В кадре

Хуа Чэн ушел, оставив Се Ляня наедине со своими рассуждениями. Так много времени он провел, убеждая себя в том, что весь Хуа Чэн ложный до последней капли, чтобы сейчас едва не захлебнуться от настигнувшей истины? Признавать свою неправоту даже самому себе было трудно. «Возможно, то, что Сань Лан ушел, даже хорошо». Се Лянь определенно не смог бы объяснить ему все свои чувства сейчас; не в этом состоянии, не в этих обстоятельствах. Пока Се Лянь сосредоточится на том, чтобы объяснить свои чувства самому себе. Для актера не так привычно испытывать эмоции. Настоящие, ничем не прикрытые, неконтролируемые. Его работа — держать эмоции и их проявление под строгим надзором. Но Се Лянь даже и не заметил, как на лице отразилась улыбка, а в глазах появилась влага, стремящаяся покинуть веки. Осознавать свою беспомощность очень болезненно. Се Лянь уже давно не плакал искренне, собственными слезами, а не слезами роли, которую надо было сыграть, но ощущение явно не было долгожданным. Он считал себя единственным честным в их с Хуа Чэном отношениях человеком, но в итоге оказался тем, кто заставил гордого и уверенного в себе Хуа Чэна сбежать. Се Лянь полагал, что именно закрывшись, он сможет выяснить правду. Искренен ли Хуа Чэн или нет — могло ли это раскрыться просто от безучастности Се Ляня? Наверное, могло, но в итоге воля судьбы обернулась на другой маршрут, в котором Се Лянь оказался единственным, кто играет свои эмоции вместо их проживания. Се Лянь обвинял Хуа Чэна в том, в чем был повинен сам. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Хуа Чэн уже был в своей квартире. Тепло, красиво, пусто. Раньше было еще и тихо. Он с незаметными ему самому надрывами голоса напевал под нос. Пение успокаивало. С ранних лет после избиений школьников или отца он забивался куда-то в угол и неумело напевал песни, которые звучали из уст прекрасного мальчика из телевизора. Хуа Чэн ненавидел мысль, что таким образом использует добрый и заботливый образ Се Ляня, но не мог избавиться от пагубной привычки. Каждый раз, когда Хуа Чэну хотелось заплакать, он напрягал голосовые связки, словно бы пытаясь спеть, не издав ни звука, — наверное, поэтому пару часов назад он едва не закашлял перед Се Лянем. Напеваемая песня была… романтичной, в каком-то смысле. Хуа Чэн не знал всех тонкостей сюжета — Се Лянь спел эту песню без привязки к сериалу, а сам он был скорее приключенческим. Так как самого Се Ляня там не было, Хуа Чэн не стал смотреть, но… судя по словам, песня была об очень глубокой любви. Может, любви ребенка к родителю. Может, любовь брата к сестре. А может, и любовь человека к человеку. Хуа Чэн понимал, что не заслуживал быть героем песни о любви, звучащей из уст Се Ляня. Поэтому такие песни он никогда не допевал до конца, а в такие надрывные моменты жизни, как этот, напевал именно эти строки, останавливаясь на строках, которые Се Ляню должно было бы быть запрещено петь. «I always thought I might be bad», — чуть всхлипывая уже заложенным носом, пел Хуа Чэн, упав на твердый диван. «Now I’m sure that it's true», — петь лежа на спине было немного больно, особенно когда горло и без лишних ухищрений разрывалось от кома внутри. «‘Cause I think you’re so good», — Се Лянь был прекрасен до недомогания, и осознание этого порой делало Хуа Чэну только больнее, заставляло его еще сильнее погрузиться в собственную беспомощность. «And I’m nothing like you». Сегодня Хуа Чэн получил для себя доказательства этих строк. .・。.・゜✭・.・✫・゜・。. Хуа Чэн как главный герой произносил речь перед предпоказом. Уже высказались режиссер и продюсер, удерживая внимание благодаря главному «лицу» всего проекта. Бюджеты продолжают поражать всю команду, наверное, за исключением одних только Хуа Чэна и продюсера: предпоказ проходил в огромном кинотеатре, а лицо членов рабочей группы дублировалось на поражающий масштабом экран. Се Лянь должен был выйти следующим, но совсем не слушал своего коллегу. Вместо произносимых в действительности слов он слышал повторяющиеся, словно записанные на пластинку, фразы «Ты мне нравишься», «Я люблю тебя», «Хочу быть подле тебя». Удивительным образом, пока они встречались каждый день, чувства Се Ляня под напором рассуждений угасали или, по крайней мере, прятались все глубже, но когда перестали встречаться, мысли в голове актера диктовали уже совершенно иные истины. Эти полгода были очень странными. Се Лянь забивал график работой, как мог, едва находя в себе усилия на мысли, но как только мозгу удавалось выхватить для себя частичку контроля, как все мыслительное пространство заполнялось Хуа Чэном. Се Лянь не был готов с ним увидеться, и сквозь мечты о следующей встрече пробивались страхи о том, что, подобно тому как Се Лянь придумал себе лживость намерений и чувств Хуа Чэна, сам Хуа Чэн придумает то, что Се Лянь его ненавидит. У него были поводы так считать, равно как и у Се Ляня были поводы обвинять Хуа Чэна в фальши. Бредовые поводы, но они есть. Се Лянь не мог отказать себе в мыслях о Хуа Чэне, когда тот стоял прямо перед глазами. Хуа Чэн естественно бледен. В кадре эта бледность смотрелась привлекательно, в жизни же могла оставить не настолько эстетично удовлетворяющее ощущение у привыкших к здоровой смуглости азиатов, пусть культ бледности и активно продвигается последние годы. При этом кожа у Хуа Чэна плотная, без пигментных пятен и синевы под глазами. Он активно пользуется макияжем, но редко использует плотные тональные основы, зачастую они лежали на его коже мягкой вуалью, едва перекрывая естественную текстуру. Но не сегодня. Тон нелепо скатался на нижних веках, глаза немного покраснели, — наверное, из-за того, что много косметических средств находятся возле слизистой, чего раньше не было, — на большом экране виднелись даже редкие шелушинки на щеках и лбу, на котором красовалась еще и межбровная морщинка. «Кажется, для Сань Лана эти полгода тоже выдались непростыми…» — предположил Се Лянь, быстро одернув себя от такой самовлюбленности. Как можно связывать плохое состояние человека с собой? Но отталкивать мысль полностью Се Лянь не стал. Такие рассуждения мотивируют не отказываться от решительных действий, которых Се Лянь не позволял себе давно. Последний раз такая решимость у него была, когда он отказался от поддержки своей семьи. С того дня он был уверен, что вся настойчивость и упрямство — лишь очередной способ проложить путь к собственной могиле. Оказалось, что сокрытие истинных чувств только продлевает эту тропинку. Се Лянь не мог позволить себе промолчать. Не мог бездействовать, пока чувствовал, что столько ошибок наконец можно перевернуть, столько всего можно обратить в счастье для себя и для того, кому было посвящено столько тяжелых и влюбленных рассуждений последний год. — На этом хотел бы передать слово своему прекрасному коллеге — Се Ляню, отыгравшему роль Кристиана! — объявил Хуа Чэн, широким жестом руки приглашая актера на сцену. Се Лянь уже спустился к остальной команде и вышел по «зову» партнера. Хуа Чэн почти убрал руку, чтобы отойти в сторону и не мешать Се Ляню, но тот успел ухватить ее. Этого в планах не было; Се Лянь в целом обычно не планирует грубые вещи, они случаются с ним по ошибке! А схватить руку человека, убежавшего от тебя в прошлую вашу встречу было, определенно, грубостью. Вот только когда Се Лянь заметил столь красивую кисть, протянутую в его сторону, не смог отказать себе в порыве. Возможно, влюбленность в столь молодого и яркого Хуа Чэна сделала самого Се Ляня немного энергичнее и смелее. Ладонь Хуа Чэна холодная и шершавая, ее обладатель заметно вздрагивает, когда не по своей воле касается теплоты чужой кожи. Хуа Чэн не стал опускать руку. Се Лянь вновь убедился, что сегодня — один из тех редких дней, когда он предпочтет сделать и сожалеть вместо привычного отказа от всякого действия. — Я искренне благодарен за возможность работать над таким проектом. Мне встретились удивительные люди: не только актеры, но и множество других работников. Подобный шанс выпадает очень редко, и я надеюсь, что смог воспользоваться им настолько хорошо, насколько это было возможно. Никто в зале не скрывал, что обращает куда больше внимания на скрепленные руки главных героев, а не на речь одного из них. Для поддержания выгодной для предпоказа ситуации — и для того, чтобы еще несколько секунд держать руку любимого, — Се Лянь продолжал речь дальше, пополняя ряд благодарностей и приятных впечатлений от съемок. Хуа Чэн надеялся, что Се Лянь никогда не закончит говорить. — Пожалуйста, насладитесь просмотром! Се Лянь не стал отпускать руку после того, как закончил. Хуа Чэн тоже не инициировал расставание столь уютно лежащих друг в друге ладоней. Как главным героям им выделили отделенные два места в так называемой «зоне для поцелуев». Их сложно было заметить там, а нижние половины тел и вовсе скрывались за сиденьями. Но руки друг друга они все равно не отпускали. С осознанием, что происходящее — нечто большее, чем рекламная кампания, бледное лицо Хуа Чэна покрылось румянцем сквозь тональный крем. Краем глаза он заметил, что и Се Лянь в темноте блестит едва заметной краснотой. От волнения Хуа Чэн даже и не заметил, как сжал крепкую, но мягкую ладонь крепче, глазами зарываясь в собственную руку. — Покажут первые две серии, да? — спрашивает в пустоту Се Лянь. Ему скорее просто хотелось заговорить с Хуа Чэном, чем действительно узнать — им множество раз скидывали в чат и повторяли вживую весь план предпоказов, было бы странно забыть все вот так просто. Но Хуа Чэн услышал в вопросе напоминание, что им предстоит увидеть. — Да. Первые две серии. Его настроение вновь сменилось на пессимистичное, но румянец не покинул красивое, пусть и немного осунувшееся, лицо. Се Лянь обернулся на него, но не успел и начать говорить, как потемневший экран засиял первыми кадрами плода их общего труда. Смотреть картины, в которых принимаешь непосредственное и очень заметное участие, очень неловко, но не лишено гордости. Словно бы переслушивать записанные голосовые сообщения: с одной стороны — зачем, ты ведь только что их сам записал, неужели совсем грани самодовольства не видишь? а с другой — разве может быть лишним убедиться в том, что у тебя в этом сообщении, например, красивый голос и хорошо поставленная речь? Разумеется, определенная степень корреляции пусть и была, в случае с просмотром сериала ощущение складывались менее противоречивые — больше гордости, меньше смущения. Особенно, если итоговый продукт вышел настолько хорошим! Объемный бюджет себя точно оправдывал. Зрители внимательно смотрели, периодически оглядываясь на остававшихся почтенно-безмолвными главных героев. В голове обоих проигрываются строки сценария, мысли произносят заученные реплики секунда-в-секунду с персонажем на большом экране. Джейсон и Кристиан спускаются по лестнице, и Се Лянь резко понимает, что, наблюдая за заранее известным сюжетом, совсем забыл подготовиться к самой главной сцене. — Та девушка назвала вас «Крис», — произносит герой Хуа Чэна, отправляя обоих наблюдающих актеров в воспоминания. Отрывки памяти смешали в себе счастье и разочарование; первое — от поцелуя, второе — от собственного поведения. Се Лянь начинает хотеть сбежать, а Хуа Чэн взглядом устремляется еще плотнее к экрану. Губы у обоих пересохли: Се Лянь сминал их и смачивал, Хуа Чэн же не желал пошевелиться лишний раз, все внимание своего сознания концентрируя на сцене. И на периферическом зрении — сцена, безусловно, была прекрасна, но реакция Се Ляня многим ценнее. — Красиво вышло, да? — спрашивает Се Лянь, когда экран затемняется, символизируя конец сцены, серии и предпоказа. — Да, — тихо отвечает Хуа Чэн, опуская взгляд с лица Се Ляня на все еще скрепленные руки. Хуа Чэн был так сосредоточен, что совсем не обращал внимание, что было с их руками во время поцелуя персонажей. — Сань Лан… — Се Лянь набирает воздух и немного дрожит, сжимая взятую руку чуть крепче, — не хочешь прогуляться? — он повторил сказанную Хуа Чэном полгода назад фразу ненамеренно, но постфактум воспоминания нахлынули в голову вместе с волной стыда. — Очень, — все еще тихо, но искренне отвечает Хуа Чэн. Они доходят до комнаты для персонала кинотеатра. Так как там периодически останавливаются разные звезды, например, уровня Хуа Чэна, там есть маленькие комнаты, напоминающие гримерные на съемках, но меньше в угоду места. В конце концов, звезда именно на предрелизах должна сиять ярче всего, завлекая покупателя своего лица. У Се Ляня и Хуа Чэна были отдельные такие комнатки, но параллель с их последней содержательной встречей все равно прослеживалась — снова гримерная, пусть уже и не общая. Они остановились на гримерной Се Ляня, все же, именно он предложил «прогуляться». — Сань Лан, наверное, вопрос «почему ты ушел тогда?» слишком наивен, верно ведь? — немного самоуничижительным тоном спрашивает Се Лянь. Он и сам не понимает, насколько искренне говорит, слишком долго проигрывал потенциальные реплики в голове, стараясь заранее найти нужные слова. Но что такое вообще «нужные слова»? — Вполне себе понятно, почему, но мне… хотелось бы объяснить тебе, что найденная тобой причина не совсем… существует. — О чем гэгэ говорит? — словно бы обессиленный, спрашивает Хуа Чэн. Его утомило не общество Се Ляня, рядом с ним он наоборот наполнялся энергией, но все силы тут же уходили на собственные интрузивные мысли. Они не останавливались, заполняя все размышления нотками отчаяния. — Почему ты ушел тогда? Се Лянь противоречит самому себе, но прямо смотрит на Хуа Чэна, наконец поднявшего взгляд на собеседника. Оба актера как будто бы именно в этот эмоциональный момент перестали испытывать эмоции вовсе. Вспоминая об этом моменте позже, Се Лянь обязательно спросит себя, было ли это проявлением профессиональной деформации или иного кризиса. Хуа Чэн какое-то время молчит, румянец постепенно сошел с лица в вынужденном спокойствии. На самом деле он вовсе не был спокоен, но не мог позволить себе этого показать, потому что… — Не хотел, чтобы тебе стало еще более мерзко. — То есть, в твоем понимании, мне должно было быть мерзко изначально? — спрашивает Се Лянь. Это просто риторика — они оба понимают, но Се Лянь не может дать дискуссии завершиться просто признанием в ошибочных доводах. — Именно. Ты сказал, что я «делаю хуже». Хуа Чэн честен. Это больно ударяет правдой по совести Се Ляня, и он чувствует, как отчаяние Хуа Чэна сталкивается с разочарованием Се Ляня в самом себе. Эта пагубная для обоих смесь не должна разрастаться, но каждое слово дается Се Ляню с трудом. Слова требуют слишком много искренности. — Но я так и не уточнил, как и чем именно ты делаешь хуже. И ты принял на веру худший для себя вариант, — Се Лянь никогда раньше не подозревал, что настолько боится ответственности за свои слова. Он перекладывал на Хуа Чэна вину за избранную трактовку событий, и, осознав это, уже не мог забрать слова назад. — Извини, что заставил тебя поверить в него. — У меня слишком много вопросов, — честно признается Хуа Чэн. — Я… не видел никакого иного варианта, кроме того, что ты меня ненавидишь. — …Задай их, пожалуйста. Я и сам не нахожу слов. — Гэгэ не ненавидит меня? Почему гэгэ молчал тогда? Почему ты сказал, что я делаю хуже? Хуа Чэн безмерно честен с Се Лянем. «И как я мог обвинять такого человека в фальши?» — спрашивал у себя Се Лянь, перед тем как полностью перестать контролировать себя и полностью отдаться во власть случая. Он быстро приблизился к Хуа Чэну и поцеловал его в щеку. — Мы оба такие глупые. Хуа Чэн ошарашен. Он весь вновь залился румянцем, особенно ярко горели уши, на которые, видимо, и вовсе забыли нанести тональную основу. Из-за красного пиджака румянец становился еще ярче, и Хуа Чэн едва не начал проклинать свой любимый цвет. Начал бы проклинать, если бы не был так занят мыслями о произошедшем. — Гэгэ не гл…- Се Лянь целует Хуа Чэна в другую щеку. Столько напряжения в этой маленькой комнате не могло уйти без последствий. Даже если эти последствия — недоступная Се Ляню ни разу за всю жизнь детская игривость. — Я сказал, что ты делаешь хуже, потому что думал, что ты просто играешь. Ты оказался мастерским актером, и я… тоже начал верить в худший для себя вариант. Поэтому так легко обвиняю в этом тебя. Мы оба — такие глупые дураки. — То, что я играю и вне камер тоже — худший для тебя вариант? — робко спрашивает Хуа Чэн. — Да, Сань Лан. Потому что ты мне тоже нравишься. «Щелк!» — прозвучало в голове Хуа Чэна, и он тут же перестал думать обо всем, что съедало его энергию последние месяцы и в особенности последние минуты. Единственным ощущением в голове осталась мягкость чужих губ. Хуа Чэн не заметил, как перестал ощущать тепло чужой ладони, и вновь упустил момент, когда ужасающих масштабов лавина тепла поглотила его, прорываясь через скованные и неумелые движения губ. Поцелуй закончился быстро — оба были слишком взволнованны. На даже за полминуты поцелуя на губах разгладились появившиеся ранее трещинки. «Удивительная целительная сила любви!» — посмеялся про себя Се Лянь, в реальности лишь улыбаясь своим мыслям, касаясь лбом чужого, с утвердившейся морщинкой меж бровей. — Мы и правда очень глупые, гэгэ.