frankincense and higanbana

      Порой в, казалось бы, святых местах, происходят вещи, далёкие от тихих молитв и песнопений, прославляющих очередное божество, придуманное человечеством. И в такие моменты устойчивая вера даёт сбой в своей чётко отработанной системе, покидает затуманенное сознание, рассыпается в воздухе осколками несчадно уничтоженных разноцветных стёкол, украшавших светлые стены. Разлетается режущим слух звоном, отражается под высокими сводами потолков, расписанных библейскими сюжетами неизвестными миру художников.       Тонкие, отсвечивающие мелкими яркими вспышками в потемневших от сдерживаемой похоти багровых глазах, красно-оранжевые огоньки церковных свечей подрагивают в полумраке полностью опустевшего храма. Каэдэхара цепляется пальцами за шероховатую поверхность стены, пытаясь хоть как-то удержаться на ватных ногах, но остаётся лишь полагаться ну чужие бледные руки, пока по-настоящему дьявольское создание мягко присваивает его, притворно ненавязчиво подталкивает к становлению полностью податливым и не функционирующим существом. Неправильно, грязно, греховно сталкивает блондина в бесконечную пропасть, в которой слышно лишь редкое тихое рычание над ухом, но делает это настолько пагубно хорошо, что перед глазами открывается не развернувшаяся темнота преисподней, а падающие с неба горящими искрами звезды. — Я думал, что буду слушать от тебя молитвы экзорцизма, а не стоны, — насмешливо шепчет Скарамучча, прикусывая зубами чувствительную мочку уха, крепче сжимая пальцами чужую шею, слегка царапая острыми чёрными когтями, оставляя после себя нескрываемые метки на теле священника. Слишком уж самодовольная ухмылка появляется на губах брюнета, когда о слух все же ласково ударяется текучий, дрожаще-сдавленный стон из-за вновь ускорившегося движения в чужом теле, ставшем размокшей, податливой для пальцев умелого мастера, глиной. — На проклятия это не похоже, Каэдэхара.       Слова инкуба доходят с огромным трудом, бьются о белую мраморную поверхность с яркими чёрными и серыми прожилками, пока окончательно не проходят сквозь неё. Казуха теряется, тонет, пытается удержать себя, но выходит с трудом. Губы истерзаны в кровь не то острыми клыками голубоглазого, которыми он абсолютно не стеснялся пользоваться во время мокрых, жадных поцелуев, вытягивающих наружу все скрытые, спрятанные под крепкой ореховой скорлупой, греховные желания, не то его собственными зубами, впивающимися в нежную кожу со всей силой, лишь бы заглушить рвущиеся наружу стоны и тихий скулёж.       Он не должен был. Это неправильно. Это карается. Гореть где-то в адском котле вместе с этим самодовольным ублюдком, дразняще выходящим из него почти полностью, оставляя внутри лишь головку, после чего резко входящим обратно на всю длину… не хотелось. Но и терять разрушающее что-то внутри, беспощадно уничтожающее и разрывающее острыми коготками, оставляющее кровоточащие раны на поверхности, тоже не хотелось. Хотелось проклинать самого себя за такую слабость, за затуманившую рассудок ядовитую похоть и страсть, за то, что вообще позволил это сделать с собой. — З-заткнись… — прерывисто шепчет он, ненавидя то, как предательски хрипло звучит его голос из-за собственных стонов, оглушающих в тишине пустой церкви, и недостатка кислорода от дразняще сдавливающих горло пальцев инкуба.       Любая, заученная с раннего детства, защищающая от нечистой силы молитва потерялась в бескрайнем океане мыслей, трепещущих стайкой бабочек в голове. Отвратительно, неправильно, непростительно. Он даже не пытался вытащить из сознания то, что мог бы произнести даже в самой непредвиденной ситуации. А может просто не хотел терять ощущение холодных рук на теле, тонкого хвоста, сжимающего его член, запрещённой наполненности внутри. Что ж, Скарамучча определённо нашёл способ надломить крепкий ствол его самообладания, раз даже незабываемые вещи потерялись в огромном молитвенном зале.       От такого полу-приказа брюнет тихо рыкнул возле его уха, в ответ проходясь языком вдоль бледной шеи, ощущая чужую дрожь от каждого прикосновения, наполняя лёгкие парня убивающим изнутри сладким ароматом ликориса. Тонкий хвост с острым наконечником чуть сильнее обвил чужой член, ласково проходясь по головке, но безжалостно запрещая получить трепещущему от этого действия организму необходимую разрядку, вызывая ласкающий слух скулёж и судорожный всхлип. — Как неприлично для человека твоего положения, — хмыкнул инкуб, резким движением выходя из дрожащего перед ним тела почти целиком, впиваясь острыми когтями в бедро, пока вторая сильнее надавила на хрупкое горло. Упрямство священника перед ним поджигало, казалось бы, давно истлевшие угольки в черноте его души, желая взять как можно больше, получить правдивые слова и эмоции от другого. Он прекрасно видит, как мышцы на спине Казухи вздрагивают от внезапного ощущения пустоты внутри и тело независимо от его хозяина слегка подаётся назад, видит, как в наслаждении изредка закатываются кроваво-алые глаза, но при этом парень продолжает гнуть свою линию белой морали. — Но ответ был неверным. Попробуем ещё раз.       Ногти слабо цепляются за шершавую стену, и требуются все крошечные осколки от былого самообладания, чтобы не простонать чужое имя в этот миг. Давление хвоста внизу мешается, но одновременно с этим чувствуется настолько же блядски необходимым, насколько греховно отталкивающим. Мало. Чертовски мало. Но и требовать большего светловолосый себе не позволяет, хотя почти полностью теряется в собственном пороке, но, к счастью обоих, не видя того, как жадно голубые глаза позади него впитывают этот растрепанный, сочащийся липким развратом образ, запечатлевают его в нечистой памяти. — Казуха… Ну же, к чему это глупое сопротивление? — с ядовитым соблазном шепчет Скарамучча, не выпуская чужой шеи, пока свободная рука плавно скользит по бедру, касается немного впалого, подтянутого живота, выводя причудливые узоры заострёнными коготками, добирается до груди, пропуская чужой сосок меж двух пальцев, выбивая очередной шумный полувздох-полустон. — Покажи всему, во что ты так отчаянно веришь, насколько тебе хорошо.       Очередной резкий толчок, задевающий простату и заставлющий парня содрогнуться всем телом, отчаянно пытаясь удержаться на подкашивающихся от растерзывающего разряда удовольствия ногах. Звук шлепка бёдер о бёдра въелся, запутался липкими нитями паучьей паутины в чутком слухе, а сорвавшийся с губ громкий стон эхом разнёсся по огромному залу.       Внутри все скрутило, обнажилось, как и собственное тело, а Казуха стал клубком оголенных нервов, на которых инкуб слишком умело играл, задевая тонкие струны, разрывал их напополам и склеивал вновь, напитывая ароматом цветков хиганбаны, выветривая ставший привычным ладан. Он обязательно спросит завтра, когда Скарамучча в очередной раз явится в храм, сядет где-то в тёмном углу и с ехидной ухмылкой будет слушать литургию, отвлекая священника одним своим чертовым присутствием, умеет ли это отродье играть на чём-то, помимо его нервов, ведь с такими навыками он обязан искусно обращаться с любым струнным инструментом, но это будет завтра. Если он, конечно, вспомнит об этом вопросе. — Скар… это не… — прервавшись на внезапный стон от того, как вновь чужой хвост ласкающе, но настойчиво очертил чувствительную головку, постарался вымолвить Каэдэхара. — Это не… что? — с хриплой усмешкой спрашивает темноволосый, дразняще оглаживая лёгким движением холодных подушечек пальцев чувствительный сосок, с упоением наблюдая за тем, как на чужой спине выступают стайки мурашек. Хотелось толкнуться, выбить из этого праведника всю его веру, заменить её на клейкую похоть, вжать податливое тело в себя, не просто войти внутрь, а остаться там ровно до момента, пока его не начнут умолять об обратном. Но с Казухой легко не получалось, это ему давно пришлось усвоить, вбить в голову и оставить там пылиться, изредка вспоминая об этом и останавливаясь на грани. — Неправильно? — заканчивает фразу за него Скарамучча, проводя когтем вниз по горлу, задевая дернувшийся от того, насколько шумно сглотнул священник от этого действия, кадык.       Казуха готов был поблагодарить все на свете за то, что эта нечистая сила самостоятельно решила сказать данное слово, едко прошептав его над самым ухом, входя ещё сильнее, от чего мышцы во всем теле сжались. Потому что сейчас язык его не слушался абсолютно, а перед рубиновыми глазами стоял сизый туман, среди которого каждое физическое ощущение чувствовалось слишком отчётливо и до умопомрачения превосходно. Но так быть не должно, пусть запрещённые для любых прикосновений границы Скарамучча без особых усилий и размыл, словно они были просто выведены мелом посреди старых дорог. Может брюнет его заколдовал? Наложил какие-то чары, подвластные только инкубам? Шансы на это были минимальными, но… это ведь немного умаляет его согрешение, верно? — Да… — сдавленно, хрипло шепчет Казуха, стараясь не поддаваться на все то удушающее давление, которое голубоглазый так беспечно оказывает на него. — Но тебе это нравится, пусть это и неправильно. Перестань отрицать очевидное, — пройдясь языком по острым клыкам, желая впиться ими в нежную кожу на плече и оставить ещё один неизгладимый след на излюбленно порочном теле, соблазнительно произносит тот, все же царапнув клычками чувствительную зону, дразня и сводя с ума даже этим простым действием, зная, что Казуха сейчас что-то связное вымолвить просто не в состоянии. И плевать, что уже завтра этот праведник проест дыру в нём при помощи тихих жалоб и наигранных возмущений.       Вновь резко возобновившееся внутри движение словно окунуло блондина в ледяную воду, сразу после этого выдернув оттуда и бросив в обжигающее пламя. Казалось, он уже находится в очищающем огне, потому что даже холодная кожа инкуба ощущалась жгучей, разносящей тепло в каждую клетку, пускающей ток по венам и тонким капилярам. Сдерживать хоть какие-то звуки становилось труднее с каждым толчком, и тот факт, что Скарамучча каждый раз проходился членом по напряжённому комку нервов внутри него, ситуации вообще не помогал, все же вырывая из него срывающиеся стоны и всхлипы, стоило ритму замедлиться, чем инкуб откровенно, даже не пытаясь скрыть собственного удовлетворения, наслаждался. Потому что, блядство, входить в меру грубыми толчками, пытаясь пока что не переусердствовать, видя, как Каэдэхара уже заскулить готов от того, что хвост, оплетающий его эрекцию мешает наконец кончить, ощущая, как светловолосый неосознанно сжимается вокруг него и, ослабевшими от такого положения бёдрами, движется слегка навстречу, лишь бы ощутить больше, заставляет Скарамуччу чувствовать себя, как минимум, благословенным.       В ушах Казухи — шум. Ядовитый, мешающий здраво мыслить, взрывающийся красными искрами фейерверков, но настолько манящий, сладостно притягивающий, что хочется расколоться и утопиться обломками в этом запретном экстазе. — Убери хвост… Скар, чëрт возьми… — с придыханием все же вытягивает из сдавленного горла столь нужные слова он, молясь теперь далеко не Богу, несмотря на то, что стоит уперевшись дрожащими руками в стену прямиком около алтаря. Проклятый хвост, который Каэдэхара с огромным удовольствием бы вырвал и выбросил куда подальше, если бы ситуация и собственное состояние позволили, словно в ответ на такую почти умоляющую просьбу сжимает его у самого основания, пока кончик почти играючи водит по вздутым венкам, но получить желаемое не позволяет.       Инкуб же с огромным трудом подавляет эту дьявольски-самодовольную ухмылку, пытаясь собраться и не явить чувствительным ушкам слишком извращенно-шутливую для их же блага фразу, появившуюся в его голове от чужих столь нуждающихся слов, намеренно увеличивая темп, вбиваясь в дрожащее на грани оргазма тело. — Просто признай, что тебе это нравится, Казуха. — непривычно, даже для него, низким голосом, опаляя кожу горячим дыханием, отвечает тот, оставляя смазанные, мокрые поцелуи на чужой шее, после которых на бледной коже фиолетово-бордовыми пятнами распустятся засосы, коими уже покрыта немалая часть. Останутся на несколько дней яркими цветами паучьей лилии, вынуждая богослужителя носить что-то, способное максимально спрятать горло и ключицы от любопытных взглядов зевак, за что сам Скарамучча все же будет награждён несколькими далеко не приличными фразами и угрозой прибить жалкую нечисть Библией.       Сквозь толщу льда чужие слова все же дошли до сознания, заставляя потеряться от их веса. Лгать было в целом не целомудренно, но разве то, что он позволял этому порождению ада делать с собой — было? Признать, что ему нравится то, как ощущается внутри него чужое достоинство, руки, сжимающие все, до чего могут дотянуться, хриплый шёпот над самым ухом, едкие слова, царапающие что-то в бывшей некогда светлой и чистой душе, даже резкий аромат ликориса, исходящий от тёмных прядей… разве он может? Предать все, во что он так стремился верить, осквернить вековые устои…       Скарамучча, словно впервые заметив замешательство и сомнения в пылающем кровавом, остекленевшем из-за слез, выступивших от всей стимуляции, взгляде, довольно рыкнул, ничуть не сбавляя уже успевший сбиться темп, лишь вынуждая ещё больше прогнуться в пояснице для лучшего угла, заполняя парня ещё больше. — Признай, Казуха. Скажи это.       Разбитыми яркими витражами прошлась трещина в плывущем от эйфории сознании, вынуждая сбивчиво, едва слышимо между застревающих в горле стонов, наконец выпалить, разнести резким порывом жгучего во время пожаров ветра эти хрустальные осколки, вонзить их в мягкую плоть. — Мне… нравится. Только… — договаривать не пришлось. Хватило всего двух слов, которых инкуб добивался с непривычно огромными для него усилиями, но то, как они заныли, взвыли внутри него было несомненно из-за удовлетворенного полустона, вырвавшегося из грудной клетки, после чего все напряжение стало спадать. Тонкий хвост, до этого крепкой, плотной нитью оплетавший чужую эрекцию, наконец отступил, давая доступ к столь необходимому концу для всех убеждений и принципов.       Кончив с громким, разлетающимся вереницей птиц до самого потолка, стоном, ноги блондина подкосились, но встретиться коленями с мраморной плиткой не позволили чужие холодные руки, наконец отпустившие шею, позволяя сделать глубокий, жизненно необходимый для всего живого и чистого, что осталось в его организме, вдох. А Скарамучча просто с немного смягчившейся ухмылкой наблюдал за тем, как устало и расслабленно закрываются чужие глаза, как липнет к потному лбу единственная красная прядь среди растрёпанного совершенства светлых волос, которые только недавно были затянуты в тугой высокий хвост, как тяжело вздымается чужая грудь от резких, прерывистых выдохов, прекрасно зная о том, что вот уже через пару минут он услышит из дальней, спрятанной в глубине храма, комнаты, не стоны, а действительно проклятья и молитвы экзорцизма, которые ничуть не помогут.