блёстки, деньги, два шута

память о тебе, как жвачка в волосах

и, видимо, слишком глубоко в башке застряли корни.

холодно в аду, нечем дышать на небесах

вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню.

noize mc — жвачка

[17:25]

простыни путаются в ногах — антон сонно пинает их с кровати и прижимается к подушке. рядом с ним прячется нечто тёплое, мягкое и уязвимое; он тянется к этой обаятельной нежности — натыкается на пустоту, бездумно водит рукой вверх-вниз, пальцами прощупывает остаточный уют пледа и разочарованно стонет, сминая его в руках. его спина помнит касания, а волосы — след дыхания по виску. антон садится в сонно-голубом пространстве так резко, что перед глазами начинает плыть. возни чарли и ворчания вэгги — не слышно, не слышно и шипения павла с соседнего дивана, потому что соседнего дивана — нет, и потому что это вовсе не квартира девочек. здесь нет ничего морского, безупречного и идеального вне традиций их суматошного общества. когда антон разбирает в воздухе звуки снежных искр за окнами, когда чувствует прохладу по ложыжкам, когда осознаёт себя добровольным узником хасковой квартиры — картина вечера вспоминается по деталям трепетным и незначительным. смена, шумная ночь, путь домой пешком, потому что на машине антон, освоившийся на воле, больше не хочет, чай перед отходом к девочкам. чай. антон смотрит на полупустые чашки и припоминает споры о творчестве ники турбиной. о её же смерти. вспоминает, как предлагал выйти на балкон и свесить ноги с окна, чтобы ощутить снегопад всецело. вспоминает, как хаск вынес туда плед и сигареты. сигареты — и больше ничего, но антона это не пугает и не настораживает, потому что подростковые привычки всегда сильнее всего остального опыта, а обыкновение засыпать на кровати хаска он выработал ещё в тринадцать, вместе с хаском — в шестнадцать, и освежать эту память оказывается постыдно-приятно. антон потирает висок, где ещё сохраняется след знакомых движений, и отрывает взгляд от чая; за окном видит утренние сумерки, под которыми приятно слушать пост-панк, но слышит он совсем не музыку. шёпот. шелест. гул. он слышит, как коридорная дверь шатается незаметно от шевелений в проходе, и хочет, безумно хочет не верить тому, что в этих протяжных шорохах разбирает на слова и предложения. проклинает музыкальный слух. — я идиота строить не буду, — сипло бормочет хаск, — здесь антон или нет — не твоё дело. проваливай. — всего лишь один разговор на правах парня, которому он разбил сердце, — отзывается ласково валентино, от приторности его тона воротит хуже, чем от таблеток против воспаления горла. — никаких разговоров. меня не касается что там между вами пролегло, но, осмелюсь предположить, ему хватило яиц сказать тебе всё, что он думает. этого недостаточно? — все мы были под влиянием эмоций, — отмахивается валентино, — а теперь остыли, успокоились; нам стоит поговорить серьёзно, как двум взрослым людям. — и что ты хочешь от него услышать? — прошу прощения? — нет, правда, — требует уверенным шёпотом хаск, — что ты хочешь от него услышать? «прости, был неправ, я вернусь»? антон для себя всё решил. он в тебе больше не заинтересован. — а-а-а, — тихо тянет валентино и антон обнимает себя руками, — я, похоже, понял. и как он тебе? — не твоё дело, — строже прежнего отзывается хаск. голос его — звон перламутрового перелива стали. — интересно, — смеётся валентино хрипло, — крайне интересно! скажи, он хорош. упорный, талантливый, горячий… — я, блять, не хочу это слышать, — выдыхает хаск. входная дверь с тихим лязгом закрывается, антон слышит мучительные секунды её грузного движения. валентино снова хохочет, но хищно, со знанием, что докопался до животрепещущего. хлопка за скрежетом и гулом не следует — но идёт шелковистый шёпот и шаг. антон не может закрыть уши и сжимает пальцы на плечах. — …ангел безупречный. и, знаешь, достаточно крепкий, чтобы взять нас двоих. — съебись из моей квартиры, — почти шипит хаск. — не могу, — сочувственно сообщает валентино, — здесь находится то, что мне принадлежит. — тут нет ничего твоего. возня становится интенсивнее. антон знает, что силы между ними равны не были изначально. антон всё ещё не может закрыть уши руками. — жадный, — отвечает бесстрастно валентино, — хочешь взять его в единоличное пользование? — антон не какая-то вещь, чтобы его приватизировать, — держится хаск. — объясняй для себя как хочешь — это твой каприз. можешь даже называть его «дорогой» и носить чай в общую постель — суть не поменяется. вся словесная мишура про отношения — всегда история о компромиссах, подчинении и владении. — это суррогат любви, к которой люди стремятся, и это то, на чём держится твой бизнес, — отзывается хаск. — хочешь осудить меня? — не моё это дело. — а с тобой можно вести разговор, — усмехается валентино, — приятно слышать. — жаль, но это не взаимно, — фыркает хаск брезгливо, — проваливай. отсюда и из его жизни. — только из уважения к тебе проигнорирую такой тон, — серьёзно отвечает валентино, — любовь — уступка гордости, чистый мазохизм от преклонения перед человеком. — поэтому этим доверием и пользуются, — отвечает хаск и толкает дверь, — власть опьяняет хуже текилы, и хуже неё даёт забыть о никчёмности — мне ли не знать? но если всё, что у тебя есть, — это гордость… мне, блять, жаль тебя. — обойдусь, — отмахивается с улыбкой валентино, — если и поступаться со своими принципами, то уж точно не ради кого-то, вроде энджела даста. им приятно обладать, но в нём совершенно нечего любить. хаск всё же хлопает дверью, но антон не слышит ни скрежета, ни лязга, ни облегчения. он слышит только гул собственного сердца, удавившегося ещё в самом начале декабря. хаск тяжёлым шагом уходит на кухню, антон не обращает внимание на журчание воды и жадные глотки, игнорирует и возвращение в комнату — он знает, что хаск стоит за спиной, чувствует взгляд. он сильнее сжимает плечи руками, топится в этом жалком объятии, прячется в полутьме, но хаск находит его. на этот раз — не даёт убежать. он упрямо стоит рядом, над самой душой и беспомощным телом — антону мучительно тяжело выносить это присутствие, это внимание и небезразличие карманное. хаск упирается плечом в дверной косяк и соблюдает установленные между ними критерии адекватности — два метра между кроватью и дверью. меньше сантиметра между ним и антоном. рубашка соскальзывает с плеча и покрывается мурашками прохлады. липкая кожа отражает блеск коридорного света, но антону по-прежнему трудно обращать внимание на что-то, кроме своей слабости, жалостливого положения и сердечного стука. аритмия бьёт всё сильнее, добивает сорвавшимся дыханием и жаром у висков. перед глазами снова плывёт, и антон с шумным выдохом решает, что это непозволительно. он не смотрит на хаска, но зовёт его каждым движением несмелым в этой галимой полутьме и потерянной атмосфере безнадёжной печали. — я знаю, что он прав, — шепчет антон, — не то чтобы я невысокого мнения о себе, но… ради меня правда не стоит жертвовать. — ты так говоришь, — отзывается хаск, — потому что он не жертвовал? или потому что физзаролли не захотел? или потому что родители не… — …хватит, — умоляет антон ещё тише. — нет, антон, — протестует хаск и делает шаг вперёд, — пора. ты не можешь вечно бегать от этого. ты не слабый мальчишка, который может терпеть и скрываться. ты бросил вызов валентино, — продолжает он и подходит ещё ближе, — ты принял свои слабости, ты разрешил себе писать стихи и музыку, ты… антон, ты больше не можешь уничтожать себя своими руками. он садится на кровать, но соблюдает рамки, держит то расстояние, которое не сделает совсем опасной их близость. антон прикрывает глаза и потирает предплечья. — давай поговорим, — просит хаск. — я не могу. — пожалуйста. — я не могу, хаск, — срывается антон, — мне больно вспоминать это. — а мне больно жить, не ведая, что произошло. не соблюдать зрительный контакт кажется антону неправильным, но таким утешающим действием. он наклоняется вперёд и упирается ладонями в матрас, когда с губ срывается тихое проклятие. хаск терпеливо молчит, но не уходит. хаск ждёт, и это тоже неправильно, но необходимо. — виновата зима, — усмехается антон и поднимает взгляд на окно, — ясно? хаск не издаёт ни звука. — после того, как я спалился перед мамой с мефом, она устроила мне неплохую взбучку, но мне было наплевать. я знал, что могу рассчитывать на тебя, что могу остаться, что молли обязательно поговорит с ней и всё будет в порядке. но я не знал, что на неё это так повлияет, я не знал, что она правда это сделает… усмешками скрыть свою дрожь не удаётся, но паранойя внутри антона пытается противостоять мироустройству в голове. он сжимает руку на покрывале, представляя собственную шею, а слова всё валятся на пол, под ноги, на холод: — …я мог бы догадаться, что так произойдёт, правда. просто решил доверится случаю и её обещаниям, но она пошла на это, и я не знал, что мне делать. я настолько привык к её истерикам ни к чему, что не посмел и вообразить от неё какой-то решительности. когда я притащился к тебе в ту ночь… я бежал не потому что она ебанулась снова, а потому что сам был в этом виноват. хаск неслышно движется ближе, но антон не возражает и продолжает: — мне было страшно. очень страшно, хаск. я знаю, ты видел и понимал это каждую секунду, но я чувствовал себя таким мудаком, что просто не мог сказать об этом. я знаю, что не должен был впутывать тебя, но ты вскрыл всё, что во мне было, и я понадеялся, — снова позволил себе это, — на тебя. на твою жертву. — что произошло в ту ночь? — уязвимо спрашивает хаск. он тоже дрожит — антон чувствует эти вибрации в воздухе и беззащитно прикрывает лицо руками. — я подумал, что это конец всего сущего. я подумал, что это мой персональный конец. я так проебался. я так проебался… — антон. — …я не мог не вплести тебя в эту историю, потому что очень доверял тебе. знаешь, не каждому в голову приходило возиться со мной, вытаскивать меня из притонов, докапываться до самой моей сути. когда ты признал мою фальшь — это был путь к безоговорочной капитуляции. даже молли ела мой обман на завтрак вместе с кашей, а ты плевался от него и от меня. я просто хотел доказать тебе, что во мне нет ничего, а не наткнуться на эту блядскую искренность. ты подкупил меня. как я мог уйти от человека, назвавшего меня ангелом? рука хаска ложится на плечо, антон подставляется под прикосновение к обнажённой коже, не решается закончить и трясётся, но хаск снова заземляет и режет без бритвы: — и я бы назвал тебя так ещё раз. — пожалуйста, — хрипит антон и мотает головой. — ангел. — блядство. он шипит и пытается вырваться, но рука удерживает его, ласкает кожу ниже плеча, так трогательно и мягко, что сводит зубы и все внутренние органы. антон не умеет плакать, но знает, что будь у него такой примитивный навык — рассыпался бы на морскую соль в эту же секунду. — я не мог уйти, — возвращается антон, — не мог принять жертву, но смел рассчитывать на неё. хотя бы как на доказательство того, что могу быть действительно важен, как на… знак судьбы. фатализм съедал меня, он убивал, и поэтому я был… таким решительным. я думал, что на всё есть чья-то воля. движения пальцев хаска, лёгкие, как дуновение ветра и мягкие, как первый снег, спускаются по спине. — поэтому ты поцеловал меня? — это было и надеждой, и прощанием, — кивает антон, — я заведомо знал, что, даже если ты меня не отвергнешь, я не смогу принять такую жертву. — хм, — выдыхает хаск и скользит по пояснице, следит мурашками, — а хочешь знать, что действительно произошло в ту ночь? без лишних прелюдий он читает сквозь безмолвную покорность десятикратное «да». — я был разбитым смертью отца… мудаком. я спокойно мог учиться и работать, но выбрал путь наименьшего сопротивления со своими пьянками и никчёмными связями с малолетками. ты ворвался в квартиру со своим братом и решил не осудить меня, а вытащить в ёбаный свет. ты почему-то так цеплялся за то убогое, что я звал своей жизнью, что мне не хватало сил забросить попытки вывести тебя из себя. это был глупым хобби, но ты не уходил, даже когда я творил отчаянную хуйню, ты приползал каждый вечер и так наивно доверял мне себя, что я сдался. мне хотелось сохранять тебя рядом, и ты был прав, обвиняя меня в этом. тепло ползёт по позвоночнику и задевает рёбра. рубашка окончательно слетает на локти. — я предпочёл доверить себя в ответ, упуская из виду всю твою безудержную нежность. я был старше. и я определённо должен был быть сильнее. ты слепо видел во мне опору, а я безжалостно переложил ответственность за свои чувства на тебя. ты хотел найти во мне успокоение, но нашёл только новые проблемы. знаешь, я жалел той зимой только об одном. — что ответил на поцелуй? — что высказал тебе всё, — сознаётся хаск жалким тоном, — я… виню себя за то, что ты сбежал до сих пор, ведь, получается, твой побег напрямую связан с тем, что происходило с тобой все эти годы. когда ты ушёл… я надеялся, что ты нашёл жизнь лучшую, чем есть в наших дворах. твоя мать любила говорить, что ты умер, любила проклинать тебя перед богом, но я слышал, как она плакала по ночам. я не мог этого выносить. для меня пыткой было находиться в месте, насквозь пропитанном воспоминаниями о тебе и том, что с тобой было связано. это было место детства, место юности, и я каждый раз мысленно возвращаюсь туда, вспоминая то хорошее, что было в моей жизни. после переезда я более не испытывал ничего настолько светлого… это не связано с тобой или мной — это время. но, знаешь, если бы я мог что-то изменить в этой жизни, то ни за что на твою уязвимость не ответил бы своими слезами. ты веришь в случай, а я верю, что всё могло сложиться иначе. солнце восходит из-за горизонта и опаляет колени бархатом алым — антон касается его следов на простыни, а хаск не смеет провести по ноге и вновь царапает рёбра ногтями. бессилие. безвыходность. капитуляция и тошнотворная, болезненная искренность. — я всё это время винил себя в том, что предал, — отвечает антон, — что, зная о своём плане побега, всё равно пришёл прятаться к тебе, а не ушёл сразу. забрал надежду себе. — я никогда не считал это предательством. — я ушёл не из-за тебя. когда огонь бежит по животу, антон ловит руку смелым движением. не переплетает пальцы, но смотрит на них в свете красного. — я много думал о тебе, — говорит хаск громче и сжимает костяшки, — и понял, что… то, что ты испытывал ко мне было безнадёжным следствием твоей повседневной боли. это была забота от единственного человека в мире, ты не знал ласки, потому и потянулся ко мне. я не должен был этим пользоваться. ты чувствовал не любовь, а отсутствие привычной тревоги. антон не думает ни секунды, перед тем, как обернуться, перед тем, как поднять на него взгляд и переплести тонкие пальцы: — тогда что я чувствую сейчас? рубашка висит безвольно на предплечьях, сковывает движения и локти, но не мешает. волосы антона лезут в глаза и красивой тенью оседают на щеках. безупречная кожа, тонкий запах сигарет и парфюма девичьего в ответ на голодные прикосновения, одеколон из метро и статичные рисунки рассветного искусства вдоль шеи и между тёмных ресниц. антон подаётся вперёд первым. хаск встречает его губы на полпути. миры их — воспламеняются парно, вместе с улицей в комнатном пожаре. руками антон движется к талии и тянет чужую футболку выше, ставит их в равные обстоятельства, забираясь пальцами в самую суть, с удовольствием собирая такие же, как у себя, мурашки, и не может прекратить поочерёдно сминать то нижнюю, то верхнюю губу между своими. хаск находит его шею руками и с каждым новым вздохом задевает ключицы, с каждым новым шагом в неизвестность их общего положения вызывает дрожь. он задыхается в этих секундах и отвечает на желанные касания всем своим существом, нерешительным, но страстным. движения — не механика, не техника и не многострадальный опыт, о котором антон даже думать не смеет. он проходится по хасковым губам парой ревнивых укусов — тот становится разомлевшим свидетельством нежности и отчаянной тоски, с поверхностных целомудренных касаний не переходит к жадным и глубоким, терпеливо ждёт ответной реакции. антон критическую точку их дистанции стирает, когда притирается ближе и возвышается на ослабевших коленях. антон — бездыханная слабость и абсолютная эйфория, восторг на грани сумасшествия. его лицо — нестерпимая красота с припухшими губами, расширенными зрачками и следами багрянца везде, куда дотянулось солнце и волнение. — в одном он точно прав, — мурлычет он близко, — я крепче, чем кажусь. сам, добровольно и ласково толкается руками, садится сверху и задевает ногтями рёбра — в отместку дерзкую, но возмутительно прекрасную в своей сути. чувствует жар, сладкую до спазмов в дёснах влажность губ, приятное давление на бёдрах — и издаёт мягкий стон нетерпения. от проклятого и бесподобного в хаске кружится голова и едет крыша. он наслаждается и поддаётся, а антон упивается и берёт. чувствует, что его изучают — ответным трепетом, неосторожным движением губ по его собственным, судорожными ударами сердца. отстраняются на мгновение, и снова — припадают с потребностью глубокой. антон находит момент и скользит ниже, гладит подушечками пальцев суматошно бьющуюся сонную артерию и прижимается быстрым мокрым поцелуем. хаск выдыхает над его волосами и сильнее сжимает кожу на бёдрах, прижимает ближе с таким восхищением, будто боготворит каждым касанием. он проводит рукой по животу и груди, по тонким изящным ключицам, по шее — находит точку пульса и надавливает пальцами. антон — натуральная вожделение, воплощённая эстетика, и он никогда в своей блядской жизни не чувствовал себя таким нуждающимся. шорох и хруст рубашки, сбившееся лихорадочное дыхание, многочисленные липкие междометия в воздухе — и больше никакого больного гула воображения. у антона анорексия мыслей, и он не думает идти к психотерапевту, потому что романтизирует и потому что это, блять, восхитительно. его увлекает шея и невнимательная дорожка поцелуев к линии челюсти, а хаска капитально ведёт от ощущений обнажённой кожи и чувств. он ловит пальцами волосы и сжимает едва ощутимо на затылке, нерешительно и слабо вовлекая в новый поцелуй. хаск — тихий, но отзывчивый, такой чувствительный, что собственная реакция антону кажется закономерным следствием вселенской провокации. он толкается бёдрами вперёд и выбивает первый, самый головокружительный, стон: — блять, — выдыхает хаск и задерживает его движение. антон загнанно дышит ему в висок, боясь собственной экстремальной пылкости. прикусывает губу и хочет выдавить из себя хоть что-то ответное — хаск томно соприкасается лбами и хрипло шепчет: — зато я не железный. антон смотрит на это с одержимым непокорным восторгом. хаск — месиво в его руках, чистое совершенство и торжество алого. зрачки сожрали радужку, а следы на шее отпечатались не только в памяти, и это не помогает в контроле импульсов по телу. тугой узел внутри антона сворачивается до самого чарующего и болезненного состояния. он хочет ощущать каждую секунду, каждое мгновение и всего хаска. ему нужно больше этой персональной реакции, этой тёмной ипостаси личности замкнутой и невозмутимой, ему нужно

всё.

он отбрасывает свою рубашку в сторону, оплетает его шею руками, снова ввязываясь, снова — в невыносимый поцелуй, и понимает, что никогда не был близок вот так — страстно, искренне, превосходно. хаск в поцелуе не тонет, не топится добровольно — антону не по вкусу подобная строптивость, он осознаёт в себе некоторый мстительный садизм, но не возражает против него. пальцы замирают на поясе хасковых брюк. антон спрашивает взглядом. хаск отвечает ему тихим возражением: — нет, антон. — пожалуйста, — просит он хрипло, — просто… назови меня ангелом, и всё будет так, как должно было произойти ещё тогда. — именно поэтому нет, — повторяет хаск упрямо и убирает волосы с его лица, — ты не обязан переписывать свои воспоминания таким образом. — а если я хочу… твои? — слабо протестует антон и притирается ещё ближе, следит поцелуями возле губ. — не хочешь, — фыркает хаск, — ты знаешь, я ценю тебя вне всего, что о тебе знаю. — и тебя… это не отталкивает? — спрашивает антон взволнованно и отстраняется. — что именно? комната кажется неживой. в рассвете прячется кошмар, скрывается, подобно антону, очевидное и нерадостное, именуемое сомнением. в торжестве между ними есть своя тайна, и о ней говорить ангельскому внутри антона не хочется — он дышит неровно и цепляется за губы зубами: — ты обещал не строить идиота. — не тебе, — не впечатляется хаск и задерживает касание у лица, — да и я хочу, чтобы ты признал это вслух. комплексуешь? — иди ты, — шипит антон и глубоко вздыхает, — тебя не пугает, что я такой? — какой? — какой есть, блять, — срывается антон, — тебя не смущает, что я спал за деньги? — лихо ты мою помощь с поиском работы назвал, — тихо прыскает хаск. — пошёл нахуй, — стонет совсем обречённо антон, — я… чёрт, это сложно осознавать даже мне, а каково тебе? — антон, ты — это всегда ты, — утешает хаск и очерчивает линию его бёдер, — так не превращайся в кисейную барышню, не первый день мир существует, чтобы меня количество людей, побывавших в тебе, пугало. скажи, — просит он тише, — твоя проблема ведь не в этом?.. — да ты, нахуй, ясновидящий! — кричит антон и ударяет хаска в грудь, — да, не в этом! и никогда не была в этом, мать твою!.. разрывает зрительный контакт и едва не сбегает за заначкой мефедроновой. наваждение кажется горьким и неважным, но руки на талии заземляют в который раз, и в который раз антон физически не может им противостоять: — валентино? — валентино. хаск кивает и рисует бессознательно круги на коже. антону тяжело дышать и фокус внимания непроизвольно съезжает с реального на эфемерное и действенное — на то, чем валентино смог подкупить его помимо прочего притягательного в своей внешности. — ты веришь его словам. — нет. — ты веришь. — возможно, немного. — прекрати, — перебивает хаск, — давай начистоту. — со мной приятно спать, — выдавливает из себя антон глухо, — во мне нечего любить. солнечный день окончательно заявляет права на город. хаск наблюдает с тяжёлой внимательностью, а антон стыдливо прячет взгляд в тени под кроватью. — сколько… раз он это говорил? — достаточно, — отзывается антон, — чтобы я его влияние ощущал жжением металла. — так значит… — продолжает свою мысль хаск и по памяти находит на белой спине ожог, — мне не показалось? клеймо? — да, — усмехается антон и кивает, — на бёдрах ещё два таких. сердце. романтично, да? — нихуя, — рычит хаск и потирает шрам, — он наглухо отшибленный. — а я не догадался, — фыркает антон и выгибает спину, — времени убедиться в этом у меня было достаточно. — прости, — шепчет хаск и мотает головой, — я предполагал, что он и избивать тебя умудрялся, но чтобы… отмечать… — для него я был не более послушной зверушки. — но ты не какой-то ёбаный скот! — злится хаск ещё сильнее, — знаешь, я не хочу читать тебе морали и говорить, что это — кромешный пиздец, но, серьёзно? ты доверил формирование своего восприятия любви… ему? я думал, у тебя больше гордости… — куда уж мне!.. — бросает антон беспечно и закатывает глаза, — да только выбора у меня особо не было. он лично меня на студию притащил, я был несколько ограничен в возможностях. — м, — затихает хаск и скалится, — а вот отсюда поподробнее. — ох, — сопротивляется антон, — подробнее? о том, на что хватало его изобретательности? да ты сам не лишён садизма, как я посмотрю. — нет, — возражает хаск, — подробнее с момента «он лично меня на студию притащил». антон возмущённо сжимает чужую одежду на плечах и тянет на себя, опаляя лицо горячим дыханием: — любопытно? — небезразлично. — уёбок ты, хаскер, — стонет антон и снова садится ровно, — правда хочешь знать?.. — да. изучать потолок антону нравится едва ли, но он смотрит долго на трещинку возле люстры. она мелкая и странно наблюдает за ним в ответ. антон тихо присвистывает и сжимает в руках бледную чёлку, готовясь начать рассказ. хаск не даёт ему повредиться радикально и перехватывает пальцы ещё у лица. — я уже говорил, — повторяет антон устало, — мне было некуда бежать от тебя и мамы, и я знал, что после подобного перформанса мне придётся слинять окончательно. на примете у меня были и отели, и бары, и квартиры, но бежать ночью — прямой путь к замкнутости бытия. антон прикрывает глаза и прислоняется лбом к плечу — знак доверия, признак потребности в утешении. хаск кладёт вторую ладонь ему на спину и пересчитывает позвонки. — я дошёл до «арлекино» ради того, чтобы продержаться там ночь и свалить куда подальше, — неслышно продолжает антон, — у меня были какие-то деньги на комнату, но не то чтобы это впечатлило девчонку на ресепшене, так что меня быстренько турнули за дверь. идти в наших ебенях было некуда, да и ноги уже не держали ни меня, ни вес моих мефедроновых настроений на самоубийство. я просто сел под окнами, рассчитывая оглохнуть от шума стонов и замёрзнуть нахуй от одиночества. тогда думал только о боге и правоте того мента, который сказал мне, что «арлекино» — бордель, а не отель. когда пальцы хаска замирают на атланте — антон трепетно выдыхает и прикусывает губу. его волнению нет предела, но голос не дрожит. подобное смирение хаска только ранит: — бордель? — да, блять, бордель, — бормочет антон и его голос надламывается, — один из десятка под руководством валентино. там мы с ним и познакомились. знаешь, во времена, когда я ещё верил в помощь от людей. — мне жаль. — похуй, — отмахивается антон, — просто… наплевать. так вышло. он увидел меня и предложил ночлег. я уже не хотел отказываться. притащился к нему, отрубился, едва голова коснулась подушки, проснулся через двое суток. он караулил меня всё это время. спросил, не ищу ли я дом. я, очевидно, искал. а он в это время искал кого-то, вроде меня, и тогда я ещё не осознавал этого, но чувствовал, что такой удачи в мире просто, блять, не существует.

noize mc — жвачка

я бродил бы бесцельно по городу, ставшему вдруг спасительно чужим:

не чувствуя зажимов в подреберье, свободный, как выпущенный джин,

которому нет больше нужды рвать на себе волосы,

пытаясь осуществить невыполнимые желания собственного внутреннего голоса.

меня переполняла маниакальная надежда, и это чувство глушило все остальные. едва получив на руки адрес места, где я могу искать приют, я рассыпался в благодарностях и выдвинулся. пешком дополз до какого-то сомнительного притона в кировском районе — меня ещё на подходе пытался подцепить какой-то парень, но я его отшил и чуть не влип в драку. это было стрёмным и, блять, довольно опасным мероприятием, но мне оно показалось таким забавным и смешным, что стало первой вещью, которую я рассказал тем, кого за дверьми встретил. это и был притон. валентино знал, куда стоит меня направить, по мне было видно, насколько я обдолбался в ночь знакомства с ним. тамошние обитатели встретили меня без энтузиазма, но внутрь запустили, как только услышали о валентино. я не искал друзей, я не хотел торчать в тот день, но со мной на кухне сидели рыжий и диана, а это не способствовало самоконтролю. диана была любимицей валентино, потому что не была похожа на нечто окончательно и бесповоротно утратившее рассудок. рыжий кидал закладки, таскал меф и плотно сидел на хуйне. типа, объективно хуйне, он без шуток размышлял над тем, насколько перспективно было бы вмазаться крокодилом. его тормозила только диана, но и она временами впадала в бешенство и мешала портвейн с лирикой. с таблетками, хаск, но и стихи она любила. особенно мои. вообще-то, они возражали. ещё как возражали. я мельком упомянул, что недавно справил восемнадцатилетие и съебался из дома, а кипиш это навело такой, словно я признался, что смешал наше вино с цианидом. диана почти умоляла меня возвращаться домой, если честно. она часто у моей кровати плакала. вал заявился на следующее утро. он подобрал диану и сказал мне следовать за ними. сказал, что за свою щедрость попросит небольшую цену, а потом спросил, люблю ли я кофе. диана всю поездку плакала. валентино это игнорировал. я тоже. может, это его и убедило в том, что он со мной не прогадал. он бы так или иначе не ошибся — каким бы он ни был, отрицать его гений было бы с моей стороны наивно. умение находить самых безнадёжных — своего рода талант. в студии было неприветливо. и очень холодно, холоднее, чем на улице, или мне так просто казалось, но я правда старался закрыться по максимуму за всех, кто ходил там полуобнажённым. диана свалила в гримёрку, меня потащила за собой. она закинулась прямо с туалетного столика и приказала мне молчать и улыбаться, а потом идти домой. сразу. обещала вернуть вещи куда только скажу, но я убедил её, что буду в порядке. я уже понимал, что попал в на площадку. трудно было, блять, запутаться. валентино даже не пытался отвечать на мои немые вопросы, а я не решался задавать их вслух. первые два месяца я таскал ему и диане кофе. просто кофе. я не носился с важными поручениями, не выполнял обязанности помощника, не мешался под ногами — я просто непрерывно делал раф в автомате на первом этаже и исправно таскал его на седьмой. на меня не обращали внимания, не пытались потрогать и, мать его, даже платили зарплату. я долго пытался убедить себя в том, что диана проебалась, потому что это было удобно и потому что я не видел полной картины вещей. так или иначе, на третий месяц моей работы там она вскрыла вены бритвой рыжего в нашей общей душевой. я знал, что у дианы биполярка, но не подозревал в валентино одержимой психопатии даже когда он отлил в присутствии её тела. он забрал меня на работу даже в тот день. молчал всю поездку, а потом у самого входа спросил, любит ли меня камера. тогда всё встало на свои места. знаешь, я был слишком слаб и обдолбан, чтобы возражать, когда меня потащили в гримёрку. я уже знал всех наших визажисток и бывал у них моделью, но в тот день выгнал их из комнаты. подготовился сам. мне не было страшно или больно. я собрал остатки дорожек дианы, втёр в дёсна и пошёл под ёбаные софиты. попытки переспать с кем-то на вписке не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытал там. актёры — это опытные работники сферы, а не сверхчувствительные подростки. они знали, что имитируют чувства, а я был там по-настоящему. валентино назвал этот материал «первый раз». у него какой-то закидон на искусственные названия без единого бранного слова — мнит из себя художника. он великодушно позволил самостоятельно выбрать себе имя, и мне в голову не пришло ничего исключительного и менее похабного. «первый раз энджела даста». я чувствовал себя надломленным. я ощущал в полной мере всю возможную безысходность. я видел кадры с собой на главной странице сайта, и меня тошнило, когда рыжий восхищался этим. он сказал, что я здорово играю невинность. а я её не играл, хаск. тот актёр правда был для меня первым, а я и имени его не знал. все парни тосковали по диане. так интенсивно, что невозможно было дышать. они говорили только о ней, а я не мог осознать реальность после того, как что-то и кого-то принял. у меня кружилась голова и звенело в ушах. я переводил тему раз за разом, но они упрямо возвращались к ней. может, знай я диану больше, чем два с небольшим месяца, меня бы это сильнее впечатлило. знаешь, оказалось, на валентино работали все. рыжий был единственным человеком, который этой участи избежал, потому что уже предпочёл службу бельфегор, но всё равно, блять, умудрился по уши влюбиться в диану и исправно таскаться в квартиру и на студию. псих, мать его. парни не говорили о своей деятельности, но я догадывался. потому что никогда не видел их на студии и потому что помнил, где встретился с валентино. никто из съёмочной группы не говорил о борделях, о них не подозревал даже озз. для него все обитатели «дома асмодея» занимались максимум эскортом, и тем — по своей воле без капли насилия. я уже говорил, что озз — самый уязвимый и наивный из семёрки? валентино сказал, что хотел новенького мальчика, потому что мои предшественники повредились и не приносили доход. просто мне повезло. просто я понравился камерам и публике. просто я, блять, понравился ему. тогда я не понимал, что был заменой дианы, но это было очевидно: как минимум потому что она никогда не возвращалась сразу после съёмок, потому что постоянно была чем-то занята и потому что отличалась внешностью едва не ангельской. снежные волосы, прозрачная кожа, тонкие запястья и лодыжки. глаза только карие. даже визуально — я вписывался. про концептуальность я даже упоминать не хочу, но спрос на девочек все был возможен к удовлетворению, а к мальчикам — с переменным успехом. да и в среде наших коллег пошла мода на парней. маммон водил на встречи физзаролли. валентино — диану, и, думаю, он не хотел говорить об этом, но и скрывать не пытался — меня неустанно спрашивали о том, что с ней. я так часто говорил о том, что она мертва, что даже потерял значение слова «смерть». в любом случае — теперь на студии пахал я. всегда и везде валентино таскал меня как нашего представителя, и за такую роскошь мне умудрялись даже завидовать. не то чтобы меня травили, но любили говорить, что я зазнался со своей должностью, но, знаешь, как это бывает? тебя все убеждают в том, что ты — не больше твоего тела, и ты и заговорить с ними не можешь, потому что веришь в это, а со стороны кажешься не более чем заносчивой сучкой. вал обхаживал меня как угодно, абсолютно безупречно прививал мне заложенную месяцами назад мысль о том, что я — актёр, работник, а не дешёвая шлюха. будто мне положены какие-то поощрения, будто я — своего рода элита, и весьма популярный предмет. я был не против лечь с ним. это было закономерным следствием. я всё ещё не видел в себе дианы, но рыжий сказал, что торчать с ним каждый вечер — не здорово, а парни не обратили внимания на то, как поздно я возвращаюсь. когда нет надежды — проще просто довериться. положиться. отдаться без остатка. что ещё? проще поддаться валентино и стать его любовником. в моей голове картинка жизни казалась логичной — он любит меня, даёт почётную работу, представляет как кого-то действительно особенного… отправляет жить в притон, пытается задушить после возражений и помыкает уязвимостями. быть заносчивой сучкой стало моим бытом. валентино самоутверждался через меня, а я через него, потому что искал выгоду в своём положении и потому что надо было как-то поставить на место студийных блядей. в те времена я и встретился с веросикой — мы почти подрались на лестничной клетке, потому что кто-то посмел посягнуть на мою нерушимую веру в собственную исключительность. потом вместе накидались в гримёрке. она сказала, что работать на асмодея — уютно и безопасно. бе-зо-пас-ность. мне не доводилось о ней размышлять, но веросика была опытной, поэтому заложила в голове тени сомнений. валентино отвёз меня на очередную встречу и… если честно, я просто надрался. ему это не понравилось, но я просто пытался привести мысли в порядок. когда я понял, что в помещении не осталось никого, кроме меня и секретаря бельфегор… всё стало таким бессмысленным. валентино впервые отвёз меня до дома на машине. сказал, что за эту ночь взяли немало. мне перепало всего ничего. он уже не пытался мне врать и льстить. под своей кроватью в квартире я нашёл пудреницу дианы, с так символично расколовшимся зеркалом. этих блядских «секретарей» было так много, что я потерялся во времени. не знаю, сколько точно я позволял снимать себя, но когда я высказался ему, он поставил мне первый шрам. я поднял дозу до опасной и замешал со своими транквилизаторами прямо в торговом центре, перед визитом за новыми шмотками на встречу с каким-то дохуя важным эстетом. молли я видеть не хотел, но мы оказались снова связаны судьбой. мне бы в любом случае не хватило смелости расстаться с ней навсегда, я предпринимал попытки узнать, как она поживает, но не думал… что мы встретимся вновь. я вообще не думал. я держал её за руку и обещал, что всё будет хорошо. она отказалась меня отпускать, сказала, что ещё год не выдержит, связалась с валентино невольно. я, блять, проклинал всё в этот день, особенно свой жалкий вид, когда представлял валентино своим парнем и умолял его не рассказывать молли ничего из того, что называлось моей жизнью. он подыграл, но с таким удовольствием, что не понять его мотивов было невозможно. я вернулся на студию. вернулся в наш притон. вернулся на встречи, на бесконечные циклы трипов, съёмок и ночных волнений. и я бы продолжал этот вечный поток, если бы не молли и её вездесущие вопросы о моём благосостоянии. мне нужно было быть кем-то в её глазах, и я загнал себя в ловушку из образа для сестры и реальности для отражения. под день рождения рыжего я написал черри, эту историю ты уже слышал. написал, позвонил, приехал ночью к её квартире. мы выкурили пачку и она притащила меня в кофейню на рассвете. молли пришла туда на следующий день. это стало для меня неебической игрой в двойную реальность, но и спасением, такой безумной отдушиной, что захотелось действительно выжить. я сомневался, что диане полагалось то же самое. поэтому я и продержался дольше. я научился возражать громче. я научился не ставить себя рядом с валентино как неравного. я научился не проводить каждый вечер в объятиях заказчиков или ребят. тогда и начал сбегать. нечасто и ненадолго, но валентино каждый раз устраивал мне сладкую жизнь. я не давал спокойно вербовать новичков, выступал на него и по ночам шил с молли костюмы или смотрел с черри сериалы. мне казалось, что лучше быть не может, но валентино, улавливая потерю даже настолько незначительной части контроля, научился манипуляциям чуть более изобретательным. когда он подарил мне микропига и предложил позвать сестру отмечать новый год — я всё понял, но был готов выдержать даже подобную пытку. даже резкий бдсм и внезапную смену деятельности в постели. на каждое его действие я искал противодействие и с переменным успехом справлялся с этой задачей. так что, да… я притащил молли в его квартиру, внёс правки в график и научился пользоваться заживляющей мазью самостоятельно. а ещё выяснил, что, блять, ненавижу бондаж и шибари. когда валентино в очередной раз направил саммер проверить сохранность площадки на пороге студии возник физзаролли. я неприлично ахуел и даже пошутил что-то на этот счёт, в любом случае — наше знакомство началось на том диване, где я попросил его прикурить, потому что связанные руки не способствовали этому. асмодей смог принять его только через десять минут, каждую из которых мы поносили это место и свою работу. обменялись контактами. через неделю уже я заключал контракт с маммоном и ехал в казань на съёмку, блять, фильма. эпизодическая роль, но, чёрт, свобода, с которой я шатался по клубам ночами и голодал, спустив все деньги на свои гулянки, опьяняла. на вокзале меня встретил физзаролли. уже через день я подрался с его матерью и притащил его в кофейню. в тот день к нам привезли фортепиано. я научился жить так. порно перестало быть новинкой и стало абсолютной формой работы с зарплатой, отпусками и подработками проституткой с друзьями вала. я чувствовал, что он льстит мне дорогими заказами и публикациями на первой странице, что даже запрет остальным из «ви» меня трогать — своего рода подачка. он точно видел во мне искомое, и даже протесты и строптивый характер его интерес внезапно возбуждали сильнее, чем абсолютная покладистость дианы. вот только рыжий, прописавшийся в квартире окончательно, в один вечер рассказал о том, какой была диана до моей встречи с ней. какой она была дикой, необузданной и живой. а ещё грёбанной шатенкой. я рылся в коробках с её вещами, когда физзаролли названивал мне и ждал на встречу. я смотрел на папки с её стихами, на свитера и топы, на кучу дешёвых подарков от рыжего и облезлую бижутерию. не знаю, как мы не продали её вещи в угоду догону, но всё, абсолютно всё, что она имела, сохранилось. и, читая её стихи, я склепал из этих страниц образ дианы, которой не знал. я расспрашивал о ней так упорно, как только мог. рыжий говорил только под алкоголем, а парни пережили скорбь ещё годы назад, на студии состав поменялся, валентино только улыбался, и стихами едиными я изучал её личность. видел диану на фотографиях, кадрах порно и страницах лирики. видел так живо, что стал ей буквально одержим. я сотворил её в своей голове. я надел на выезд к очередному заказчику её костюм, потому что понимал, что и она бывала у него по одним только описаниям и эпитетам. тот ревел у меня в ногах. мы курили всю встречу. я не ожидал иного, просто убеждался в своей правоте. не то чтобы я искал возможность высказать это валентино, но ощущение иррациональной опасности от него становилось всё острее, и я подумывал свернуть своё расследование. думаю, вал сам понимал, что что-то не так. я как-то бездумно принял дурь в салоне его авто и он прямо спросил у меня, не замышляю ли я чего. я отмахнулся. он трахнул меня на парковке. спросил снова. меня стошнило. быть неочевидным мне удавалось всегда. склад характера и манера, выработанная на съёмках, сделали своё дело. валентино просто высадил меня у квартиры и пожелал хорошо провести праздники. дал выходные. мы с парнями… мы готовились к этому новому году. он был особенным для нас, потому что казалось, что мы отмечаем его семьёй. рыжий притащил кота, пухлый наггетс стал для всех другом, даже аквариумные рыбки разбавляли дом ощущением жизни. мы завели цветы, мы… мы купили живую ёлку и украшали её все вместе. я готовил праздничный ужин. выходные так радовали и развязывали руки, что я подумывал притащить в гости черри или физзаролли, но решил дать ребятам шанс побыть временно для меня не только соседями, с которыми я едва пересекаюсь, но и друзьями. может, это правда была только дешёвая игра, но мне казалось, что я имею на неё право. три года вместе ночевали, может, не общались толком, но сроднились хотя бы в быте. в любом случае, в ночь первого января парни напились. рыжий даже смотреть в сторону наркоты не мог и попросил сгонять в ночной ларёк за пивом, чтобы привести себя в порядок. наша контрольная закупка ликёра и прочей, как он выразился, «богатой хуйни» его не удовлетворяла, и он просто отрубался на ближайших поверхностях. я подумал, что ларёк — не так далеко. по пиву сам скучал невозможно. парни меня не поддержали, но я с рваным пакетом потащился, едва перемещая ноги по снегу, к любимому магазину. тогда такой снегопад был приятный, как сейчас помню. только возвращаться с алкоголем мне было уже некуда. весь наш дом стоял на улице, парни держали в руках ричарда и наггса, соседка обмотала аквариум шарфом, пожарные пытались остановить дениса, рвавшегося обратно. я никогда не видел такого пламени. пока где-то рядом пускали фейерверки, мы наблюдали, как из дома спасают наших соседей, как животные в панике вырываются с рук, как всё, что было нам дорого, тает в огне. снегопад усиливался, но это нихера не помогало, не помогало совсем, хаск, потому что рыжего не было видно, и потому что наших криков не было слышно. валентино забрал меня утром и буквально утащил оттуда. парни пытались его остановить, или не пытались, я не помню той ночи после того, как тело рыжего вынесли из подъезда. всё обрывками и деталями, вроде грязных следов на снегу, вроде наггса у меня на руках, вроде соседки, укрывшей меня шарфом. кроме рук валентино на моих плечах. нихера не помню ни того дня, ни зимы. он пичкал меня седативными. он гонял наггса по квартире криками. он выглядел растеряно. я видел, что он потерял контроль. меня это не заботило. я спал, катался на работу в полубреду, снова спал. валентино к этому всему почему-то был снисходителен. весной я уже ощущал мир и реальность, и, знаешь, ощущал диану. она была повсюду. она была даже в отражении. меня не было на похоронах рыжего, а с остальными я даже не пытался связаться. валентино говорил, что они не захотят меня видеть, и я не спорил, потому что однажды пересёкся с денисом в супермаркете и он буквально проклял меня взглядом. уверен, вал не прикладывал к этому руку: они между собой в это время тоже не общались. так что всё, что было построено за три года, пало прахом. я бы хотел возразить, но у меня были свои проблемы и тяжести. наггса я в срочном порядке передал сестре, а быт и работу наладил самой жестокой ложью о своём состоянии. не вступись за меня команда — вылетел бы тут же, а так повезло. сказали, вывезла репутация. вот только жить мне было всё ещё негде, и валентино знал, что я приползу с этим вопросом к нему. я прописался в его кровати за эти два месяца, и мне было несложно принять жизнь в его квартире как очередную данность. но всё ещё существовало уравнение, в котором пропадали члены и была пиздецки переменчивая переменная. годы жизни в этом режиме нон-стоп сделали своё дело, и я научился в точности читать настроения и замыслы, поэтому по одному только предложению переспать, вежливому, как никогда раньше, прочитал вдруг всё: я не элита. я не любовник. я не актёр. я не шлюха. я не очередной. я, сука, определённо для него нечто большее, потому что в его ванной стояли две зубные щётки — моя и его. потому что вокс смотрел на меня с презрительной опаской. потому что… потому что я видел, как он сам на меня смотрит, как он во мне нуждается и как он хочет меня подчинить для себя. я никогда не был чем-то большим, чем идеальным образом дианы в моей голове, но был намного, намного интереснее для валентино. он не просто позволял мне это, он беззастенчиво указывал всем собой на то, что я — особенный. это не было блядской манипуляцией, из тех, что он использовал раньше — он действительно сдался мне, и я, имея на руках эту власть, понимал, что тону в проблемах. валентино больше не нужно было травить меня и выжигать душу. он уже победил, сдавшись мне — это была обратная стратегия. рыжий говорил, что диана на картах разве что гадала. я играл в покер с семи лет. нам раздали одно и то же, но сыграли мы по-разному, и это стало выводом и ответом для меня. чем добрее становился валентино — тем безумнее на мне отражались его приходы психопатии. чем снисходительнее он был к моим проёбам — тем жёстче был в постели. работало и наоборот. работало, и это было главной движущей силой. валентино оставался собой, даже изменив внешние повадки. я действительно начал бояться его. категоричность. крайности. нестабильность, бывшая между нами и прежде, достигла своего пика, когда я начал сбегать постоянно. я сбегал на долгие дни, но он доставал меня из-под земли и тащил обратно. ласково просил не покидать его. так душил, что я думал, что умру. он сводил меня с ума в худшем смысле этой идиомы, и я отдалённо понимал, что в один из таких дней — правда умру. поэтому/потому что сбегал снова. я жил с ним, но всё своё имущество хранил на студии и по знакомым. я жил с ним, но ночевал по друзьям и вокзалам. я жил с ним, но я не был с ним. я просто выживал в условиях безвыходной пизды, конца которой не было видно даже приблизительно. полагался на удачу и ёбаное новогоднее чудо, в котором умру где-то под воротами студии и воскресну в лучшем мире, или где-нибудь в преисподней. редкий раз казалось, что я действительно жил в аду — продал валентино душу и тело, оставив себе только тетрадку с заметками для искусства. и та — погорела. честное слово, будь у меня тогда знание, что желаний нужно бояться — я бы ни за что не мечтал о возможности провернуть очередной побег. просто в тот день… всё так сложилось. я снова не ночевал дома, вмазался на студии и высказал ему всё, что думаю, раз, должно быть, сотый. сел на диван, ожидая, что же за «показательный» сценарий он подготовил на этот раз. пару взглядов на реплики бросил и кинул его в мусорку. даже звук шелеста бумаги помню. свет из окна, снежный ливень, мороз по щиколоткам. блять, даже, вроде бы, помню бельё, которое взял, в любом случае — я ожидал парней из гримёрки и валялся на диване, когда припёрся столас, мать его. мы общались до этого на встречах. не то чтобы много, но общались — он говорил, что ему нравится моя компания, а меня тошнило каждый раз. я думал, мы просто коллеги, максимум — неплохие друзья, и те — по несчастью. я не нанимался его нянькой или психологом. я просто хотел отснять материал и как-то избежать вечернего траха с валом. в любом случае, столас смог возбудить мой интерес. настолько, что я избежал сперва съёмки, а потом и траха. я вообще всего избежал, пока его сопли вытирал и слушал, слушал, слушал… пока пытался понять, за какие грехи мне это дали и почему его так, ну, жаль. к вечеру возвращаться уже не было смысла. я знал, что меня ждёт. я знал. я боялся не боли, хаск. я боялся его горячного «люблю», прошёптанного на страстной ноте, когда он забивал меня в угол и пытался задушить вновь. он делал так каждый раз, и каждый раз мне было безразлично. после «люблю» от столаса к блядскому блицу, которого даже человеком достойным назвать можно было с натяжкой, ноги на улице дрожали как никогда раньше. мне было страшно. страшнее, чем когда горел дом, или когда кричала мама. страшнее, чем когда-либо до этого. панически, блять. я хочу, чтобы ты ощущал этот ужас. иррациональный. ужас понимания, хаск. я слушал столаса не потому что был ведом жалостью, я прицепился к нему с этим планом не из-за скуки — меня вела тоскливая боль одиночества. моё «люблю» изнасиловали столько же раз, сколько меня самого. я боялся после трогательной речи о чувствах, где каждая буква отдавала музыкой, снова услышать это. снова почувствовать, как мне становится наплевать. я оправдывал себя, винил себя, я проклинал и боготворил столаса всю ночь, которую провёл на улицах старого города. я наблюдал за редкими людьми вокруг и думал, что окончательно и бесповоротно — свихнулся. но это не было сумасшествием. это было прозрением. и валентино, блять, это тоже понимал. поэтому он поручил меня поймать. поэтому с такой нуждой тянул обратно на работу, к себе. вокс сказал мне, что в нашем бизнесе без зависимостей — не выживают. я запоздало осознал значение его слов. я запоздало осознал, что перестал быть игрушкой валентино — я и сам научился манипулировать им в ответ. перфоманс с побегом убедил в смене ролей и его. ни физзаролли, ни черри, ни чарли с вэгги, ни даже ты — не знали всей правды. я был замкнут на этой мысли, сам с собой и подсознательно, но замкнут. я подумал, что мне хватит сил на последний вызов, я подумал, что время на разобраться у меня есть. и, да, я проебался, но… но, сука, я ведь почувствовал искренность, с которой вэгги встречает чарли с работы. я увидел в физзаролли отчаяние, с которым он решил броситься защищать свою любовь. я увидел даже в черри и пашке что-то, чего не имел, и… я… я встретил тебя.

noize mc — жвачка

я написал бы себе записку с просьбой не пытаться узнать о прошлом,

во избежание возможных рисков — наврал бы в ней сам себе безбожно,

а если бы я кого-нибудь встретил, кто напомнил бы мне о забытом,

я нажал бы ещё раз на кнопку.

это так просто: вкл-выкл.

хаск пересчитывает все кости в теле антона. когда он задерживается на щиколотках — антон фыркает и отбивается. монолог осушил горло и душу, но хаск не требует ни продолжения, ни лишних пояснений. ему хватает севшего голоса и подробностей, упущенных во время истерики барной. ему хватает того, что антон не пытается отвлечься на дурь или никотин. и антона на руках — абсолютно хватает. он везде и повсюду. хаск хочет сказать что-то, но слова не поддаются языку, и ничего сложнее «пиздец» в голову не приходит. антон видит его потуги и прикрывает лицо руками, сползая на простынь рядом. хаск не сдаётся и перехватывает его руку, будто физически ища утешения и даря его в ответ. антон не тянет из него реакции, но очень хочет узнать о подробностях сотворённого своими словами с содержимым его черепной коробки. он легко сжимает его пальцы и трётся носом о висок. хаск фыркает в его манере, и это говорит больше, чем должно. — как, — шепчет он в восхищении сочувственном и берёт его лицо в свои руки, — как после этих слов ты вообще допускаешь мысль о том, что в тебе нечего любить? — я люблю говорить о конкретных причинах, — выдыхает антон безнадёжно. — реальность амбивалентна, — парирует хаск хмуро, — если я скажу, что за всё то, что ты к себе позволил, и чего не допустил… ты поверишь? — хаск, — тяжело смеётся антон, — если валентино вернётся ломать меня и держать руки у шеи, а ты скажешь, что всё хорошо, я поверю тебе. если ты скажешь, что моя семья будет рада видеть меня на пороге — я поверю тебе. если я снова всё сломаю, а ты скажешь, что жизнь продолжается — я поверю тебе. кости в антоне заканчиваются снова — на позвоночнике. хаск целует его так, как не целовали даже самые благоговейные любовники.