. озз недоверчиво щурится и с облегчением усмехается. в его машине держится концентрированное тепло, которое физзаролли забрать с собой не может — в сумку не поместится. пахнет елью и трепетным уютом, который нельзя вывести в химическую формулу. оскорбительное упущение. в институте культуры такому не обучают ни на одном факультете. они целуются. долго и томно. физзаролли утешает каждым движением, асмодей — обещает, и всё между ними действительно хорошо. киношно. театрально. хлопок двери. скрип петель подъездного ада. стук каблуков по лестнице. щебет ключей над замком. мотор. медленная прокрутка. кино кончается. замки никто не поменял, как и шестерёнки, заложенные в голову женечке. мамы в пространствах комнат не наблюдается. как и камер. как и софитов. и даже жидких аплодисментов не слышно под окнами. физзаролли оседает у обувницы и трясёт волосами — дрожит. спектакль окончен, актёры уходят за кулисы. актрисы снимают корсеты и грим, наливают по сто грамм и опрокидывают как в последний раз. мама всегда была трезвенницей. в холодильнике лежат только её протеиновые коктейли и мультизлаковые батончики для похудения. физзаролли прикрывает дверцу и утыкается в холод поверхности лбом. в свою комнату идти решительно нужно, но ноги не ведут. тело не признаёт. ничего в коридорах не меняется. ничего, и это беспокоит больше, чем должно. натура мамы есть натура воплощения истерики. и предать её навязчивую любовь равно себя из её жизни вычеркнуть, но на холодильнике всё ещё висят нелепые магнитики с фотографиями любимого сынишки, а на обоях сохраняются расклеенные им же открытки. ноет протяжно внутри, но физзаролли терпелив, если того требует случай. а нынешние обстоятельства так выматывают, что он готов быть десятикратно внимательным и покорным. даже под каблуком или весом чужого разочарования. он смеётся беззвучно. опыт наработать успел. дверь в родную комнату открывает не сразу — временит и терпит, отсчитывает секунды, но сдаётся и медленно тянет на себя, ожидая внутри презентацию ада. её и находит — в обрывках книг, в порванной наволочке, в битом стекле подсвечника на полу, в опустелом столе и кладбище его же вещей грузной кучей возле стены. выдыхает. примеряет на опыт и решает, что теперь мир больше похож на истину. на то, что он видеть привык — мама не изменяет себе в основе, но допускает упущения в деталях. магнитики висят, открытки не разорваны в клочья, а в воздухе плотно стоит въедливый запах духов, которые он сам ей подарил полгода назад. и от этой изменчивости в незначительном ощущается особенно остро опасность первородная. было бы проще, уничтожь она до основания все свидетельства связи — но она их оставила. было бы проще, изведи она сына своей навязчивостью — а она бросила попытки дозвониться после пятнадцатой. и физзаролли это снисхождение ранит. он садится возле кровати и бьёт себя по ногам. собирается. морально и по частям. разбирает стекляшки мозаики. не додумывает, но тихо рассуждает — он строгое между множества вероятных вариантов с одним источником. и эта догадка ему не нравится от начала и до конца:

мама знала, что он вернётся. мама понимала и осознавала. и мама ждала. до сих пор ждёт.

что ужаснее всего — мама не ошибается. физзаролли запихивает сумку с вещами под кровать и выдыхает сквозь зубы. он здесь, он снова в этой глухой квартире престижного района, он опять — в безвыходности бытия. что ужаснее всего — он знал, на что шёл. всегда знал. от побега вслед за лёшей, через обман антона и согласие на сожительство — он знал, он был готов, он понимал. и сейчас понимает. наказание. и сексуальная практика и травма детства. его, может, и не оставили на обочине жизни умирать, да только бывают в жизни ситуации, когда смерть кажется ласковее выживания. и физзаролли в одной из таких застревает. разглядывает безынициативно картинки, разбросанные по полу. фотографии, рисунки, воспоминания. санаторий, линейка, бабушка с дедушкой, барби, блицо. физзаролли моргает. щурится глупо и так громко смеётся, что стенки его роскошной конуры вздрагивают. конечно. конечно-конечно-конечно. мама не выбросила картинки. физзаролли свои — тоже. и между ними достаточно общего, чтобы страх становился лишь тошнотворнее и грубее в своей тревожной ипостаси ожидания. он поднимается на колени и пристально рассматривает черты лица на фотокарточке. так внимательно, что начинает кружиться голова.

физзаролли знал, что он вернётся. физзаролли понимал и осознавал. и физзаролли ждал. до сих пор ждёт.

сценарии в голове путаются, сплетаются и он отшатывается, больно врезаясь спиной в стену. всё вдруг становится складным и правильным, таким, каким в этом городе не бывает обычно, таким, каким был мирок жени до встречи с лёшей и его чокнутой сестрой. за окном всё ещё зима. и за окном всё ещё снежное месиво, но физзаролли встаёт с колен и открывает его нараспашку, чтобы унесло куда-то далеко здоровье вместе с лишними мыслями. он ловит лицом снежинки и их колючую натуру, принимает без остатка и растворяет теплом до стыдливого мокрого следа по щекам и ресницам. он даже не думает закрыть окно, когда вываливается в подъезд и почти с силой захлопывает громоздкую дверь в этот филиал ада. он шагает не в темноту и пропасть, он шагает на знакомую территорию изученного вдоль и поперёк двора, за его скромный забор и резко — вниз. туда, где всё и начиналось. может, физзаролли не фаталист. зато антон — ещё тот. и как он умудрился заразить голову друга субъективным боди-хоррором и любовью к кинематографу, так и антон умудрился повлиять мировоззрением — поделиться сокровенной тайной душевного покоя. если мама в итоге не ошиблась, то и физзаролли в своей правильности сомневаться не будет.

элли на маковом поле — без тебя

утро. взгляд в потолок:

«боже, когда ж снег пойдёт

и меня занесет, и я стану — сугроб

белый и чистый и тихий».

физзаролли больше не волнительно. физзаролли больше не безвыходно. физзаролли больше не хочет умереть. физзаролли совершает первый поступок в своей жизни. в кофейне за баром лениво сидит сеня. она то разминает затёкшие локти, то кусает губы, то жалуется богу на головную боль, и физзаролли тихо хихикает её демонстративной натуре, чересчур маниакально-нежно вспоминая их совместные почти театральные смены. артём удовольствие подруги не разделяет — упрямо повторяет гостье, что нельзя просто добавить в американо молока, что это другая позиция, за которую указана цена выше, но та невозмутимо строит из себя жертву капитализма и сетует на то, что от пары капель кофейня не обеднеет. артём хочет пустить её на кадаверный материал. когда девушка в тысячный раз строит бариста глазки физзаролли кладёт руку ей на плечо и подозрительно жизнерадостно просит не задерживать очередь. она испуганно хватает остывший кофе и отскакивает, а артём вскидывает бровь: — вот уж не знал, что на распитие кофе тебе времени хватает, а на работу — нет. — извини-извини, — усмехается снова физзаролли и потирает шею. не моргает ровно с момента, как переступил порог, — просто сеню не мог дождаться. — женечка, — кивает девушка и хрипло скулит с виноватой улыбкой, — мне жаль. вид её — сплошные поводы для жалости. бледная, безрадостная, отрешённая. физзаролли пытается вспомнить, можно ли вылечить головную боль от бесконечного цикла учёба-работа-запой-егэ по своему опыту. доходит до коллеги и мысли, что нельзя. — бессонница? — интересуется неприлично громко. сеня морщится и мотает головой. вывалившаяся из подсобки нинка хищно ухмыляется и отвечает: — похмелье. привет, жень. на это откровение сеня грустно и обиженно фыркает, поправляя фартук. уводит взгляд. физзаролли почти грубо разворачивает её лицом к себе и выдыхает снова как-то ненормально энергично: — рехнулась? — да иди ты нахуй! — вопит сеня и отшатывается, чтобы сразу после скорчить ещё более страдальческий вид, — нет. просто причины были. — да твои причины, — отзывается уже артём, разобравшийся с оставшимися заказами, — сообщения от подружек. стоит шейн написать «го по пиву» и ты уже тут как тут. нинка снова смеётся и весело выходит в зал, разделяя восторг от незатейливых нравоучений. сеня, в попытках защитить свою честь, снова хмуро бормочет: — я была одна. — о-о-о, — тянет физзаролли, — а вот это уже признаки алкоголизма. — ещё раз — пошёл нахуй, — скандирует сеня и прикрывает лицо руками, утыкаясь затылком в стену с глухим стуком, — вас я в свои душевные терзания посвящать не буду. — да мы и не просили. так, решили напомнить, что в клуб 27 берут только музыкантов, а не жертв фикбука, — фыркает безразлично физзаролли. артём ставит рядом с подругой стакан с аспирином. — плевать я на этот клуб хотела, — стонет сеня и залпом его опустошает, — я просто… блять, заебалась я, ясно? артём понимающе кивает и старается не смотреть на кипы заданий, лежащие слева от девичьего бедра. физзаролли живо тянет к себе первый лист и тут же кладёт его обратно, с неудовольствием вспоминая свою историю егэ по литературе. нинка кружит рядом со шваброй и тихими смешками. почти призрачными. — могу представить, — понимающе кивает физзаролли и снова кладёт руку ей на плечо. сеня реагирует уж слишком интенсивно: — да нихуя! — срывается она и трёт глаза, — вы, блять, уёбки, жень. артём едва слышно выдыхает и отходит к кассе. физзаролли теряется и мотает головой, оправдывается: — разве черри не выходит на смены?.. — какая разница? — злится сеня и поднимает на него такой чистый и разочарованный взгляд, что воздух лёгкие не просто покидает, а пробивает насквозь, — думаешь, я никогда не работала без выходных? какой же ты эгоист. ты и антон. мы, блять, с ума сошли, пытаясь понять, будет ли он в порядке, а ты решил свалить следом? ты думаешь, мы нихуя не чувствуем? зал поедает тишина с тихим чавканьем. физзаролли осматривается и не видит на гостях лиц. он бросает отчаянный взгляд на собранного и холодного артёма, но тот не смотрит на него. физзаролли рвано выдыхает и утыкается коленями в бар. артём всегда разделяет идеи сени. девушка снова прикрывает лицо руками и продолжает: — мы же, ну, команда, — тихо шепчет она, — я, типа, люблю вас и мне не всё равно. когда этот мудак в шубе разукрасил антона я была в таком ужасе, что думала, будто попала в дерьмовый фанфик. я ждала объяснений. я ждала твоего возвращения, чтобы обо всём расспросить — и не для блога даже, а чтобы понять, могу ли помочь, могу ли… сделать хоть что-то. а ты ушёл, потом я услышала, что антон уволился, и… я не знала. не знала, что думать и чувствовать. мне казалось, что я всё ещё в фанфике, где даже не второстепенная героиня. — и поэтому ты напилась? — только и спрашивает физзаролли после минутного затишья. сеня сжимает волосы и рычит: — да, блять. поэтому. и ещё по ряду причин, которые не буду перечислять. я просто хотела расслабиться и побыть в толпе. так напиться, чтобы забыться хоть ненадолго. даже не помню, кто вызвал мне такси. физзаролли едва открывает рот, когда ниффти бросает своё гиперактивное занятие, именуемое уборкой, и поднимает недоверчивый взгляд: — как «кто»? — переспрашивает она удивлённо, — антон это и был, я тогда как раз в ночную вышла в бар. ты ему о своей жизни ныла и отчаянно просила вернуться сюда, а потом отрубилась и он тебя к подружкам в такси отнёс. сеня протяжно стонет, а нинка оскорблённо фыркает и деловито вскидывает подбородок. физзаролли смотрит на их пантомиму скептически. его маниакальную тягу не заземляет даже имя-спусковой-крючок, и он бездумно просит артёма организовать ему двойной эспрессо. имя-спусковой-крючок. антон. антон, коротающий ночи в баре. антон, убивающий себя в душе. антон. повсюду антон. второй блиц. второе постоянство вездесущее. — а, — зовёт физзаролли всё тем же непоколебимым тоном, — ты работаешь в баре? на вопрос нина отвечает гордо и уверенно, так, будто всю жизнь только ради этого момента и жила: — конечно. там больше шансов найти себе парня, — фыркает она и мотает волосами, — честно? это моя первая работа, я туда сразу с шараги пошла, нас друг пристроил. до сих пор держусь за это местечко. физзаролли в пару глотков опустошает чашку с кофе. артём даже не успевает подать ему воды и с заметным изумлением обнаруживает, как коллега утирает губы и не меняется в лице. — а что за.? — навестить хочешь? — усмехается ниффти, — «чревоугодие», бар с живой музыкой. я, может, музыку особо и не ценю, но разделяю как-то… атмосферу? меня ж насильно притащили, когда там работали только начальница и её парень, потом как-то люди собрались. менялись лица, конечно, бесконечно, но в основе всегда были привычные личности. у нас в целом коллектив хороший! я, наверное, в первую очередь за людей там и держусь. с захаром и аликом, вот, вообще со времён колледжа общаюсь, а с антоном отсюда… физзаролли кивает без подтекста, без особого смысла, без цели. просто кивает. нечто дикое и безумное в его голове начинает влиять беспощадно. маниакально. он оглядывается на сеню снова. — …стоять, он там работает? — спрашивает она прямо и мычит на новый спазм. — вроде того, — объясняет нинка и прикрывается шваброй виновато. — и когда ты собиралась нам об этом сказать? — негодует уже артём и встаёт рядом с подругой. утешает её прикосновением к колену. ниффти хмурится. сдаётся под шквалом чужого недовольства — выражает эмоцию, отличную от всего уверенного и хищного в себе. она отставляет швабру в сторону упирается рукой в тощую талию, с силой сжимая одежду. — да я сама ему на глаза не попадаюсь, — выплёвывает она уязвимо. — почему? — спрашивает физзаролли совсем громко. — потому что он ушёл, — строго продолжает нина свои нападки, будто не оправдывается, а ругает нерадивых дошколят, — значит, у него были причины оставить нас. он, может, вообще новую жизнь начинает!.. — девушка рвано выдыхает и заканчивает мрачно, — я хотела сказать вам. просто потом услышала его музыку — и всё встало на свои места. — и как это понимать? — давит артём. — да как хочешь, — фыркает ниффти и закатывает глаза, — я будто настоящего человека увидела и всё поняла. я даже права не имею показываться ему на глаза. ни я, ни вы, ни кто-либо из его прошлой жизни. потому что это нечестно, и потому что, я уверена, его этодобьёт, а он и так слабее стекла. и, блять… — ощутимо слабее продолжает она, — … я понимаю вас. я к нему тоже привязалась, поэтому… пытаюсь брать разные с ним смены, но всё равно, как фриковая сталкерша, прихожу и слушаю, как он играет. потому что там — настоящий. живой. там он такой, каким я его никогда не видела. вопреки своим упрямым характерам — подростки молчат. вопреки своей любопытной личности — физзаролли не расспрашивает. нинка смотрит на них недолго и просит коротко: — не ходите туда. она не решается сказать ещё что-то — никто не решается. сеня наливает себе ещё воды и уходит на перекур, артём отвлекается на вторичку, а нинка ни к чему топит швабру в ведре и тихо смывается к фортепиано в углу. физзаролли качает головой — к чистому инструменту, который никогда раньше не трогала. настоящий антон — в испуге и бешенстве. в критической дозе помеси алкоголя и энергетиков. под наркотиками, под соблазнами, под давлением валентино. физзаролли трясёт от осознания, что настоящего антона рядом с ним было столько же, сколько его самого. и это был изначально — справедливый размен, но от того не менее болезненный. никакой честности, никакой души в этой форме не было — ни крупицы светлого, ни капли ясного и нежного, ничего святого, кроме имени. это ранит, терзает и разрушает, но физзаролли в этой лжи впервые — не виноват. они обменялись образами и контактами, но не обнажённым существом, и только на пике безумия стали тем, кем являлись под тысячей тонн косметики, предрассудков и самообманов. физзаролли знает — это пиздецки нечестно. но понимает с тяжестью в груди, что правдиво в своей катастрофической лживости. вот он, настоящий антон — за фортепиано, в баре, без задней мысли. а где настоящий физзаролли? он садится у входа и играет с волосами, не привлекая внимания санитаров. так значит, антон — его настоящее. его настоящее навязчивое, как время в английском языке. а блиц — его прошлое неотрывное, и от мысли этой легче не становится. становится рациональнее до сумасшествия. всё в его жизни — взаимосвязь. он ждёт терпеливо, когда в сердце у кого-то из коллег проснётся человечность и желание отдать один из своих бесплатных напитков. не то чтобы эта практика обычно оказывается выигрышной, но сеня действительно возвращается с перекура в своей пушистой леопардовой шубке, насквозь пропахшей дымком, ставит перед ним недопитый вишнёвый бамбл и бросает сверху обещанный конверт с деньгами, объясняясь не сочувствием, а кофеиново-никотиновыми проблемами с жкт. тем не менее, бамбл с литром сиропа физзаролли принимает без возражений. для него проблемы с жкт перманентная реальность, а не возможный риск. да и во рту давно ничего тяжелее воды не бывало. он неосторожно прячет бумажки в карман отодвигает матовую крышку и заглядывает внутрь, когда фурин на входе протяжно и мерзко пищит. артём хрустит костяшками, уступая подруге кассу. физзаролли шуршит трубочкой и думает о чуме. стоящий в проходе столас трепетно потирает ушибленный лоб и осматривается невнимательно. физзаролли яростно машет ему рукой и напрягает губы. трубочка сгибается. — привет, — выдавливает он из себя после глотка, но звучит всё равно тревожно эмоционально. — здравствуй, — кивает столас и озадаченно и смотрит на кассу. сеня кивает ему и отворачивается. артём жалуется на недостаток на аккаунте любимой вайфушки. сеня напоминает с ухмылкой, что сёгун райдэн достойна большего. физзаролли не помнит, когда в последний раз заходил в геншин. — ты звучал, знаешь, слегка нездорово, когда звал меня сюда, — выдыхает столас и садится напротив, поправляя воротник свитера. после сеанса с веросикой выглядит действительно намного лучше — моложе, свежее, но всё ещё оскорбительно статусно. он упирается локтем в стол как-то неестественно, будто пытаясь из себя равенство между ними выдавить. — да у меня давно голос от сигарет сел, — оправдывается физзаролли и елозит на месте. — нет, я… — столас вздыхает, — …неважно. это что-то крайне серьёзное, я полагаю? — да, — кивает физзаролли и с ногами садится на диванчик. будто ноги и правда — очень длинные. и будто он совсем не теряет себя в отражениях времён, — это касается тебя и блицо. меня и антона. — ох, — теряется столас, — блиц. без «о». — это сейчас, — усмехается физзаролли и подмигивает сене, подошедшей с подносом и чашкой латте, — а я говорю именно о блицо. ну, знаешь, о том, кем он был раньше. сеня ставит чашку и кладёт рядом парочку салфеток с ленивым видом. по глазам её легко читается головная боль, но она старается держать вежливую улыбку, когда уходит. столас хмурится и смотрит на пенку. — если ты хочешь рассказать мне о том, каким он был ублюдком, то, пожалуйста, не продолжай. я услышал о нём достаточно нелестных вещей. он говорил, что вы были знакомы в детстве, но это не даёт тебе права… вот оно. физзаролли прикрывает рот рукой и отводит взгляд, перебивает неосознанно: — …так он всё-таки говорил обо мне. на все метания, слегка дикие и вне рамок этики безумные, столас реагирует не испугом, а обороной. будто тоже имя-спусковой-крючок услышал. — причём тут это? насколько мне известно, вы уже давно не поддерживаете никаких отношений, я не понимаю источников твоего интереса и не верю в праздное любопытство. ты вызвонил меня с рабочего номера по телефону случайного прохожего, сверх того потребовал не уведомлять об этом асмодея. либо переходи к теме, либо, увы, нам придётся попрощаться. — на самом деле, — физзаролли легко щёлкает языком, — ваши отношения — мой прямой интерес. и не только мой. — не знаю, что ты хочешь этим сказать, но мне не нравится начало этой беседы, — выдыхает столас и притягивает к себе стакан. — боюсь, тебе не понравится и продолжение, — фыркает физзаролли и отводит взгляд, — помнишь, когда антон пригласил тебя гулять с нами? — такое трудно забыть. — угу, — физзаролли кивает и садится ровнее, — после этого вы с блицем ведь сблизились? — да, — чуть погодя отвечает столас и становится всё более мрачным. — думаешь, это было счастливой случайностью? это было планом, столас, — признаётся физзаролли и всё же поворачивается к нему, — нашим с антоном планом. от начала и до конца. мы придумали его ещё в самом начале декабря, на этом самом месте. план, как свести вас. нинка задевает неосторожным движением книжную полку и пара книг падает на пол. она вздыхает и расставляет их по законным местам. столас молчит. — я не буду говорить, что мы решили осуществить его, потому что посчитали вас потенциально красивой парой. не знаю, чем руководствовался антон, может, решил, что это последний шанс в его жизни что-то сделать, а я… я не знал до этого дня, почему согласился на это. а теперь, кажется, начинаю понимать. — скажи, — шепчет столас, — почему я это слушаю? — потому что не можешь уйти, — объясняет физзаролли и снова шуршит трубочкой, — так всегда, когда на кого-то не всё равно. и этот «кто-то» — определённо не я, так? столас кивает и прикрывает лицо рукой. физзаролли продолжает: — люди вокруг нас всегда делают выводы о блице. но никто — о блицо или лёше, которых знали мы с тобой. и я долго думал, что слухи не врут, убеждал себя в этом, а потом с такой лёгкостью вдруг понял, что они действительно, и без моей веры правдивы, потому что говорят о настоящем. а мы с тобой, столас, заложники прошлого. и знаешь, в чём блиц нас с тобой превосходит? почему мы с тобой не можем отпустить его? потому что наше прошлое тянет нас назад, а блиц находит в нём силу двигаться вперёд. столас всё ещё молчит, но это больше не давит так по голове, это больше не пугает, это — кажется вполне закономерным и снисходительным итогом. физзаролли вдруг чувствует между ними не просто равенство, а братство, и говорит всё увереннее, всё твёрже: — и не нужно думать, что он своё не влачит. он тоже его тянет. просто он ради него ничем не жертвует. разве что нервными клетками? неважно! он свободен от всего того, чем мы с тобой себя губим. он не готов отдать всё ради частицы невозможного воспоминания. это — принципиальное различие между вами. ты думаешь, что отдаёшь всё, а он думает, что не может отдать вовсе. и вы оба вините во всём себя, но знаешь, в чём проблема? в том, что вы действительно думаете это друг о друге. чашка с кофе стучит по столу. салфетка мнётся под длинными аристократичными пальцами. — вы не знаете ничего об истинном содержимом черепных коробок. всю жизнь гоняясь за созданным тобой же из него образом, ты оскорбляешь его статусом «блицо» больше, чем веросика, называющая его так регулярно; а он, называя тебя похотливым заносчивым мудаком, лишь пытается реабилитировать свою непозволительно низкую самооценку. ты видишь в нём непорочное прошлое, а он в тебе — недостижимое будущее. но вы не ведаете ничего о настоящем. — это точно не часть вашего ёбанного плана? — спрашивает столас хрипло. — а похоже? — да, — выдыхает столас коротко и улыбается, — чертовски похоже.

мария чайковская — целуй меня

а потом ты уйдешь,

ты уйдешь, а я останусь,

станет странное сердце, бестолковая усталость.

я я буду бояться остаться один на один

с этой комнатой цветных пелерин.

— я отказался от своего платного обеда в школе, а он подошёл ко мне и без колебаний спросил, может ли забрать его. я был так шокирован, что не мог ничего ответить, так что он просто сел рядом. но меня не покидало ощущение тоски, я думал, боже, бедный мальчик, его что, не кормят дома? поэтому я и спросил его прямо: он очень громко жевал и рассказывал о своей семье, о том, что не у всех есть деньги на обеды, о том, как его злит сестра-двойняшка, с которой он дерётся за хлеб, как всё уныло и вообще отстойно. он наверняка хотел вызвать жалость, чтобы я и дальше делился с ним обедами, но вызвал во мне только… интерес. у него не было того, что было у меня, а у меня не было того, что было у него. несмотря на финансовые тиски, я чувствовал, что у него есть личностная свобода. я спросил и об этом, мы разговорились… говорили так долго, что просидели так всю продлёнку, и мама дома устроила мне сцену, заявляя, что я не могу жертвовать свои образованием в угоду болтовне с каким-то дебоширом. я не стал терпеть, вышел на улицу и закрыл за собой дверь. она думала, что я угрожаю, а я никогда не был таким демонстративным, как она, и действительно свалил из дома. я притащился к дому лёши, дверь мне открыла ульяна, его сестра. она, конечно, ахуела, но внутрь впустила. родители их тоже не остались в восторге от моего визита, но я уже тогда был хорош в актёрстве, потому выгнать меня обратно они не смогли. улька дала мне свою пижаму, но после долго причитала, что она будет пахнуть мальчишкой. тем не менее, со мной и братом она сидела и болтала всю ночь. там я и узнал, что их зовут блицо и барби. на следующий же день в школе я записался в театрально-цирковую труппу. там меня назвали физзаролли. сигаретный маячок рассекает сумерки влажного простора замкнутой курилку. самара хороша в это время года. столас отмахивается от дыма и выразительно кивает, глядя на волгу за забором и помойкой. физзаролли снова затягивается и несильно сбавляет тон: — блицо уже тогда бросил репетиции. знаешь, в начальной школе ещё пытался, а к средней совсем забил. стал какие-то бизнес-темки мутить в школе, всё пытался продавать то свои услуги, то животных из их дома. родители, конечно, устраивали ему тот ещё разбор полётов, но ему было похуй, ведь на репетиции, где мог увидеться с ними, он, как я и сказал, не ходил. всю среднюю школу я кое-как таскал его за собой, но мне это… нравилось, я думал, что он мой лучший друг, что он мой брат, моя семья. мне в детстве казалось, что я буду заперт в квартире с мамой, а там, в труппе, я нашёл свой дом. и туда, только туда я возвращался, только с блицо и барби делился своими переживаниями, только на сцене чувствовал себя живым, поэтому мне нравилось даже ругаться с другом и силой тащить его на лишние минуты занятий, даже краситься с барб, даже прогуливать все уроки ради мгновений в движении. к старшей школе театр стал для меня жизнью, для барби — привычкой, и только блицо с ним вступил в какую-то абьюзивную связь. редкий раз он сильно пьяным приходил на репетиции и признавался мне, как ненавидит свою жизнь, ругался с родными и уходил на неделю хуй пойми куда. мы терпели. а потом он вовсе бросил все занятия. ни на одно за год не пришёл. барби раздражала работа в одиночку, поэтому она срывалась на остальных, я не понимал, что происходит, искал его. находил. возвращал домой, — физзаролли крепче затягивается самим фильтром и громким кашлем отравляет вечер, — но лишь к выпускному осознал, что домом сцена была лишь для меня. лёд под ногами не скользкий, а мокрый, мерзкий, противный. обманчивый, как натура актёра. физзаролли давит окурок и поднимает взгляд в небо — утыкается в крышу: — после того, как я вышел из запоя и сдал все экзамены, блицо явился на очередную репетицию и заявил, что хочет участвовать. барби думала его задушить, но я позволил ему остаться. я думал, что всё налаживается. и, знаешь, этот месяц, когда я ждал результатов своих экзаменов, когда каждый день коротал в шатре, когда мы с барби пробовали новые дорогие тени, когда блицо сидел с нами, эти дни были, казалось, самыми лучшими в моей жизни. я долго отрицал. до сих пор отрицаю, но мне это было важно. каждая секунда. каждое мгновение. всё, что было тогда, в июне. я чувствовал себя снова дома, со всей семьёй, без сомнений и страхов, без волнений и лишних забот. столас кусает губу и кладёт руку на плечо физзаролли. встаёт совсем близко. — перед представлением случился пожар. специалисты говорили, что у нас была неисправная проводка, свидетели сообщали, что дети неподалёку баловались спичками. а я… я был в закулисье. я готовил реквизит, пока барб отошла в гримёрку. мы с ней поругались, потому что блицо опаздывал, и я не замечал вообще ничего вокруг, кроме своей ярости. вопреки всем законам собственной конституции, физзаролли сбивается и хватает столаса за руку слабо: — это я говорил всем. каждому. но есть здесь и то, что я обещал унести с собой в могилу. я правда не помню ничего до приезда медиков, но на самом деле… я помню, как выкарабкался. я помню, как кожа слезала, а я полз, я рыдал, ничего не понимал, но упрямо полз вперёд. и через хрипы просьб помочь вперемешку со слезами, я поднял взгляд. блиц стоял в паре метров от меня. он смотрел прямо перед собой, смотрел, как я, блять, умираю под этим заревом. и ушёл. он, мать его, ушёл, столас. он дрожит. столаса тоже мелко трясёт. мороз лезет под куртку. мороз целует ожоги и родинки. физзаролли дрожащим, безумным голосом бормочет: — я любил его. он был первым в моей жизни человеком, который оказался так близко. я считал его своим лучшим другом, своим первым другом. он десятки раз говорил, что ненавидит свою жизнь, но я никогда сквозь это не слышал, что он завидует мне. я знал, что блиц ушёл из труппы именно когда я начал зарабатывать деньги, когда его отец признал меня, когда всё у меня стало удаваться, а у него падать из рук. я думал, что у него просто другие ориентиры, но мы — всё ещё семья, всё ещё братья, у нас всё ещё один дом. и только в больнице, десятки раз проговаривая в голове все его слова, я понял, что был наивным идиотом. понял, что он завидовал мне. понял, что он бросил меня. а сегодня днём… физзаролли кладёт мокрую от снега руку на щеку и усмехается: — …я понял, что у нас и правда была отвратительная проводка.

элли на маковом поле — давай уедем

давай уедем, солёный ветер сотрёт с наших щёк остатки были.

больше не вспомнить глаз человека кого звал любовью.

не останется ничего, кроме берега волги и сахарных звезд,

спутанных прядей волос, спутанных пальцев рук —

я смотрю на тебя и люблю мир вокруг.

до дома физзаролли довозит столас, не лишённый эмпатии и здравого смысла: — я ничего не скажу асмодею о твоей вылазке, но, прошу, больше не выходи из дома без сопровождения. он небезосновательно о тебе волнуется, такие преследования — дело серьёзное. — что может быть серьёзнее любви? — твоя безопасность? — столас трёт переносицу, — хорошо, моя безопасность. если озз узнает, что ты подверг себя риску, а я знал об этом, то мне определённо придётся пережить нечто страшнее того, что он устроил мне после сливов на сайте. — прости, — выдыхает физзаролли и покидает салон, — я обещаю больше такого не устраивать. — забыли, — кивает столас и утыкается лицом в сложенные руки, — всё ещё… не понимаю, почему ты на это пошёл. — ради плана, — пространно объясняется физзаролли, — и ради антона. — ты ещё отчаяннее, чем он, — усмехается столас и ищет ремень безопасности, — доброй ночи. — доброй. когда он доходит до квартиры, то уже ничего не боится. ни матери, ни её сцен, ни ночи. он открывает дверь своим же ключом и пресекает попытку скинуть на себя обувницу, убивает истерику на корню и хватает мать за плечи. её искажённый отчаянием взгляд отзывается болью в сердце, но более — не страхом. женя терпеливо ждёт, когда она обратит внимание на капитуляцию, и тихо просит: — мам, прости. я не тот, кем ты меня представляла. и никогда таким не буду.