eve (нежность)

и если ты спросишь, есть ли у меня секреты, я скажу, что счастлив, потому что у меня есть ты

      — и что ты в нём нашёл? — скептически поглядывая то на экран перед собой, то на рыдающего друга правда не понимал уён.       до ужаса клишированный сюжет, слащавые диалоги и неестественность эмоций — список недочётов можно было продолжать в пятнадцатистраничный реферат (чем уён и планировал заняться в ближайшем будущем).       мотивация героев на протяжении второй половины фильма до сих пор не поддавалась логике: из воздуха взявшиеся сомнения, последующее расставание и необоснованное прощение казались настолько глупыми, что чон всерьёз начал беспокоиться о друге. тот все уши прожужжал ему об этом недоразумении и даже подписку оформил для совместного просмотра.       титры — и те не принесли должного удовольствия. нечитаемый шрифт на динамичном фоне окончательно разочаровал парня. последней отдушиной было выписать имена актёров и внести в свой чёрный список, а потом — как настроение появится — опубликовать блестящую рецензию о том, почему любимый фильм его друга должен быть вычеркнут из списка тех самых обязательных к просмотру.       не сложилось.       с досадой вспоминая о своих академических задолженностях, уён не мог не вздохнуть о бесполезно потраченном времени. и пока сонхва неудачно пытался остановить поток слёз и восхищённых звуков, откинулся к стене.       до рождества оставалось три дня, а у него — столько же незакрытых зачётов.       смыкая веки, уён мечтал лишь об одном: исчезнуть бы из этого декабря насовсем и появиться где-нибудь ближе к весне — когда и дышится свободно, и одеваться в три слоя не надо. он холод на дух не переносил, да и щебечущего за плечом сонхва хотелось от всего сердца в сугроб спихнуть. чтобы никаких больше причитаний и степов по уходу за кожей в морозы. боже, ну потрескались у него губы, и что теперь?.. но для пака это было важно. тот сам по себе много болтал, носил пушистые шапки и насильно перчатки уёну вручал. а ещё — заставлял вместе смотреть романтические комедии или, того хуже, мелодрамы.       совсем как сейчас.       и совсем как всегда уён не впечатлялся.       — ...но ты видел, как нежно он её обнял? — приглушённо, из-за ладоней на заплаканном лице, пытался объяснить сонхва. — со спины, уён! ещё чуть-чуть, если бы не решился — и она бы ушла. навсегда!..       вскинув голову, принялся обмахиваться дрожащими ладонями. а потом, завидев ускальзающий из этой реальности взгляд друга, встряхнул чужое плечо. и так выразительно в глаза заглянул:       — у них такая любовь, разве ты не понимаешь? они ведь даже когда в ссоре были — всё равно друг друга защищать продолжали. и, боже, уён! как ты можешь ничего не чувствовать?!       а уён устало в ответ глянул и запыхтел, пытаясь выбраться из чужого захвата.       — да просто глупо это всё, — отрезал. и на вытянувшееся лицо пака добавил: — никто в здравом уме не бросится в аэропорт за полчаса до отлёта. это же безумие, такого в жизни не бывает.       секунда, две, три —       сонхва громко цокает, а затем по лбу уёна прилетает щелбан.       парень ойкнуть не успевает, как сонхва опускает ещё один.       — то, что ты не веришь, не значит, что не бывает.       обижается.       и так всегда.       ...ах, если бы уён только знал, что спустя несколько лет и сам будет спешить к кофейне на краю улицы, отбиваясь от снежных хлопьев и подлетающих концов вязанного шарфа — забрал бы свои слова обратно.       слава богу, опаздывал не на прощение — какую-то жалкую вечность.       никто не просил, не звал и подумать не мог; но в мыслях горело самой яркой лампочкой (только попробуй разбить): надо. и он с замиранием сердца и подрагивающей улыбкой жизнь на алтарь возложил. кому вообще нужны лёгкие?..       неимоверно хотелось поразить и не остаться поражённым — холодного взгляда не вынес бы. время размотал назад и в жизни — ни шагу больше. дальше, как можно широчайшим расстоянием, но — чтобы издалека, иногда и с поджатыми губами. трансплантацию сердца, конечно, никто не запретит; но разве не случится снова?       а снег тем временем раздавался всё радостней — песней кружился вокруг и подначивал;       но вот уже и угол, вот уже и гирлянды — любимые жёлтые.       ему говорили, что в дневной свет это тепло ни к чему — разные длины волн, устающие глаза и другие глупости. уён сам себе говорил: «так спокойней».       как и внутри — привычней.       звенит колокольчик, вздрагивают за стойкой;       и солнце затапливает зимой.       на привычное место — к крайнему столику у окна. все слои — да на смущённую вешалку. не будь металлической, раскраснелась бы вся. и как только можно настолько очевидным быть?.. уёну, право, и самому неловко.       но сколько бы не хотелось солнцу светить, а птицам — петь, всегда есть окружность (на самом деле, их много).       уён из глубин бездушно загубленных математических знаний выуживает круги Эйлера и понимает, что встать в середину между «сохранять лицо», «разрыдаться» и «броситься на шею» отнюдь не так легко.       его хватает на пограничную придурковатость и едва сдерживаемый невроз (будет неловко, потеряй сан из-за него работу).       хватает —       ровно до появления чашки с клишированно вырисованным сердечком на кофе; маленький писк всё же прорывается сквозь напряжённые голосовые связки.       поднимает осуждающий взгляд и очень старается держать глаза распахнутыми. не дай боже веки сомкнёт — зажмурится ведь. тогда вешалка точно не выдержит: обойдёт все невозможности и заиграет пунцовостью; и все обязательно обернутся посмотреть, и обязательно заметят его сломанное лицо!       ладонь протягивает с кое-как нащупанными монетами. всё, что было — всё вытянул. серебрянные, в одном шаге от обращения пуговицами — такими же ускальзающими и по полу кружащими, приземляются в вовремя подставленные руки.       а пальцы холодеют, дрожат и совершенно не вовремя сталкиваются с чужими.       сан улыбается, взгляда от ладоней не подымая. монеты перебирает и неверяще охает, когда считать заканчивает.       — ровно, — встряхивает головой и удивлённо-обиженно смотрит. — а чаевые?..       уён не соображает и глупо повторяет услышанное:       — чаевые?       минута — не много, по сути, но для складывания шести букв в слово обычно меньше требуется. не мигая в ответ смотрит, пока мозг закипает от таких усилий.       и, видимо, температура достигает критической — связь содержимого черепной коробки с языком где-то обрывается, и с его губ срывается первое пришедшее:       — я предпочту припасть губами к вашей ладони.       и, конечно же, именно тогда всё становится на свои места. слишком резко и холодом окатывающе.       уён очень извиниться хочет, ещё больше — пробить себе лицо чем-нибудь тяжёлым и метким. веки всё же зажмуриваются — скоро рядом с ним прогремит взрыв.       начинает обратный отсчёт, но на «раз» мир не рушится — всего-то навсего на одном уровне с ним рассыпается лёгкий смешок.       — право, смущаете.       любопытный правый глаз заставляет веки прекратить неловкости и упирается взглядом в розовеющие щёки напротив.       сан собирается. руку протягивает, отворачиваясь к окну, и улыбку не сдерживая —       говорит:       — давайте.       уён наконец-то выдыхает.       с этим определённо надо что-то делать.