блёстки, деньги, два шута

давай друг другу скажем всё, о чём молчим

всю мою жизнь.

ждать лучшего момента больше нет причин.

noize mc ft. марина кацуба — м.

[21:11]

нинка отличается требовательностью. физзаролли отличается повиновением. он не чтобы принципиально нарушает её запрет и ищет среди дворов «чревоугодие» — просто так получается. так выходит.

физзаролли вовсе не ищет настоящего антона за фортепиано. антона, которого никогда не имел.

он стоит напротив канонично неоновой вывески и оглядывается по сторонам в смеси сомнений и страхов быть отвергнутым или пойманным. в детстве физзаролли не любил прятки, потому что натура пёстрая, как ленточки на новогодней ёлке, привлекала слишком много лишнего внимания даже в самой тени. наверное, это проклятие. это точно проклятие, решал физзаролли и всю остальную жизнь. может, быть ярким и заметным — своего рода его личная каторга в невозможности на сцене своего совершенства не то что оступиться — сделать неровный шаг. он учился сосуществовать со своей вопиющей заметностью, навязывал мнение, что это и не проклятие вовсе, даже когда в тотал-блэк образе из толстовки и куртки его находили знакомые в отдалённой от города кофейне. физзаролли это синоним к популярности. это феномен такого факта как его собственная роскошь. он как дорогое и драгоценное — как декоративная сувенирная фигурка, как снежный шар, как нечто настолько яркое, привлекательное и бесполезное, что хоть кричи и бейся в агонии. физзаролли легко надавливает на дверную ручку и заваливается внутрь. охранник не верит его паспорту, не видит на руках билета на концерт приезжей исполнительницы и не слишком наслаждается своей работой. физзаролли заказывает за сигаретой возле барной помойки билет за оверпрайс и пролетает внутрь тихой но эффектной и, мать его, очевидной тенью самого себя. он привыкает к проклятию декоративности, привыкает, но всё ещё опасается быть замеченным. его с самого детства подташнивало от ненужных формальностей, но условности взрослого мира научили этикету и вежливости, что раздражать начали почти до дрожи. вроде: вау, это вы? вроде: боже, я так признательна за вашу работу! вроде: можно ли познакомиться с вами поближе? вроде: мои дети вас обожают! но формальности/этикет/вежливость (нужное подчеркнуть) всегда были гарантией его безопасности. никто не будет грешить подозрительностью на миловидную фанатку со своими фантазиями и планами. никто не будет грешить и на мать, чьи дети вопят от выступлений кумира громче, чем от новой игрушки. никто не будет грешить на паренька, чья натура и личность в один сложный момент пубертата нашли форму для становления в лице актёра. физзаролли не любил условности, потому что желал честности и прямоты. желал отчаянного признания себя как единицы, а не симпатичной характерной картинки. не любил, и хотел остро быть кем-то бо́льшим, чем действительно больши́м продуктом маммона. ценил заложенную изначально в его образ гарантию безопасности нежной личности, но был готов продать её ради кратковременного признания его самого, его данных, его успехов и падений. встреча с б. стала исключением задолго до определения слова «изначально» в толковых словарях: потому что он сразу зашёл с козыря честности. потому что физзаролли рад был на него повестись. он мог насторожиться от напора, но прямота и потенциальная грубая честность возбуждали сильнее афродизиаков. он поддался на уговоры поговорить в кафе с сомнительными людьми в глухом районе, он пережил внезапный напор плесков воды речи, где среди прочих эпитетов были откровенные провокации. физзаролли выворачивало от омерзения, но не отпускало от потрясения.

может, когда-то своей беззасстенчивой и наглой красотой его и подкупил энджел даст. он ищет его взглядом и спотыкается о чужие ноги. слушает обвинения и извинения попеременно.

физзаролли ни слова не сказал маммону, потому что это было чревато выговором, и потому что это бы так или иначе не помогло. так и произошло, но это не было проблемой первые сутки. ответить на такой порыв заведомо было ошибкой, но физзаролли тянуло на пресловутую искренность безумную, как мотылька тянет на огонь. и его судьба была предрешена уже тогда, когда он решился на продолжение, будучи обгоревшей копией самого себя во всех возможных смыслах. преследования стали вопросом времени, и физзаролли знал, что бежит, осознавал, от кого, но всё чаще задавался вопросом, не заблуждается ли в своих суждениях об этом. он ходил на репетиции к маммону — он бежал от психопата с гиперфиксацией на себе. и с каждым сюжетным поворотом жизни и шагом в нестабильность будущего он всё больше ужаса находил во первом и всё сильнее романтизировал сам для себя второе. психика ловко переиграла рамки добра и зла, безопасности и риска, жизни и драматичной погибели. mittelbarer selbstmord. suicide by proxy. делегированное (само)убийство. во времена одержимости церковью, рассказывал антон, у женщин не было шанса убить себя, потому что суицид вёл прямой дорогой в преисподнюю и ввергал в вечные муки, которых хватало и на земле. тогда женщины находили повод убить дитя, чтобы ребёнок был избавлен от реальной или вымышленной боли мира, а исповедовавшаяся девушка получила шанс на прощение своего греха перед казнью. физзаролли для себя лишний раз назвал религию лицемерием, а женщин — жертвами всё той же песни о грехе евы и их бесконечном проклятии быть ультимативной причиной всех мужских бед. физзаролли ещё много что для себя решил и определил после рассказа, и вспоминал его каждый раз, прячась небезопасно и рискованно, каждый раз, возвращаясь домой пешком, каждый раз, являясь мишенью, даже видел его во сне в тот день, когда преследователя отловили по требованию другой жертвы. он мотает головой и прикусывает губу. буйство мыслей с успехом заменяет информационный шум телефона, от которого пришлось отказаться во имя и для безопасности своих персональных данных. физзаролли с силой сжимает костяшки в трещинках аллергии на стресс и снова оглядывается. никаких возражений и лишь грубое следование к изначальной цели, никаких, никаких, никаких. он не знает, когда ещё наберётся смелости, не знает, не сотворит ли с ним что-то больной разум б. до этого момента, и может лишь рассчитывать на эту краткосрочную возможность повидаться и поквитаться. его разрывает на части. чувства — основа противоречие, но такой интенсивной смеси вины, привязанности, ненависти и любви он не испытывал никогда. парадокс. физзаролли не любит загадки разума и высокопарные речи о глубине и силе преданности, а теперь только ими объясняется. антон не сидит за инструментом, и физзаролли находит это главной своей проблемой. его до тремора нервного в коленках злит несвоевременное, некиношное появление, он нуждается в резонансе своего выверенного псевдорационального и экспрессивного ангельского. бесит. он так его приучал всю дружбу, сам, своими руками, приучил в день расставания окончательно бесповоротно, а теперь отсутствует в момент такого накала. музыку свою не играет. лицом не светит. бесит. физзаролли наплевать на жанр, наплевать на всё, самым святым и ценным в этом моменте его смелости должна быть исповедь под музыку антона, и его отсутствие, этот пресловутый концерт, толпа людей и затхлый запах лавандовых духов — всё ни к месту, всё портит идеальную выдумку, физзаролли с комплексом совершенства нервно трёт шею, пытаясь не потеряться в ощущениях и внезапной несвойственной злости. бесит. он проталкивается к бару, извиняясь перед каждым, кого успел толкнуть, понимает, что алкоголем горя своего не запить, но ищет повод отвлечься от мотивации выйти в люди в такое уязвимое и опасное время, когда каждый шаг — под прицелом, когда бесконечен риск не успеть сказать важное, когда он сам — в шаге. физзаролли неуклюже оглядывается в поисках своего смысла. злится, но виновато. противоречиво. вокруг люди танцуют под звуки шипящей/фонящей колонки, за баром сидят с игривыми взглядами двое. физзаролли задерживается возле них, вслушивается бездумно в болтовню: — слышала, сэра планирует забрать у вас павлика? какая потеря. — а кто сказал, что мы его отдадим? — «мы»? ты сказал «мы»? растёшь на глазах. — даже не думай. я не дам ему уйти отсюда, и не потому что в нём есть что-то исключительное, а потому что сэре пора поумерить свои амбиции. — ничего примечательного в павле? забавно. он — живое воплощение индивидуальности, друг мой, и ты это знаешь, иначе стал бы он играть те композиции, что ты для него выбираешь? проверяешь мастерство? — можно и так сказать. — и дотягивает до твоих стандартов? — сама как думаешь? — некрасиво отвечать вопросом на вопрос. — хорошо, отвечу так: есть люди намного перспективнее него, люди, в моих наставлениях не нуждающиеся, люди, которым до сцены хватает таланта, но не желания. — антон? — заметь, не я назвал это имя. — а я и не спорю, что он хорош. просто ему не хватает… эстетики. — оставь свои представления о красоте при себе. — ну конечно, тебе же достаточно того, что мальчик послушно выполняет поручения, а внешний вид исполнителя — дело десятое. — я не даю ему поручений. — не… даёшь? — он сам выбирает музыку. я не готовлю его к прослушиванию. — но он ведь по всем пунктам дотягивает до… — …поэтому и не готовлю. никто из нас пока не готов к этому, да и он сам едва ли мечтает о большой сцене и фестивале листа. чарли просила не вмешиваться, но, знаешь, ей просто везёт, что у меня самого нет к этому ни интереса, ни желания. если бы я хотел, антон бы уже работал на нас, а не просиживал штаны в этой дыре. — приличный бар. — причём тут бар? не будь у люцифера мотивации искать таланты для своей самопальной компании по интересам — не было бы и самой сути «чревоугодия», его основы в музыке и людях за инструментами, сцены. может, павлу с его заносчивой верой здесь — самое место. он вписывается в здешний несуразный интерьер, вписывается в нормы и стандарты. антон не вписывается, и, что иронично, не потому что плошает, а потому что превосходит. думаешь, к этому хоть кто-то готов? я возьму на себя ответственность заявить, что нет. — благородство? не замечала за тобой такого снисходительного обращения с кем-то хоть немного любопытным, как антон, не замечала за тобой такого упорства в подготовке кого-то столь посредственного, как павел. — павел сам в это ввязался, когда впервые назвал «ви» мудаками. или когда дал согласие на сотрудничество с чарли. — о-о-о, мини-босс взялась за дело лично? и кто же её надоумил? — я. моё авторитетное руководство. — снова самоутверждается перед отцом, а ты и рад поддержать этот бунт? физзаролли улавливает звуки знакомого имени интуитивно. до того, как его произносят вслух. снова — заведомо. он переводит взгляд на барменшу. девушка, восторга от происходящего в которой больше, чем розового в макияжах искомого знакомого, вываливает на него почти полный список их меню, и заметно теряется, когда физзаролли просит обычную воду. это, бесспорно, верный адрес. верное место. ошибочным остаётся лишь время. девушка роняет на бар медную косу и ставит громко гладкий, едва натёртый, рокс. улыбается. физзаролли не может выдавить улыбку в ответ. он вообще мало на что сейчас способен. всё, чего он сейчас желает — найти блядского ангела в антоне и высказать ему всё, что накипело за жизнь. всё, чего он сейчас желает — найти проклятого антона в его ангеле и извиниться за то, что учинил. желательно под песню, озвученную его рукой. антона нет. его просто нет, и это раздражает до бесконечности. все карты сошлись не для того, чтобы главный герой этого представления не явился на сцену. физзаролли запоздало вспоминает, что антон больше не энджел даст, больше не актёр. что он сам — не на сцене. он буквально теряется в пространстве. заблуждается во всех выводах и остро злится. до слёз разочаровывается в своих планах и надеждах. смотрит по сторонам беспомощно, и тут же прикусывает губу. стоит, не прячется даже за спинами людей, не маскируется и не сливается, подобно хамелеону. б. ничем не отличается от себя прошлого — даже футболка похожа до безобразия на свой прототип. физзаролли зачем-то отмечает, что это не та же самая — ярлычок бренда снизу другой. отмечает и отворачивается вновь к бару. тревожность жрёт и мечется. физзаролли думает, что умрёт. флегматично. потом сдерживает кривой улыбкой паническую тошноту. вот, вроде бы, конец. вот, вроде бы, пора сдаваться или биться. физзаролли медлит. тянет время. мельтешит, заказывает ещё воды, созерцает интерьер, посмеивается над шуткой соседей по столику в рукав, натужно держит осанку и понимает: не получается. проклятый мясной мешок из костей и прочей романтической чепухи всё чертовски обворожительно портит. пальцы дрожат. в мыслях бьётся трогательное «рано». глаза ищут упрямо своего альбиноса в розовом. какие там волнения и судьбоносные битвы с жизнью на кону, когда даже речи подготовленной озвучить не дали. б. стоит недалеко, и б. терпеливо ждёт. вряд ли боится людей вокруг, физзаролли знает, что страхов в эту голову не закладывали — б. просто наслаждается мгновением, в которое жертва его возбуждения так спокойно трапезничает перед тем, как окажется в его абсолютной власти. проклятье какое-то, думает физзаролли со следующим глотком. злость-тревога-смирение-отчаяние-ненависть-рок. фа-та-лизм галимый. где носит ангелов-хранителей, когда в них нуждается человек? где носит ангела-антона, когда в нём нуждается физзаролли? мстительное и тревожное чувство вьётся между костями и мыслями, чувство против всего, и против физзаролли, и против его мотивов. противоречивое и парадоксальное. антона рядом не наблюдается. когда б. надоедает игра в «кошки-мышки» и он подходит на шаг ближе со своей заносчивой, возбуждённой улыбкой — физзаролли сматывается тактически в туалет. всё через одно место, думает он истерически, плутая между телами девочек в летящих юбках и тёплых свитерах, между девочек с кудрями и причёсками, будто сотканными из ветра. концерт отменит ещё, будь он неладен. даже исповедаться без побочной боли не может. за девочками идут парни у бара, высокие, с волосами цвета льна, в брюках тонких, не для зимы предназначенных. физзаролли прячется среди их тощих подростковых тел, по браслетам жёлтым различает в них совсем ещё юное юридически. у кого-то тут свидание может быть. первая любовь и поцелуи в щёки. у физзаролли на щеках не поцелуи и слои тонального крема, отпечатывающегося на воротниках — у него блеск испарины, перетекающей медленно и ниже, на покрасневшую шею. первое свидание на концерте, в клубе, ласковый голос и песни про любовь — а в туалете остывающий на кафеле труп евгения лисовец. нельзя, запрещено законом моральным это так оставлять. нельзя портить свидания, нельзя разрушать магию представления, нельзя уходить, не попрощавшись. и физзаролли привычно бежит, сбегает. план хаотичный на разговор и слёзы взаимные рушится, как башни-близнецы под самолётами. б. опережает, а. опаздывает. ф. в заднице. он забегает в шум туалета, чтобы потеряться среди людей и их запахов. в женский, потому что это кажется неиллюзорной безопасностью, и потому что субтильность тела позволяет маскироваться. девочки вокруг звучат маракасами и ландышами. самарская богема, мать её. они мажутся кремами и помадами вместо теней, а физзаролли забивается в угол и почти рвёт тонкую цепь жемчужной подвески. случайная девушка спрашивает, есть ли у него вишнёвые сигареты. тонкие, потому что так меньше вреда. физзаролли качает головой. он хочет ввязаться в их праздную беседу, но с первыми звуками музыки из зала девочки с воодушевлёнными визгами покидают его пристанище. физзаролли тошнит. уборная пустеет. он оглядывает утекающих за дверь леди, и с каждой шелохнувшейся юбкой сжимает цепочку сильнее. сердцебиение отдаёт в ушах и ладонях. последняя девочка напоследок провожает его фигуру хриплым смехом. трунова за стенами поёт о чувствах и упорстве. у физзаролли с их парадоксальной природой проблемы, и он тоже смеётся, тише, чем девушка, но с отчаянием большим. б. будет здесь к кульминации мелодии. антона не будет. антона, блять, и не было! у подростков там надрыв и своя лирика, своя атмосфера спокойствия из пламени печи и льна. физзаролли тоже любит трунову и её голос, отражающий лунный свет. может, умереть под «любовь моя» — стильно. может, это даже лучше, чем план на исповедь. никого ни к чему не обязывает. но и проклятия прощения не приносит. куль-ми-на-ци-я. вопросы орудия пытки, вопросы гуманности умерщвления, любые вопросы жертвенности, даже базовый и изначальный вопрос о реальной конечности его положения теряют вес — б. закатывает рукава. и б. задушит его голыми руками, если физзаролли ничего не придумывает. он шагает к стене за очередной кабинкой и прикрывает лоб рукой. вслушивается в шаркающие шаги. вот он — кадр из триллера. вот он — второсортный актёр в роли первой жертвы. пока в его пространстве ужаса и кинолент снимают эпизод, на который ушёл весь бюджет, за тонкой стеночкой кабинки происходят безжалостные технические накладки. — полина! — грозный голос рвёт щепетильную картинку, — полина, мать твою! б. замирает, физзаролли по шагам улавливает изменение в пространстве, и беспомощно озирается по сторонам. — поли… ты ещё блять кто? до тошноты и рвоты знакомый запах проносится по периметру уборной. физзаролли не знает, кто из присутствующих в состоянии причинить ему большую боль, блиц, б. — может, он сам? — но ругань вне его участия продолжается: — я потерял… — …в женском туалете? брат, ты гордость проебал или совесть? извращенец? — вы не так поняли, я лишь… — давай без этих оправданий. просто свали отсюда, пока я не решил указать тебе путь на выход. не нужно видеть лицо блица, чтобы знать — он преступно неосторожен и раздражён, но о размышлениях над источниками его злости не может быть и речи. они весьма объёмны и масштабны, если блиц, с его культурой не нападать первым, ввязывается в разборки в женском туалете клуба. спускает пар. ничего нового. недолго до убийства. физзаролли дрожит от того, сколькое его самого с этим словом роднит. он малодушно надеется, что так его персональная драма в три акта и разрешится — блиц прогонит б., тот исчезнет с радаров на ночь, физзаролли отыщет антона, и никакой смерти в ближайшие часы, никакой расправы. восхитительный, лучший исход, физзаролли утешает себя надеждами… — парень, я с тобой разговариваю. …ровно до того момента, пока не замечает в отражении кафельного пола тонкий блеск. пока не слышит незнакомую невнимательность в голосе блица. — проваливай отсюда. физзаролли вываливается из-за угла, отталкивается худой ладонью от ледяной стены. он видит каждый кадр мгновения, когда б. поднимает взгляд, когда заносит руку, а блиц всё ещё несёт херню. замедленная съёмка. медленная прокрутка. туалетный кинотеатр, мать его. физзаролли осознаёт себя только на полу, когда несвойственная кровожадность захватывает тело, побеждает разум, когда он впечатывает б. в плитку и лихорадочно сжимает грязные волосы. физзаролли горячо. физзаролли холодно. он толкает ладонь в солнышко, ищет глазами отлетевший в сторону перочинный нож. физзаролли не умеет драться, но физзаролли умеет защищать.

он планирует убедиться в том, что сделает это с блеском,

что не проебётся снова.

в его мыслях девственно и пусто, в его мыслях жутко, его захватывает нечеловеческий инстинкт. внезапная тишина прерванного кадра плёнки, на которую, как и на весь триллер вторичный, наплевать. наплевать. он снова оттягивает волосы б., тот толкает его ногой, но физзаролли глубоко безразлична строптивость и приятна боль, любая боль, ему всё равно на синяки и сопутствующие побочные травмы, он наслаждается глубокой царапиной на своём обнажившемся животе и очевидным во взгляде б. напряжением. физзаролли больше не человек. куда там до буквального, когда он худыми бёдрами сжимает рёбра. б. кряхтит, а физзаролли скулит в ответ непривычное на вкус: — сдохни. от болезненной хрипотцы собственного голоса пробирает дрожью. разум берёт реванш, а хватка пальцев на шее слабеет, вспоминаются уголовный кодекс, последняя промелькнувшая мысль, мысль, которая ударила его по голове и придавила б. к холодному полу:

шоу должно оборваться.

физзаролли лишь слегка сильнее царапает короткими ногтями хрупкую кожу, боясь порвать, когда блиц хватает его за воротник, тянет наверх с оскорбительной силой и шипит: — уймись! б. невнятно бормочет вслед, но затыкается от одного взгляда. в руках блица нож, и нож этот дрожит. физзаролли равнодушно смотрит на стену перед собой. она забавная и странно трясётся, или трясётся он сам и всё тело его, или блиц с безобидным совсем ножиком, для заточки грифеля разве что пригодным. б. всё ещё хрипит. физзаролли невольно касается его носиком ботинка, но блиц притягивает его к себе и просит спокойнее: — не надо. блять, нет, физз, хватит. блять. его крепкая рука идеально перехватывает тонкую грудную клетку физзаролли, и это даже льстит, в одном физзаролли ясном извращённом смысле. он кивает. мотает головой. снова обессиленно кивает и опускает взгляд в пол. блиц ругается под нос, пихает нож в карман, блиц продолжает говорить какую-то чушь, а б. не движется с места и сжимает кости в руках; физзаролли хихикает, и затихают уже все. — ты не сопротивлялся. блиц красноречиво закатывает глаза и хочет возразить, хочет заткнуть обезумевшего, но его перебивают моментально: — как трусливо. физзаролли выпутывается из хватки и наступает на щиколотку. б. ничего не отвечает, но под подошвой отчётливо слышится пульс. тоже нечеловеческий. блиц сжимает губы и отступает на шаг. — в следующий раз помой волосы, — физзаролли обворожительно улыбается и рвёт себя, весь свой фасад, окончательно. блиц беспокойно сжимает в кармане бессмысленный нож. физзаролли понимает. он бы тоже боялся. в дни, когда из тихого омута выползают черти, сам дьявол прячется в конуру. но смертным законы не писаны: в туалет заходят ветер и парочка девушек. они несут свою чушь, которую физзаролли встречает пугающим взглядом. блиц закрывает его спиной и неуверенно оправдывается: — мы с другом заметили, что в туалет зашёл какой-то извращенец… физзаролли не замечает ни блица, ни б., ни общей проблемы своего положения, когда встаёт рядом с настороженными девушками и с удивительно складной простотой объясняет: — …мы хотели вывести этого парня, но он, кажется, перебрал, и захотел драки. не знаю, что бы случилось, не заметь мы его, но теперь проблема устранена, и, кажется, нам нужна охрана. он обезоруживающе хлопает ресницами и держится за раненый живот. девушки сочувственно кивают, кричат что-то своим подругам за дверью, одна из них настаивает на враче, но физзаролли утешает её, говорит, что дома всё само сойдёт, и тащит, тащит блица за собой, подальше от туалета, подальше от сцены и вопящих гостей, подальше от проклятого бара. блиц не сопротивляется, покорно следует до самого выхода, проходит два неловких шага на улице, обрывает лишь у местной импровизированной курилки и спрашивает прямолинейно, прижимая спиной к промёрзшей стене: — что. за. хуйня. — сам не знаю, — честно признаётся физзаролли и переводит на него взгляд. всё такой же одержимый, но влажный, трогательный, будто… …и не исчезало вроде из тельца хрупкого всё то тяжёлое и нежное, не душил он отчаянно, не грозился лишить жизни и не смеялся, как псих. вот, плачет уязвимо, ранимый, словно ребёнок, над которым подшутили. не физзаролли, понимает блиц. женя. женечка. каким был в столовой столько лет назад — такой и стоит перед ним. — не знаешь? ты его убить пообещал, напомню, — блиц недоверчиво мотает головой и смотрит на снежинки, облепившие тонкую рубашку. отрицает, но сам видит — невозможно. — помню, — отвечает физзаролли и отводит взгляд к небу, — как думаешь, как он нож протащил? охрана была так внимательна… — …это всё, что тебя сейчас волнует? — спрашивает блиц и сжимает переносицу свободной рукой. он не рискует отпускать дрожащее плечо, но физзаролли не возражает. они оба понимают, что иначе не получится, и блицу всё ещё тяжело касаться травмированной кожи под слоями ткани, а физзаролли стоит непозволительно близко к источнику своей прошлой боли. они смотрят друг на друга. блиц хочет убрать руку с плеча, но физзаролли перехватывает её и прижимает ближе, наблюдая, как меняется выражение лица напротив. блиц сжимает губы и опускает брови. физзаролли несмело улыбается, и его плечо сжимают сильнее, исполняют беззвучную просьбу. — что произошло? — спрашивает блиц тише. что произошло с тобой, что произошло в твоей жизни, что произошло с твоим прошлым? — не думал, что ты когда-нибудь об этом заговоришь, — бормочет в ответ физзаролли. — я тоже представить не мог, что ты ввяжешься в драку, но вот — мы здесь, — отвечает блиц и проводит рукой по плечу ниже, будто проверяя сохранность, — ты бываешь неочевидным. — он хотел, чтобы я убил его, — объясняет физзаролли прямо, и чувствует, как движение пальцев замедляется. — я предполагал, — усмехается блиц, — с таким-то оружием… но ты? ты ведь мышей боялся в школе. — до сих пор боюсь. блиц сжимает оба предплечья и совсем жалко повторяет: — так почему? — почему хотел, чтобы убил? — безрадостно смеётся физзаролли, — или почему я? руки блица дрожат от холода, физзаролли утешает его тёплым прикосновением и берёт из внутреннего кармана толстовки сигареты. блиц впервые выглядит так уязвимо, а привычное язвительное настроение не напоминает о себе ни единым движением. физзаролли глубоко вздыхает и ищет у себя зажигалку. блиц мотает головой и отводит взгляд: — у меня только одна. — да до пизды, — фыркает физзаролли и вытаскивает последнюю сигарету. прикуривает. затягивается. передаёт. блиц принимает. — он хотел, чтобы я его убил, — говорит физзаролли серьёзнее, — как я, блять, раньше не догадался? — а должен был? — хмурится блиц и выпускает колечко дыма под свет фонаря. — да. — кто он вообще? физзаролли перенимает сигарету обратно и тянет блица за угол, подальше от света. охрана выкидывает б. за пределы бара и презрительно шипит что-то об извращенствах и сомнительных пристрастиях к вауйеризму. сами и признают всю никчёмность безопасности, думает физзаролли, опаляя лёгкие горьковатым дымком. — тот самый? — смекает блиц поспешно, отряхивая штанину от пепла, — он же? — он, — мрачно объясняет физзаролли, утирая запястьем ставшие между ресницами слезинки сомнений, — слухи нынче шустрее фактов. блиц глухо смеётся и оборачивается на него. — и, прости, ему вменяли опорочить твою честь и похоронить репутацию твоего ёбыря? — он улыбается и прикусывает губу, — слушай, я представлял за этим образом человека несколько более… хищного. не хиляка с ножиком для масла в глупой футболке. б. ползёт по улице мимо них, обходя фонари и световые укусы. они чудные и больно следят тусклыми пакостными пятнами на одежде. благодари бога, что не рвут её и не распространяют бешенство. — я к тому, — продолжает блиц важно и раздражающе формально, — о каких фактах идёт речь? физзаролли, не разочаровывай, ты пусть и сам — сопля на ветру, но уж точно не слабее этого ублюдка. на жалость пробиваешь. глупость какая. физзаролли поднимает на него озадаченный, но заведомо уязвлённый взгляд. — не смотри на меня так. я видел эту сцену самообороны, и, клянусь, не ведая контекста, в суде сказал бы, что ты пытался убить несчастного мальчика-извращенца, исходя не из каких-то там мотиваций, а слепой кровожадности. сентиментальность блицу присуща не была никогда, но физзаролли пальцами ощущает её осадок на своих губах, когда сигарета проходит последний круг и летит под ноги. он опасливо тушит её каблуком и спрашивает тихо, нерешительно, будто сам не верит, что добровольно возвращается к изначальным причинам их здесь нахождения: — я был похож на маньяка?.. — был, — перебивает блиц, — честно говоря, до сих пор похож. стоишь в подворотне с каким-то сомнительным парнем, деловито куришь, хуйню несёшь. как никогда на сцене в образ вписываешься. физзаролли страдальчески стонет и закрывает лицо руками, сомневаясь внутренне в том, что весь его замысел изначально был хорошей идеей, но блиц снова, снова перехватывает худые запястья и смотрит этим обжигающим взглядом, каким в детстве звал его на уикенд в самый ад, прямо в душу. такому противиться может только ангел ветхозаветный, а физзаролли продал крылья за пачку чапман вишнёвых и соблазнительный голосок. — поэтому я и хочу узнать… зачем, физз? что за хуйня там произошла? сегодня я тебе и судья, и адвокат, и прокурор. за неимением иного. приглашение почти на исповедь. физзаролли морщится от очередных полумер, но ведётся. это ведь блиц. он ведь ни судья, ни адвокат, ни прокурор. он ему в четырнадцать заявил, что юдекс — приблуда для бдсм-сессий. — я хотел, чтобы он меня убил, — признаётся физзаролли неслышно, но блиц вибрацию голоса улавливает и сильнее сжимает тонкие запястья. переломит, если рук не отнять, но физзаролли даже не пытается. — я похож на пастора? — нервно бормочет блиц и виновато улыбается. физзаролли качает головой, — ты… что? — я не оправдал его надежд на себя. как и любых других, но в этот раз это привело к неожиданным последствиям. — ты торопишь события и опять жрёшь сам себя. отрицай эту жалость и — снова — по порядку. с хронологического начала. снежинки на плечах уже растаяли и покусали тепло шеи и рук. переносят ли снежинки бешенство? физзаролли безразлично фыркает и забирается под козырёк крыши у мусорки. блиц садится рядом и задумчиво покусывает губы, готовясь услышать признание в том, что физзаролли однажды искусил еву яблоком в райском саду. но его не происходит. физзаролли собирает рассыпавшийся бисер мыслей в единую кучку, и блиц наполняется несвойственным терпением. — ты же знаешь… после пожара мне было некуда идти, — начинает физзаролли, и оказывается нагло прерван через мгновение. — не настолько издалека, эй, — фыркает блиц и мотает головой, — если только ты не хочешь зачитать свой любимый мелодраматический монолог раскаяния главного злодея. — ох, — злится физзаролли и бросает безжалостный взгляд, — какие-то проблемы? мятые секунды. физзаролли добровольно комкает их в руках и пихает блицу в глотку под пение холодного дождя, под гудение проводов и общее недовольство уличное. — никаких. — именно поэтому ты слушаешь без возражений, — рычит физзаролли, — верно? — могли бы мы сбавить градус пассивной агрессии в нашем разговоре? блиц выглядит даже слишком невнятно и потеряно. ходит по грани между былым быдляческим равнодушием формально-рабочим и привязанностью почти братской — физзаролли чувствует своё давление и сбавляет обороты: — я… да. прости. это взаимная трата ликвора. смягчение обоюдное. физзаролли подавляет бурю эмоций и словесную тошноту, а блиц не принимает это усилие как должное и тянет его на себя, усаживая рядом на промозглый колючий бетон в крошках и пепле. — не прощаю. продолжишь? — просит блиц ровным тоном, не терпящим возражений, но вместе с тем таким обходительным и безопасным. физзаролли не смягчается — тает. ведётся снова и снова. — я не знаю, — бормочет он шёпотом в дрожащую кожу руки, — это дикость какая-то. в голове ядерная война. — а в глазах взгляд на две тысячи ярдов, — парирует блиц и приобнимает физзаролли за плечо, — бывает, я тоже от своей первой драки отходил дольше, чем от первого секса. — ты, блять, как обычно. бесишь, — безрадостно усмехается физзаролли и смотрит на него прозрачным взглядом, — с самого начала? — да. очевидный карт-бланш — бескомпромиссная и снисходительная возможность рассказать обо всём, даже самом тёмном и в своей омерзительности подробном. физзаролли осознаёт всецело, какую власть вручили ему прямо в руки, и опасается выложить каждую позорную карту. блиц утешает привычной, задиристой ухмылкой, и физзаролли сдаётся: — пожар. сначала был пожар, потом был маммон. блиц избавляет его от ненужных междометий и кивков — слушает исключительно внимательно и серьёзно. — я подался в его студию ещё перед выпускным. после пожара думал, что путь туда мне заказан, но маммон, как специально, ответил на заявку как раз к моей выписке. мне стоило отказаться, ведь я уже давно был не тем же красивым подростком, но я рассудил, что для моего же блага будет неплохо узнать — а есть ли у меня с новой внешностью хотя бы мизерный шанс? название этому чувству беспомощному — надежда. из приоткрытой двери бара вываливается компания подростков. парни стреляют сигаретки, девушки стреляют глазками. спонтанно целуются и выглядят как современная реконструкция зимнего эдема, где всем по умолчанию хорошо и легко дышится даже дымом со снежинками. от них несёт жизнью. физзаролли слышит, как парень зовёт к ним белокурую девушку в высоких сапогах. видит, как «ева, заебала» выходит с бутылкой сидра. — не то чтобы я ожидал радушного приёма, но весь тур отборочных у маммона представлял из себя настоящий форт боярд, где тебя без предупреждения бросают то в клетку с тиграми, то в террариум со змеями, то окунают головой в океан. я мог бы уйти, но мне не хотелось покидать место, где дали такой шанс; да и маммон положил на меня глаз. — он уже тогда промыл тебе мозг? — тихо уточняет блиц. — чёрт, да, — усмехается физзаролли и утыкается костлявой спиной в стену, — помимо его неоспоримого и безусловного авторитета на арене самарской индустрии… был ещё фактор моего детского обожествления и подавляющего подросткового желания угождать — маммон и рад был этим воспользоваться. — воспользоваться? — опасливо переспрашивает блиц и осматривается. девочка подбегает к ним с просьбой прикурить — блиц дарит ей зажигалку и гонит прочь; физзаролли исключительно весело. он кивает. — вроде того, — продолжает физзаролли, — а как иначе обозвать все его манипуляции? тогда мне казалось, что он подначивает меня на азарт, чтобы проверить на преданность, вроде… смогу ли я сломать утюжок новеньких девочек, или, скажем, хватит ли мне духу бросить вызов уже закрепившим свой статус работникам. мне хватало. он радовался моей покладистости как ребёнок. за этой его улыбочкой ни один психолог не определит — восторг или злорадство. так что да — он, блять, промыл мне мозг. вспоминать дни, когда работа на маммона была символом власти, а не бессилия, физзаролли тяжело. он шевелит инородной ногой с шарнирной коленкой, отмечая худобу, и ни к чему указывает: — я был податливым, как пластилин. из меня можно было слепить что угодно. это и было его манипуляцией — путём нехитрых команд завести меня в такой ад противоречивых чувств, чтобы я сам под ними сломался. они подавляли, блиц. и я ломался. это, — физзаролли поднимает ноги выше, прижимает к себе и обнимает руками. локти неприлично торчат, почти режут синтетику ткани, — его заказ. это, — он зарывается пальцами в обесцвеченные волосы и оттягивает веко запястьем, — его представления об эстетике. и, конечно же, это — из карманов на землю падают пригласительные билеты на шоу с физзаролли в главной роли, — было создано им. я был создан им. — физз, эй… — …даже имя, которое я сам себе выбрал — он присвоил. построил вокруг личный бренд и пустил в прокат. я даже возразить или порадоваться не успел, как оказался героем каждого шоу и всех его вечеринок. мальчик-инвалид на большой сцене, смотри сюда, народ! мы актуальны! мы верим в права женщин и силу инклюзивных детишек! что, думаешь, глиц и глэм забыли на студии, если он женщин за людей не считает? блиц презрительно фыркает и бросает попытки вставить слово. физзаролли расклеивается и вываливает карты всего недовольства, всего позора, и, главное, всей искренности: — я тогда сам понял, что ввязался в сомнительную игру. меня узнавали по сценической роли, взяли в её заложники. я пытался сказать, что умею не только танцевать, что знаю другие языки, или, скажем, читаю, блять, канта, но всем было плевать — они ждали от меня физзаролли, а я за ним всегда был женей. эти реальности плохо входили в симбиоз. зритель нуждался в моём образе, а я нуждался в себе — недооценил прочие риски профессии, проебался, и никто мне ничем не был обязан — но боль давила. кульминация, понимает блиц, близится. ручки физзаролли преступно дрожат и жмутся друг к другу, пытаясь найти тепло, а плечи трясутся нездорово. почти слышно, как кости под кожей хрустят, и не от холода вовсе. от тревожного и волнительного во всей честности монолога. — б. нашёл меня на улице. меня, блиц, не физзаролли и его лицо, а женю лисовец. — тот парень? — он самый, — подтверждает физзаролли, — я, блять, поплыл. капитально. меня купили за чашку кофе и прямоту на грани безумия. я был готов играть во все его игры, лишь бы, блять, испытать то, что зовётся признанием. — не испытал? — а ты как думаешь? в этой больной одержимости было столько же честности, сколько во всех продуктах маммона вместе взятых — ноль. б. верил не в меня, а в мой образ. не в тот, что создал маммон, а в тот, который сам обо мне сложил. это снова было обманом, но мне было уже наплевать, правда. я чувствовал, как загибаюсь под его преследованиями, которые спровоцировал сам, под ожиданиями маммона и, особенно, под своими разочарованиями. я задыхался, и это было хуже угарного газа. — ты хотел убить себя, — понимает блиц, — но, как обычно, не хватало сил сделать всё своими руками. точка невозврата — физзаролли шипит согласно, закрывает глаза, и повторяет вслух: — я жил дальше с надеждой, что, однажды, когда я пойду на важную и дохуя формальную встречу маммона пешком… он поймает меня. утащит. сожрёт. уничтожит. знаешь, что понял сегодня? он был тех же ожиданий. дети сматываются обратно в бар, и это, кажется, выбивает из равновесия всю улицу. она наклоняется на север, теряет ориентацию в пространстве, иначе объяснить, почему блиц вдруг съезжает по бетону ниже и прижимается к плечу физзаролли не может. — каждый раз, когда я смотрел на него этим затравленным взглядом — он хотел, чтобы я, как крыса, загнанная в угол, бросился первым. растерзал его. превысил самооборону. неудачно толкнул. сделал всё, чтобы уничтожить опасность. он ведь не знал, что наткнулся на суицидента. я тоже не знал, что у нас так много общего. — что изменилось, — осторожно спрашивает блиц мягким шёпотом, — сейчас? — всё, нахуй, — резко отвечает физзаролли, — в те дни одной из его немногочисленных жертв пришло в голову накатать заяву за посягательство, то была девочка, а с ними он предпочитал иного рода развлечения, не лучше маммона, ей богу. не думал, видимо, что они могут убить его с большим удовольствием. я мог догадаться раньше, что у него на меня большие планы — я был единственным мужчиной, на которого он обратил свой взор. я думал, что моя персона для него — не больше такой же девчонки. изнасиловать и бросить. у него, оказывается, планы. — я не об этом, я… — мельтешит блиц, но затыкается и кивает, осознавая, что физзаролли — опять — бежит от ответа, — когда ты это понял? — когда увидел, что он не сопротивляется. догадывался ещё когда он ломился к асмодею, когда писал мне с основного аккаунта, когда заявился в самое пекло барной жизни. публичность. я думал, что это фетиш или бесстрашие перед наказанием — а это просто гарантия, что его точно добьют. какая жалкая хуйня. он даже волосы не помыл, а умирать нужно красиво. — я понял. этого достаточно для анамнеза. — я псих? — ты идиот, блять. я знал это ещё в школе. хочу лишь вернуться к вопросу, от которого ты так старательно сбегаешь. — что случилось сегодня? — что случилось сегодня.

pyrokinesis — моя великая вина

и что у дна видна, бедна и не свята наша судьба,

но чушь собачья — коллективная вина.

я виноват один за всех — это maxima mea culpa,

тело бренное парализовано как инсультом,

на меня небо падает, не на что опираться,

наши крылья вырастут, да, но не оперятся.

— мой дорогой архиерей, — манерно выдыхает физзаролли, — не поверишь, я хотел искупиться. всё изменилось нихуя не сегодня. всё изменилось намного раньше, и начались эти изменения с ангела, если честно. — ты про его уход со студии? валентино вопил так, что в кинеле было слышно. понял, что у друга яйца есть и решил проверить на наличие свои? от насмешливого «друг» у физзаролли сводит живот и рокочет в районе лёгких. чешется, будто моль дырки проедает. он механически усмехается в ответ и продолжает: — ты знаешь, почему он ушёл? — потому что понял, что на дрочке очень богатых членов далеко не уедешь? — смешно, — ворчит физзаролли и закатывает глаза, которые тоже начинают невыносимо болеть, — но в какой-то мере — да. он сотни раз уходил, если не тысячи, но сам видишь — этот раз стал особенным. финальным. произошёл он из-за меня. блиц оживляется и с любопытством подростковым внимает, поглощает новую информацию с азартом и милой внимательностью. физзаролли эта эмоциональная очевидность забавляет: — раньше все понимали, что он вернётся — это же ангел, ему свойственно тянуться к своему борделю имени падших, но в этот… я знал, что он не повторит тот же путь. в нём что-то изменилось. он не был похож на себя, он… — отвлекается физзаролли и тупит взгляд, — …он был каким-то живым. тянулся к жизни. я всё не мог понять, что на него так повлияло. губы физзаролли печёт от выступившей крови, и он задумывается, у кого перенял привычку съедать части себя и фигурально, и физически, но от истории старается не отвлекаться, и блиц видит это усилие над собой, но не пытается обратить внимание. только сжимает покрасневшие пальцы свободной руки в кулаки. — ниффти рассказала, что он работает здесь, — дрожащим голосом шепчет физзаролли и срывается на резкий выдох, — сказала, что счастлив, и я понял, что корень зла был не во влиянии извне. корень зла был в рутине, что нас окружала. я думал, что его хобби в лице игры на фортепиано и попытках избежать порки от валентино были пределом личности — и совсем забыл, что за всем этим фасадом ангельским был человек. слабый и ведомый. я не подумал, что он тоже актёр, что играет навязанную роль, что где-то есть он настоящий. представления о реалистичном образе и живой правде блица тоже волнуют, всегда волновали, ещё со школьной скамьи, физзаролли ощущает, как его тяжёлая ладонь ложится на колено, сжимает слабо, убеждает невербально, что требуется ему правда о том образе, что состроил сам физзаролли. не весь блядский свет. — настоящий антон теперь здесь. нинка очень просила не приходить сюда, но я… — …пришёл, как жалкая сучка, — неслышно продолжает блиц. — я должен был убедиться, что это не глобальные изменения имени антона, — кивает физзаролли, даже не пытаясь возражать, — что не побег поспособствовал его новой реальности. когда он, после всего того, что пережил, вернулся, это впервые стало для меня необъяснимым действием. людям свойственно быть противоречивыми, но антон стал для меня загадкой в первый раз. сейчас я понимаю, что ушёл он не от валентино и его тирании — он ушёл от своего прошлого, и ото всех нас. его уход перевернул мой мир, мир нашей кофейни, студию… он сломал все устоявшиеся каноны. это было не столько становление «нового» антона, сколько торжество «настоящего».

я его предал. я его подвёл.

я ужасен.

— каким, нахуй, образом? — фыркает блиц. он не имеет свойство отзываться о себе плохо, и другим не позволяет. программирует реальность. идиотское хобби. — я не могу, это неправильно… — …бред. слишком много интимной крови пролилось в этот вечер. выкладывай, знаешь же, я — могила, — хрипит блиц с незатейливой ухмылкой. — всё, что удерживало антона на студии — валентино, — цедит физзаролли, — всё, что способствовало власти валентино — покровительство асмодея. всё, что имело авторитет в глазах асмодея — чувства ко мне. я мог бы сразу всё рассказать ему, но предпочёл его безопасность от манипуляций «ви» антону и его жизни. я не сказал ничего, даже когда антона насильственно притащили обратно. я ничего не сказал асмодею, но, что более важно, я ничего о наших с ним отношениях не сказал антону. вгляд блица темнеет, он едва открывает рот, но физзаролли уже несёт: — я подвёл его. я подвёл его, черри, всю блядскую кофейню подставил под удар, я подвёл озза, потому что теперь сплетни о нашей связи стали достоянием общественности, и это полностью рушит наш институт репутации, и это всё моя вина. возражать блиц больше не пытается, но с такой силой сжимает челюсти, что становится жутко. зубы хрустят, физзаролли уверен, что крошатся, но продолжает, закапывая себя ещё глубже: — поэтому… сегодня. всё это привело к «сегодня». я знаю, что не могу ничем помочь, но, в глубине души… блять, я так хочу искупиться. перед всеми. перед самим собой. — ты несёшь такую херню, — выдавливает блиц сухо, хотя метафорическая кровь с осколками зубов стекает по подбородку. влажно и мерзко. физзаролли тошнит словами и образами: — что ты, блять, понимаешь? — рычит он оборонительно, потому что не закончил монолог, и потому что не хочет его заканчивать, но блиц — сплошной ёбаный протест. — видимо, побольше тебя! — злится блиц, и источник этой внезапной агрессии физзаролли осознаёт едва ли, — мне хватило твоего сопливого пересказа, чтобы понять, что нихуя ты ещё не понял что такое «настоящий антон». слушай, я, может, и наблюдал всего лишь со стороны, но даже со своим эмоциональным интеллектом понимал, что за валентино, за его наркотой, за всеми грязными шутками, за пошлыми комментариями, за этим всем всегда скрывалась пресловутая боль, дыра, которую ничем не закрыть. порванное очко, если позволишь. всё, чего антон хотел — доломаться окончательно. знаешь, что ты сделал? ты доломал его. ты оставил на нём самый глубокий шрам, но и ты сделал всё, чтобы его прошлая жизнь, полная дерьма, больше вообще не имела веса. физзаролли смеётся так, что болят лёгкие и кружится голова — чуть менее дико, чем в кафельном туалете бара, но всё ещё опасно и жутко, даже всё больное бесстрашие блица пугливо прячется под воротник и он продолжает спокойнее: — всё, что ты сейчас говорил об «искуплении» — ничем не отличается от излюбленной темы «наказаний», которую ты привил себе ещё в младшей школе. где разница? они оба понимают и всецело осознают масштаб этой уже далеко не персональной трагедии — физзаролли усмехается чуждым тоном, а блиц без слов понимает — истерическое. но они росли вместе, как братья, как единый организм, и вместе выучились мастерству гнуть свою линию даже на смертном одре: — ты зря винишь себя, в плане… ну ты и мудак, физзаролли, но… сука! это я рассказал антону о том, что вы с асмодеем вместе. бессмысленная улыбка физзаролли дрожит, как девочка перед маньяком, как пальцы под северным ветром, так беспокойно и нелепо, что стыдно за них становится даже звёздам, скрывающимся за облаками, и блиц не пытается продолжить, запихивает мысли поглубже в глотку, чтобы физзаролли услышал между слов. физзаролли слышит, поэтому тоже засовывает чувство болезненное, на грани отчаяния, в карман. держит вид разреза вдоль лица, манерного и киношного, из последних сил, чтобы спросить как можно более беззаботно: — зачем? крыша едет у обоих. — я понятия не имел, что он не в курсе, — оправдывается блиц перед этой больной нечеловеческой улыбкой, — я думал… все в студии шептались. все в офисе шептались, гримёрка только об этом и гудела, я… все говорили о вас, и антон твой друг, я и представить не мог, что он не знает… — …замолчи. не продолжай. виноватый блиц и физзаролли, сворачивающий спектакль — победа неочевидного в их жизнях, о которой они оба никогда не расскажут, но запомнят навсегда. риски были нулевыми, но судьба — шутница, и они отмечают с прискорбием торжество собственных проёбов. физзаролли пытается держать статус, даже когда обстоятельствами не правит: — по крайней мере, теперь я знаю, откуда он обо всём узнал. — блять, физз, я… — …молчи. он бы узнал рано или поздно. но от тебя? неожиданно. послушанием блиц не отличается, но предпочитает действительно не раскрывать рта, не накалять их общее ущербное положение. физзаролли смотрит на него усталым несчастным взглядом и вздыхает, обжигаясь холодом воздуха с примесью снега. всё неправильно, и приносить свои признания в халатности он должен был совершенно не другу детства, но получается внеочередная лажа, которая ломает всю строгую картинку повествования в его голове. физзаролли редко водится с драматургами и сценаристами, но и без знаний о структуре созидания — здесь всё очевидно не так. сломать бы автору его судьбы руки. — история не терпит сослагательного, не так ли? — фыркает физзаролли и поднимается на ноги, чтобы отряхнуться от липкого влажного следа снега на ботинках, — не смотри на меня так, будто тебе жаль. это не твоя роль, она тебе не идёт. роли. роли-роли-роли. кино блядское. сцены, декорации и рекзивит. актёрство сплошное, и в этом шоу между ними проскальзывает искренность. поздно выёбываться. — я хочу нажраться до отключки, — ни к чему отвечает блиц и прикрывает лицо руками, — какой же абсурд. — он начался ещё тогда, когда мы так откровенно заговорили, — выдыхает физзаролли и смотрит по сторонам, — забавно, да? — зачем я, блять, вообще сюда пришёл? — да, действительно. что привело тебя сюда сегодня? проклятое «сегодня». из ада достанет, хотя куда глубже. блиц закатывает глаза и лениво утыкается лбом в колени: — полина ходит сюда, когда чувствует, что я на неё давлю. кто знал, что она так остро отреагирует на слова о том, что сдохнуть от пьянки — херовый план на жизнь? — полина? — оживляется физзаролли, — а со столасом любовь что, прошла? по девочкам пошёл? — дразнит он, хотя и понимает, что проблема зарыта глубже. всё, чтобы просто забыть этот депрессивный эпизод, на который ушло полбюджета. — придурок. это моя дочь, — подыгрывает блиц и улыбается в ответ, — а что у меня со столасом тебя не касается. мудак. касается — слабо сказано, их драма на физзароллевско-ангельском тандеме и завязана, но говорить об этом желания не возникает. сильнее — в искренность? да физзаролли себе быстрее вскроет живот добровольно. разговор не для этого вечера. — это она во сколько лет так спиваться начала? — в семнадцать. она мне, вообще, племянница, но… долгая история. тётка сдохла от цирроза печени, батя вообще неизвестно кто, а девчонка проблемная, никто брать и не думал, хотели сдать в интернат для трудных подростков и хер забить. я сыграл в благородство — у меня тоже после пожара жизнь по пизде пошла, и мы как-то спелись. договорились, что я её опекаю, а она меня в квартиру берёт. меня тогда как раз из дома выставили. — тётка… мария, да? — уточняет физзаролли осторожно. — да, — вздыхает блиц и поднимает на него взгляд, — мария. — старая пизда. туда ей и дорога. пока блиц смеётся, сжимая край своей ветровки, кивает, подбирает эпитеты для описания жизни в квартире мёртвой алкоголички, говорит немного про чудной характер названной дочери — физзаролли вежливо кивает и улыбается. между ними временной океан, тухлая лета, беспочвенная ненависть на фоне объективной трагедии. осознание этого глубоко трогает физзаролли, он неосознанно выдыхает: — нам многое предстоит наверстать. — это точно, — моментально отвечает блиц. дочь. переезд. разрыв. маммон. столас. асмодей. пока жизнь имела физзаролли, блиц времени зря не терял — дрался с ней на ножах. самоуверенный идиот, но у обоих в груди теплеет от неназванной точки отсчёта их безвременного перемирия, которое, очевидно, тоже началось далеко не сегодня. возможно, когда физзаролли позвонил в истерике. или ещё на фудкорте. или в тот самый момент, когда был рождён план. больше не сложно признать истину — искупления и правда наказания, но синонимичности в их лексических значениях всё же мало. наказание — это физзаролли и исключительно он сам. искупление — это физзаролли и его исключительная вина в других. делегированное наказание, как несостоявшееся самоубийство. им в любом случае больше не тяжело молчать рядом. — ты должен его увидеть, — подаёт голос блиц, — потому что я никогда в словах не объясню тебе кто же такой настоящий антон. это нужно увидеть. физзаролли оборачивается, ведомый словами и просьбой в них зашифрованной — видит, действительно замечает, как среди бессмысленной толпы случайных гостей идёт белое пятно, конструктор из костей, блёсток, эпатажа и гламура. антон несёт в руках бутылку воды, чуть ли не надрываясь, но посмеиваясь в ответ телефону. — мне пора, — сообщает блиц и встаёт рядом, — бог знает, где её искать. с подружками посралась, парня нет, блять, эти подростки с ума сведут. он матерится под нос, когда бредёт обратно к двери бара, и физзаролли остаётся только наблюдать за этим действием. ему тоже смертельно холодно, и пальцы рук уже болят от влажности и бесконечной дрожи, но внутри груди пашет обогреватель, заработавший на всю после неловкого «это точно». прошлое нагоняет, но не бьёт в солнышко, а заменяет его свет, его тепло и яростное постоянство. прошлое лечит в моменте, и физзаролли задыхается от избытка такого антибиотика. антон заканчивает разговор, невежливо шлёт собеседника куда подальше, прячет телефон в нагрудный карман незнакомой куртки и вытаскивает пачку тонких чапман розэ. физзаролли не знает о них ничего, кроме сомнительной крепости и объёмного, будто кальянного, дыма. антон затягивается как девочка и топит теплотой дыхания зачастившие на огонёк снежинки, подставляет бледные щёки, наслаждается таянием, созерцанием и всеобъемлющим доверием, которое ему дарит этот хрупкий микроорганизм. до-ве-ри-е. антон не смотрит по сторонам, как напуганный щенок, потому что доверяет миру в ответ. физзаролли на это ранимо прячет лицо в руках, а тело — в тени за фонарём. это и есть — антон. оголённый провод электрический, натянутая струна, ничего незнакомого, но принципиальный нюанс — ничего привычного тоже. от этого кружится голова и подкашиваются колени, и к таким подробностям физзаролли не был готов. тот же макияж, знакомая причёска, ботинки, смех и темы для обсуждений — но не глаза. больше в них сокровенной боли не скрывают, в театр не играют и позволяют слезам свободно течь, когда ослепительный блест ночных фонарей выжигает роговицу. антон стирает дорожку костяшками пальцев и выкидывает недокуренную сигарету, перехватывает бутылку в другую руку и толкает входную дверь, будто не замечая вовсе уходящего блица и его замученный вид. софиты в жизни ангельской потухли в тот момент, когда зажглись у физзаролли.