Металлический запах крови въедается в каждую клетку тела, ровно как и в воротник рубашки, где красуются два маленьких пореза, оставленных острыми клыками. — Рано или поздно я убью тебя, — шипит Скарамучча, ощущая, как клыки все сильнее вонзаются в плоть. Не отталкивает. Не отстраняется сам. Чем вызывает беззвучный смешок, хотя от ощущения сжавшихся на светлых волосах пальцев юноша все же решает не язвить. — Тогда лучше сделай это рано. Пока не поздно, — слышится тихий, спокойный ответ.

Приторно-сладкий, растекающийся в лёгких вязкой патокой, аромат ликориса впивается в подсознание Казухи, как и длинные чёрные когти, царапающие бледную кожу, настолько греховно неправильно, настолько же дразняще и притворно нежно, оставляя россыпи красных полос по всему телу. Врезается в мозг, ровно как и чужая плоть в него самого, вытягивая чёрной нитью из памяти все заученные молитвы, заменяя их на собственные громкие стоны, эхом рассыпающиеся в высоких стенах храма, бьющиеся о витражи.