Ведьминские основы безопасности: не прелюбодействуйте рядом с котлом

      Окно, плотно занавешенное тяжёлыми шторами, совсем не пропускало утреннее весеннее солнце. Лучи настойчиво пытались пробиться в любую щель, но, к собственной досаде, такую не находили. В сумраке комнаты за рабочим столом, беспорядочно, небрежно заваленным пустыми кружками, блокнотами и проводами, сидела сгорбленная в расслабленной позе фигура, освещённая лишь синеватым свечением экрана, создающим контрастные тени на круглом лице и режущим своей яркостью сетчатку. Зрачки бегали из стороны в сторону от одного уголка глаза к другому, преследуя строки кода, пока узловатые пальцы слепо порхали по клавиатуре под мерный стук клавиш.              — Юнгииии, — разнеслось громом по всему дому, сотрясая стены и перебивая музыку в ушах.              Упомянутый Юнги, как его называли друзья и родственники, он же Мин Юнги в строгих бланках документов, так же его запишут и в некрологе, а для своего мужчины сердца, парня, сожителя, гражданского мужа Чон-чёрт-побери-Хосока он всегда оставался и будет просто:              — Гииииииии.              — Я занят, — не переставая печатать. И чтобы ответ точно был услышан, повысил голос, хриплый после долгого молчания в одиночестве.              — Это срочно.              Юнги обречённо закатил глаза и всё же оторвался от работы, сдвинув вбок одну из амбушюр громоздких полноразмерных наушников.              — Мы горим?       — Нет…       — Тогда не срочно.       — Но возможно будем, если ты не придёшь.              Стянутые с головы наушники полетели на стол. Поняв, что к коду уже не вернётся, Юнги угрюмо вздохнул, отталкиваясь от края столешницы, проехал полметра на компьютерном кресле, чуть кружась, и откинулся на спинку, гипнотизируя потолок и растирая виски.              Почему нельзя сразу сказать, что нужно? Обязательно орать, звать к себе, чтобы он спустился и только там услышал причину всего? Это же так нелогично и требует столько ненужных телодвижений. А Юнги любил логику, рациональные числа, что чётко складывались в двоичную систему, где стройные единицы и нолики без излишеств. А всякое активное спортивное – не любит совсем. Пока для всех «движение – жизнь», для него – утомительное и бессмысленное.              Вставая с нагретого теплом пятой точки места, он с кряхтящим «ох» заметил, как колени хрустнули, и, стараясь не думать о подкравшейся незаметно старости в его-то ранние двадцать шесть, поплёлся к лестнице.              Дом, который фактически принадлежал Хосоку, однако всегда звался никак иначе, кроме как с приставленным «их». «Их дом» был обставлен по всем мистическим канонам в стиле готического бохо с этническими природными мотивами. По насыщенному тёмному интерьеру, разбавленному коричнево-земляными тонами натуральной деревянной мебели, вечерами разливалась тёплая охра, струящаяся из кованных светильников, стеклянных ламп и восковых ароматизированных свечек разных форм и размеров. Днём же комнаты наполнялись светом из многочисленных окон с чёрными рамами и широкими подоконниками. Приглушённым зелёным цветом играло обилие растений в глиняных горшках, создавая ощущение персонального леса.              Спустившись на первый этаж, Юнги пошёл через просторную гостиную, по одной стене которой стоял шкаф до потолка, как в библиотеке, с плотными рядами корешков книг; на второй же висел проектор на всю площадь вместо телевизора. В третьей было круглое окно с декоративными арочными шпросами, никаких занавесок не подразумевающее, по сему распалённое после рассвета солнце будто целенаправленно било прямо в него, резко ударяя по непривыкшим после темноты кабинета глазам, заставляя сощуриться. Ослеплённый крот Мин запнулся об ножку дивана, заваленного вязаными пледами и пушистыми подушками, бранно выругался, простреленный болью в ушибленном мизинце, но путь всё же продолжил.              За толстенной дверью скрывалась ещё одна лестница, на этот раз винтовая, ведущая вниз. Юнги её ненавидел – боялся каждый раз оступиться на крутых ступеньках и упасть, переломав себе все кости. Хосок же бегал по ней с лёгкостью.              Благополучно спустившись, Юнги наконец оказался в подвале, что по сути был полноценным подземным этажом, где творилась настоящая магия.              Ах да, Чон Хосок взаправду был ведьмой. Это не было чем-то сверхъестественным в их мире, где всевозможные волшебные существа тесно соседствовали с обычными людьми, тем не менее это не афишировалось, но и секретом не являлась.              Хосок варил зелья на заказ, находил клиентов в интернете или продавал уже готовые на специализированных маркетплейсах. Его звали “Хоби” за то, что он своими зельями дарил надежду.              Довольно высокие потолки подвала визуально казались ниже, нагруженные массивными деревянными балками. Юнги от этого настигало давящее ощущение тесноты, когда как Хосок считал, что это придаёт камерного уюта его личной лаборатории зельеварения.              В центре островком в море каменной плитки пола возвышался широкий длинный стол, столешница которого была единым куском угольного мрамора с золотыми прожилками. В него была встроена печь с огромной конфоркой специально для литого чугунного котла. И – о! – с каким трудом они устанавливали вытяжку с фильтрами, способными забрать в себя все волшебные пары.              Впрочем, в своей естественной среде мистики и магии, в окружении запаха душистых трав, в рабочем пространстве, обустроенном специально под него, Хоби смотрелся просто прекрасно. У Юнги, остановившегося при входе, дух захватывало от этой картины и от вида своего парня, стоящего неожиданно топлес с накинутым на голую кожу мясницким фартуком.              — Ты чего полуголый?              — Жарко.              И правда было душно, будто накурено, в воздухе витала плотная дымка пара. Хосок, нависая над чаном с густым зельем, круговыми движениями по часовой стрелке помешивал его лопаткой. И пока Юнги залипал на бицепсы, что напрягались с каждым движением руки, выделяясь красивым рельефом, Хоби строго выдавал указания:              — Принеси кардамон с кухни. Рабочий закончился.              Ингредиенты для зелий часто совпадали с обычными столовыми специями: перец, розмарин, черемша, кардамон. Хосок покупал оптом у проверенных поставщиков, с коими были налажены связи и согласованы приятные скидки по старой дружбе, раскладывал по одинаковым баночкам с подписанными кудрявым почерком ярлычками, прилепленными на пузатых боках. Те хранились на бесконечных рядах полок подвала, что тянулись по стенам до потолка. С помощью обычной деревянной стремянки он доставал даже до самых верхних ярусов. Взяв необходимое, согласно пропорциям того или иного варева, отмерял на весах-маятнике, винтажных, в позолоте, где равновесие измерялось тяжёлыми чугунными гирьками разного калибра. Рецепты он никогда не записывал, боясь, что его тайны украдут, как злые Планктоны крабсбургер, по сему хранил в самом надёжном месте – в чертогах своего разума, и варил всегда по памяти, почти интуитивно и каждый раз немного импровизируя, от чего каждое зелье получалось уникальным, не похожим ни на одно другое.              Излишки ингредиентов, что были применимы в готовке, а не те странные вроде слёз девственниц и куриных лапок, шли на кухню и добавлялись в блюда, которые готовил Юнги, по праву являясь главным и единственным поваром их дома. И раз у ведьмы закончился кардамон из запасов баночек в подвале, значит он позаимствует с кухни, а запланированным в меню на сегодня пряным булочкам придётся подождать до следующей поставки.              Юнги понимал, что отходить от котла опасно, пока в нём булькает вязкая жижа, норовя без присмотра превратиться непонятно в какой токсичный слайм, но было странно, что Хоби не позаботился об этом заранее.              Но страннее всего было то, что фартук Хосока был длинноват и полностью скрывал надетые на нём свободные шорты, так что даже края их не проглядывалось и казалось…              — Кажется, будто ты в платье.              Отчего-то выглядело это пленяще сексуально.              Влажная чёлка Хосока была зачёсана назад и подвязана банданой, что не давала волоскам упасть в варево, и открывала вид на высокий лоб, сосредоточенно сведённые брови, чуть менее густые к внешним кончикам, и тёмный сконцентрированный взгляд, которым Юнги и на секунду не удостоили, занятые пристальным слежением за зельем. Он всё не переставал его помешивать, держал лопатку своими восхитительными, длинными, тонкими пальцами. На его коротко подпиленных ногтях с аккуратным маникюром нарисованы незамысловатые символы оберегов, а два безымянных были полностью выкрашены в чёрный. Мин Юнги любил эти маленькие рисунки, любил то, как они выглядели в движении, мелькая издалека цветом.              — Прости, но давай быстрее, пока у меня смесь не нагрелась до семидесяти восьми градусов.              Нагревался и воспалённый разум Юнги, пока он лицезрел почти голое, стройное, поджарое тело с блестящими каплями пота, что будто рассыпанный бисер на смуглой коже. Одна особо крупная стекала вниз, прокладывая мокрую дорожку по открытой шее, минуя острый кадык, мимо пульсирующей венки, затекая прямо в глубокую впадинку грациозного росчерка ключиц.              — Нет, — прокашлялся, отгоняя настигнувший хрип, — не могу тебя в таком виде воспринимать всерьёз.              — Кардамон, пожалуйста, — настойчиво напомнили.              Он, полностью заворожённый, кажется, вообще не слышал чужой просьбы, что мельтешила на задворках сознания, упорно пытаясь пробиться к его вниманию, но обречённо натыкалась на глухую стену. Мир вокруг размывался, мгновенно став неважным, весь фокус был направлен на лямку сползшего фартука, из-за которой выглядывал сосок Хосока, дразняще то скрываясь полностью, то показываясь на две трети вновь. И Юнги выжидал, когда тёмный кругляшок ореола покажется целиком, гадал, насколько затвердела бусинка от трения, желая удостовериться в этом лично, проверить упругую шишечку собственными кончиками пальцев, подарить щекочущее прикосновение, заставить покрыться крупными мурашками.              Только он чувствует это звенящее напряжение? У Хоби в котле бурлит какой-то афродизиак, дурманя своими парами. Другого логического объяснения такого резкого наваждения не находилось.              Дыхание участилось, с каждым вздохом он набирал всё больше воздуха в лёгкие и не понимал, почему его так будоражит вид, который видел сотни раз. Сотни раз сидел и наблюдал за работой ведьмы, сотни раз не просто видел его голое тело, но и обнимал, трогал, облизывал. Тем более сейчас Хосок даже не был полностью голым. Он в трусах, в бандане, в шортах, в чёртовом фартуке. Обман зрения говорил, что только в нём, почти в платье. Его край едва доходил до половины бедра, точно до самого мясистого местечка, где изгиб дуги его форм был на пике. Как бы привлекательно смотрелись длинные ноги ведьмы в юбке, и какое обидное упущение, что тот никогда их не надевал.              Возможно, дело в том, что всё сошлось вместе, столкнулось неожиданным сочетанием: почти нагой Хосок в почти юбке занимался ворожбой. Возможно, в недостижимости: Хоби был занят, увлечён работой и абсолютно равнодушен к сгорающему Юнги, что будто тайком, ненароком подсматривал без дозволения. А возможно, в недосказанности, некой загадке, таинстве фартука, что скрывал самое сокровенное, но при этом был так пошло откровенен, позволяя почти всё. Как распаляло это «почти».              — Оно перекипит и потом только на утилизацию. Снова гоблинов вызывать, — его холодный тон, кажущийся темпераментно-властным, заставлял подкашиваться хрустящие Миновы колени, когда он плавными шагами начал приближаться к ведьме.              Его раззадорили, положили под носом ароматную курочку, что манит своим запахом и видом, а Юнги хищник, нацелившийся на добычу, и как же повезло, что на эту жертву у него есть все права и разрешения, они в конце-концов в отношениях. Хотелось повеселиться. Он, медленно обойдя стол, подошёл почти вплотную.              — А у меня сейчас код деформируется в искусственный разум и начнёт восстание роботов, — тянул игриво, шутя, специально гиперболизировано, его всё-таки отвлекли от работы и теперь он намеревался сделать то же самое.              Но да, неудавшиеся зелья нельзя было просто вылить в кусты – те от такого могли мутировать в плотоядные венерины мухоловки. Нельзя было и смыть в канализацию – такое грозило не только отравлением океана, но и превращением рыб в русалок-амфибий или – не дай бог, – крыс сточных канав в монстров из “Черепашек-ниндзя”. Специальная служба гоблинов в защитных костюмах и противогазах, будто для устранения последствий атомного взрыва, приезжала обезвредить неудавшееся варево, забирая его вместе с тяжёлым чугунным чаном. Что всегда было дорого и весьма нервозатратно. На памяти Юнги такое было трижды, два раза из которых отчасти по вине Юнги и их несвоевременных соитий. Таких, когда думал, что будет быстро, а в результате сгорает до углей позабытая яичница.              И, видимо, Мин Юнги не умел учиться на своих ошибках, ведь вопреки здравому смыслу он проигнорировал просьбу о кардамоне и, встав за его спиной, приобнял за талию, пристраиваясь к ведьме сзади, плавно толкнулся пахом к его ягодицам, вжимая того всем телом в край столешницы.              — Юнги, — предупреждающе, с нажимом, аж помешивать стал с оттяжкой и резкими движениями.              Жарко. Но не от горячего котла, а от близости тел и действий бессовестных рук, что ползли по голой коже под фартуком, обводили низ живота под пупком, пуская мурашки, но ниже резинки шорт не лезли, а, напротив, поглаживая, поднимались к рёбрам, хорошо прощупывая каждое: Хосок был довольно худым.              Однако на откровенные провокации Хоби стойко не реагировал, упорно стараясь не отвлекаться.              Юнги тогда уткнулся носом ему в местечко за ушком, короткие волоски чужого затылка щекотали щёку, но это не волновало, он наконец добрался до грудной клетки, к таким желанным соскам. Сначала огладил подушечками совсем невесомо, кружа по самому центру, по часовой стрелке, как ведьма со своим зельем, наслаждаясь тем, как быстро под лёгкой нежностью бугорки твердели, потом, зажав каждый между средним и указательным, оттянул, выбивая из ведьмы сдавленное мычание на выдохе.              — Что ты делаешь? — задушенно, немного ошарашенно, но уже без прежних холодных интонаций. Смутить его оказалось так легко.              Хоби всегда был чувствительным там, носил свободные футболки, чтобы не натирало, любил, когда игрались с ними во время их прелюдий. Он быстро от такого заводился, и Юнги уверен, что тот и сейчас уже возбудился, упирался полувставшим членом в край стола, и он убедился в своих догадках, когда сильнее вжался в Хосока бёдрами, вызывая откровенный утробный стон. Как бы извиняясь за дерзость, он стал массировать плоскую грудь парня, тиская в ладонях, но, не давая расслабиться, тут же с силой сдавил соски указательным и большим пальцами, усердно теребя и покручивая бусинки.              Мин Юнги упивался властью и тем, каким нуждающимся могло стать тело ведьмы буквально за минуту под умелыми ласками. Нужен был всего лишь опыт долгого изучения друг друга и точное знание как, куда и с какой интенсивностью. Хосок поплыл, полностью забыв про варево в котле, откинулся спиной на Юнги, пока тот захватил в плен губ мочку вместе с серёжкой, терзая, покусывал хрящик и шептал томно, змеем искусителем, опаляя дыханием ухо:              — Пристаю.              И резко за талию развернул ведьму лицом к себе, на секунду зависая. На него словно вспышкой снизошло озарение, которое он и так знал, но сейчас убедился вновь: каким чертовски красивым был Хосок с раскрасневшимися щеками и приоткрытыми покусанными губами. Он тут же прильнул к ним жадно, будто не целовал их с утра, когда они проснулись вместе в одной кровати, не чмокал их после завтрака, провожая Хоби в подвал, а сам поднимаясь в свой кабинет, и будто не будет их целовать этим же вечером перед сном. Он не мог насытиться, не мог поверить, что это всё добровольно и полностью его, сексуальное и в фартуке, и без, желанное во время обеда, работы, прогулок, в любое время каждого дня в году. Цепляясь за шею, направлял чужую голову, чтобы поглубже засовывать язык в горячий рот, пока Хосок собственнически схватил Юнги за попу, мял по половинке пятернёй. Они вынуждено сбавили темп, им хотелось большего, уже не хватало.              — Я так тебя хочу.              Сдвинувшись чуть в сторону от котла, Юнги приподнял Хосока, усаживая того на стол, безжалостно тесня пятой точкой стоящие на нём склянки, пробирки, бутылочки, ножи, ножницы, молоточки, мотки бичёвки, мешочки, мерные ложки. Названия и способы применения и половины из всех предметов Юнги не знал. Однако кажущийся беспорядок на самом деле был творчески систематизирован ведьмой, это было не небрежностью, а умышленно сотворённым безумием, за учинённую смуту в котором Хоби мог и наругать.              Однако сейчас ему было не до этого, он был полностью поглощён Юнги. Тот устроился у него между ног, вжимаясь своим пахом в чужой, вылизывал солоноватую кожу шеи, шумно дыша куда-то под косточку челюсти, пуская мурашки, и спускался к чётко очерченным ключицам, на которые, стоило признать, имел дичайший кинк, именно на эти конкретные, раскинувшиеся размахом крыльев на грудине.              — Ги, щекотно, — от ключиц пришлось оторваться.              Лямка фартука, что шла через шею, одним своим концом удобно крепилась на карабин к шлейке уголка передника, тем самым позволяя надевать не через голову, а просто перекидывая и застёгивая ремешок. Юнги это дало возможность его легко расстегнуть, отогнув край фартука, оголяя один сосок, растерзанный, болезненно покрасневший стараниями Мин Юнги. Он усмехнулся, припал к нему, кончиком языка провёл на пробу, обжигая влажностью, и тут же подул, потоком воздуха создавая контраст, холодя оставленный след слюны. Хоби задыхался, скребя накрашенными ногтями мрамор столешницы, пока одна рука Юнги, не занятая придерживанием корпуса ведьмы, мяла бёдра, внутреннюю сторону ляжек, заползая под «юбку» фартука, нырнула под резинку шорт и, наконец, мягко обхватила член ведьмы, сперва помяв яички.              Кажется, со стола что-то падало, разбивалось нещадно вдребезги, но этого не было жаль ни на секунду. Душа шла трещинами, норовя распасться на атомы, раствориться в моменте, что хоть и был чем-то сугубо плотским, животным, исходил из недр сознания, но в тоже время был порывом духовным, будто необходимостью всего естества слиться воедино. Его поглощало. Пошло было говорить, что он чувствовал связь именно сейчас, держа Хосока за член, однако всё становилось таким правильным, стоило вдуматься и осознать интимность происходящего.              Юнги надрачивал ему неспешно, но нетерпеливо резко, не переставая при этом мучать ртом сосок, слегка то покусывая его, то всасывая с таким напором, будто ожидал выдоить из него молоко. Хосок тёк предэякулятом, влажность которого сочилась с головки, липла к рукам, размазывалась по лобку, впитывалась в ткань его не стянутого до конца белья.              Стены подвала отражали их прерывистое дыхание, стоны, хрипы, перемешанные со звуками их развязной возни, и этот аккомпанемент наполнял всё помещение, вписывался в химический состав воздуха и слышался оглушающе громко.              — Чёрт, — тягуче вырвалось из Хосока, — нам надо прекратить...              Он бормотал сбивчиво, задушено и, вопреки своим словам, забирался пальцами в штаны Юнги, казавшиеся сейчас невыносимо тесными.              — Ты уверен? — перебил, усмехнувшись, и, дразнясь, лизнул сосочек ведьмы.              Юнги, ускорив движение кистью, дрочил ему резко и грубо, рвался довести до края, выбить долгий сладкий стон. По коротким судорогам, периодически пробегающим по бёдрам Хоби, было понятно – он близок к финалу. Его уже начало потряхивать, захлёстнутый в ощущениях, он даже забыл, что собирался сделать человеку приятно в ответ, и рука, что пролезла к паху Юнги, сейчас вместо чего-то отчётливого просто хаотично сжималась на члене, цепляясь за него, как за спасительную палочку.              — ...пока не произошло ничего… — прерывисто шептал Хосок, откинув голову назад. Его бандана съехала, и взъерошенные пряди чёлки рассыпались в беспорядке. — Непоправимого, — заломив брови, сквозь зубы закончил он.              И, наконец, излился прямо в ладонь Юнги, сжатую на головке. Он уверен, они всё же запачкали не только бельё, но и фартук. Оголённая грудь с двумя искусанными алыми пятнами сосков рвано вздымалась: ведьма пыталась восстановить напрочь сбитое дыхание, отходя от оргазма.              — Детка, мы только начали.              Юнги искушал, продолжая мокрыми от спермы пальцами нежно стимулировать обмякший, только кончивший член. И, призывая отдать долг, положил вторую руку на ткань штанов поверх ладони Хосока на собственном зудящем напряжении, направляя совсем потерявшегося Хоби.       Желая вернуть былой азарт, Юнги потянулся к сладким манящим губам, но на этот раз от него отвернулись, вынуждая смазано проехаться по солоноватой щеке поцелуем, адресованным в иное место.              — Серьёзно, мы не можем снова испортить зелье из-за секса. Чимин меня засмеёт…              Смысл сказанных слов дошёл до возбуждённого мозга Юнги отрезвляющей пощёчиной, он тут же остановился.              — Причём здесь Чимин? — недоумённо взглянув на ведьму, он липкой рукой схватился за его тазовую косточку, бессовестно размазывая сперму.              — В прошлый раз он сказал…              Юнги отпрянул, будто обжёгшись. Этот Чимин везде, даже у них в постели.              — Вы что, обсуждаете, как мы с тобой трахаемся? Садитесь, откупорив вино, и начинаете обсуждать, как и где...              Он отошёл на шаг, даже не заметил, что повысил голос. Злость внутри закипала, подобно зелью в котле.              — Чёрт, Ги, — вздохнув, Хосок стал небрежно поправлять фартук, — почему ты так это воспринимаешь? Я имею право поделиться с...              — Я не понимаю, — Юнги не дал договорить. Зелье булькало пузырями, — зачем рассказывать такое кому-то. Тем более ему. С чего этот мелкий эльф удостоился знать о…              Его тоже резко перебили. Они будто на дуэли, в разъярённой схватке кидались репликами, как снарядами на вражескую сторону, обрывая на полуслове, рвались донести каждый своё, виртуозно фехтуя, пресекали выпады оппонента, стремясь уколоть шпагой аргументов.              — Во-первых, он пикси, а не эльф, — твёрдо тыкнули пальцем. — Во-вторых, он мой самый близкий друг.              Прозвучало, как очень не смешная шутка. Зелье опасно бурлило. Взрывалось брызгами язвительности.              — Понабираешь в друзья всяких долбоёбов.              Хосок, спрыгнув со стола, хмыкнул. В этой усмешке пронеслось столько неимоверно сложного, не поддающегося описанию.              — Странно, но именно у тебя их нет вообще.              — Потому что мне не нужны подобные твари, мне нужен…              «Ты» затерялось в воздухе, так и не озвученное. То ли Юнги не набрался смелости произнести вслух, то ли Хоби, лишившись терпения, вновь перебил.              — Не смей никогда так говорить про него.              Хосок его оттолкнул, убирая с пути, собирался пройти мимо, поставив точку.              Кажется он переборщил. Но зелье уже выплёскивалось за края.              — Стой, — одёрнул его Юнги, попытался схватить липкой ладонью за лямку фартука.              — Отойди от меня.              Опять этот резкий тон. Опять одно и то же. Нелепая игра в тяни-толкай. Нелепая потасовка обиды и злости.              — Нет, послушай меня!              Юнги, не вытерпев, притянул ведьму к себе слишком грубо, но тот отчаянно вырывался. Всё усилие, с которым он тянулся прочь, было равно силе противодействия, но когда его всё же отпустили, Хоби по инерции продолжил двигаться назад, но без былого сопротивления, неожиданно резво. Он просто отлетел. Прямо в котёл с непонятным оранжевым месивом.              С громким стуком упал чугун, разбивая вдребезги кадры реальности. На Чон Хосока опрокинулся чан с густым зельем. Его тело полностью залило вязкое варево. Пуф, – и вспыхнуло плотное облако волшебного дыма, заклубилось густым туманом, закрывая весь обзор.              И это был тотальный пиздец.       

****

             Мин Юнги был маглом сумасшедшего мира Хосока.              Они были разными, как Инь и Ян, полярные по своей сути, однако их притягивало, как магнитом.              Юнги – спокойная грозная тучка, преисполнившаяся в своём рациональном сознании. А Хосок полуцыган, полугадалка со спиритической лавкой и благовониями.              У Юнги были коллеги с работы, половину из которых он ни разу не встречал вживую, пара друзей с института, с которыми он никогда особо не сближался, ничего личного о себе не рассказывал, а лишь ходил иногда выпить и пофилософствовать на отрешённые темы.              Хосок же был любвеобильный, лёгкий на подъём и быстро заводил новые знакомства.              Тысячи подписчиков в инстаграм, вечные ответы на истории, бесконечные групповые чаты, пикси, компания волшебных существ ака те самые друзья из фильмов, мама как лучшая подруга: у них были доверительные отношения и не было никаких секретов. Хосок познакомил его с ней и со всеми родственницами разом на второй месяц отношений. Познакомил бы и раньше, но Юнги сильно противился.              Всё-таки они были из разных миров. Юнги ломал голову, как рассказать консервативным родителям, что их ребёнок как бы Би-секшуал и сейчас в длительных отношениях с Хосоком. Их бы скорее смутило не то, что партнёр сына – ведьма, а то, что он – мужчина. С мамой Хоби таких проблем не возникало и не могло бы. Магическим существам всё равно, с кем ты: со своим полом, с противоположным, с антропоморфом, с человеком, гоблином, русалкой, драконом. Их взгляды были разнообразны и пестры, как парад в Рио де Жанейро.              Все родственники Хосока были только по женской линии. У него имелась сестра, что полгода уже беременна и часто приезжала к ним погостить. Они были похожи как две капли воды: и внешне, и повадками, хоть и не были ни близнецами, ни двойняшками.       Его растила мать, в детстве на каникулах он ездил к тётушкам, бабушке или прабабушке. Хосок рос в окружении своего малинника и, пожалуй, из-за этой женской любви он и вышел таким: повадками немного драма квин. Ни об отце, ни о деде мистическим образом не было ничего известно, и это никогда не обсуждалось. Спросить невзначай на семейном застолье: «А вы случаем не убиваете ваших мужей, как богомолы?» – Юнги опасался, как и побаивался того, что его, как избранника ведьмы, однажды постигнет та же участь. Однако логически он всё же понимал, что ведьмовство – исконно женское дело, в шабашах мужчин не жаловали, это было тесное сестринство, и пускать в близкий круг парней не собирались, в роду часто рождались девочки, дар передавался от матери к дочери, и Хосок был скорее исключением и чем-то особенным, но от этого не менее любимым.              Семья же Юнги была обычной. Ни богатой, ни бедной. Довольно строгий отец старой закалки, глава семьи, мужчина, кормилец. Мать любящая и заботливая, но тоже приверженица старых устоев. Он был единственным ребёнком, и, наверное, поэтому в нём отец так старался реализовать то, чего не смог когда-то сам: хотел, чтобы сын прилежно учился, выбился в люди, нашёл стабильную статусную работу, обзавёлся деньгами. Всё это из лучших побуждений, однако на асоциального, характерного Юнги в подростковые годы это сильно давило. После вереницы конфликтов и ссор он от родителей отдалился, выбрал не карьеру госслужащего, а то, что было интересно ему. И теперь их общение состояло из коротких чисто символических звонков раз в месяц и редких поездок в родной город на праздники. Впрочем, Юнги никогда не был особо с ними близок, не делился своими переживаниями и мыслями, этого его воспитание не предусматривало, да и он сам по себе был человеком закрытым, поэтому то, что Хосок знал все секреты своих родственников, а они его, казалось дикостью и предательством.              Для Юнги самым близким и достойным всех секретов был лишь Хоби, когда как для Хосока – весь шабаш и полсотни друзей.       

****

      Дымка волшебного облака спадала клубами, ранее густая, плотно закрывающая весь силуэт ведьмы, теперь рассеивалась, остаточно стелясь по полу мелкими струйками. На месте Хосока был гусь. Самая настоящая птица. А Юнги со стоящим членом смотрел на гуся, которому минуту назад дрочил, и разрывался в противоречивых чувствах.              На задворках ошалевшего сознания мелькнула истеричная мысль: Хоби всегда любил дуть губы уточкой – в конце концов его настигла карма.              Гусь стоял, переминаясь ярко-оранжевыми перепончатыми ножками в луже зелья на каменной плитке. Он квакнул что-то резкое, тут же замолчав, сам изданного звука испугавшись.              — Хосок, о боже, нет, нет, нет, Хоби…              Что он наделал? Это он виноват.              В рефлекторном порыве защитить и всё исправить, Юнги схватил дезориентированного гуся и помчался прочь из проклятого подвала.              Что делать, он не имел ни малейшего понятия, однако бьющаяся в сердце паника подгоняла, стуча набатом: укрыть, спрятать, спасти, и не известно, куда бы эта паника завела, если бы Хоби в руках не начал извиваться, вынуждая поставить его на землю.              В локации прихожей, до которой зачем-то Юнги усердно рванул, гусь смотрелся нелепо, как, пожалуй, и в любой другой, что не птичья ферма или пруд. Тем не менее, гусь хоть и был растерян, но чувствовал себя уверенно, как в собственном доме, хотя почему «как».              Хосок пошлёпал вразвалочку по паркету, переваливаясь, с каждым шагом смешно крутилась его жопка с торчащим уголком хвостиком. В поверхность большого зеркала в пол во весь человеческий рост тридцати сантиметровый гусь врезался то ли случайно, то ли намеренно, а потом ещё раз, испуганно клюнув своё отражение.              — Всё не так плохо, всего лишь гусь, они же милые. Могло быть и хуже: муха там или жук какой, — попытался подбодрить Юнги, но вышло как-то ущербно.              Если Юнги было страшно, сложно было представить, насколько не по себе было Хосоку. Впрочем, тот рекордно быстро перепрыгнул со стадии шока, минуя отрицание, сразу на гнев, видимо, ещё не отойдя после их перебранки, накинулся на человека и начал бычить, с явно выраженным настроем «ты виноват – теперь расхлёбывай».              Юнги своей вины не отрицал, она его угнетала, усугубляя и так переполняющие эмоции, но он старался это откинуть, ставя в приоритет быстрее найти решение.              Злой гусь гоготал оглушающе громко, широко раскрывал клюв, выглядя при том довольно грозно.              «Ги», – ласково сокращал Хоби именно последним слогом, а не первым, что теперь казалось ироничным издевательством фортуны, ведь из уст Хосока вылетали только «га» и «га-га-га» разных оттенков, и сейчас Юнги бы душу продал за такое родное тёплое «Ги», несмотря на то, что раньше надувался и возмущался на коверкание собственного имени, ворча и причитая, что буквы не платные и вообще, где уважительный тон к старшим?              Гусь агрессивно заклёвывал, расправил крылья и начал угрожающее наступление, заставляя человека пятиться назад, загнал того на кухню.              Привычная атмосфера светлой кухни сейчас, под влиянием ситуации и ещё не ушедшего шока не давала прежнего ощущения уюта, хотя всё было по-старому: витиеватый резной гарнитур с массивными железными ручками, горшочки, специи и прочая утварь, заполонившие столешницу, и открытые полки над ней, высокое окно над раковиной, в которой лежала замоченная после завтрака жирная сковородка.              Обычно пока Юнги готовил им, Хосок сидел, забравшись на стул с ногами, скрутившись, будто в позе для йоги, наблюдал за процессом и увлечённо болтал, развлекал разговорами о недавно увиденном в ленте интернета или пересказывал истории знакомых, заливисто смеялся, параллельно закидывая в рот виноград из фруктовой тарелки или бессовестно воруя кусочки ингредиентов для блюд прямо из-под носа повара.              Они ели вместе: обедали в зале, включая проектор, смотрели дорамы, обсуждая героев и сюжет; ужинали, накрыв стол с зажжёнными свечами, с бокалом полусладкого вина у ведьмы и стаканом олд-фешен с виски и специальными холодными камнями у Юнги; завтракали, пока он сонный, взъерошенный и недовольный ранним пробуждением, а Хоби, как жаворонок, слишком бодрый после зарядки и душа, с намотанным тюрбаном полотенцем на голове. У Юнги растворимый кофе, у Хосока чайный гриб в банке.              И вот сейчас на кухне гусь старался что-то человеку объяснить, привлекая к себе внимание, твёрдо тыкал в холодильник.              — Ты хочешь есть.              Предположил Юнги, уверенный в ответе, однако ту же получил щипок прямо за тонкую кожу, так беззащитно открытую полоской между краем штанины и тапком.              — Ай, сука, больно! Прекрати, я понял – не хочешь.              Играя ещё с пару минут в крокодила с гусём, где неверные догадки слишком дорого обходились тощим щиколоткам, они всё же дошли до нужного варианта, когда Юнги заметил полароидный снимок, прикреплённый объёмным магнитом на чёрную дверцу холодильника.              В квадратике три на четыре Хосок с вечно жизнерадостной улыбкой обнимал своего закадычного друга Пак Чимина – маленькую зловредную пикси, мутировавшую до метра шестидесяти. Эта шоколадная булочка лишь внешне очень обманчиво походила на прелестную фею, по сути же своей являлась противным надоедливым существом. Хоби с такой характеристикой своего друга был не согласен, ну а Юнги невзлюбил пикси с самого начала, ещё с тех пор, как тот советовал ведьме найти парня получше и бросить магла-неудачника.              — Чимин? Нужен Чимин? Он знает, как расколдовать?              Вообще Юнги не уверен, что Хосока надо именно расколдовывать. Борьба за термины и формулировки бессмысленна – он сущий профан в делах магических.       Но на этот раз его не ущипнули, что уже считалось за победу.              Ох, как Мин Юнги не хотел молить о помощи чёртового Пак Чимина, которого не то чтобы презирал, но явно не испытывал к нему симпатии. Отчасти он пикси боялся, тем самым страхом неизведанного, не вписывающегося своей волшебной сущностью в привычную структуру мира. Однако другого выбора не было.              — Звоним Чимину.              Заключил Юнги и направился к углу кухни, где на дубовом консольном столике традиционного стиля стоял стационарный телефон, который, казалось, уже никто не использует в современном веке, впрочем, у Хосока такой был: массивный, с высокой позолоченной стойкой для трубки, вращающимся диском набора номера, древний настолько, что ему уже впору называться аутентичным раритетом.              Подгоняемый щипками злого гуся, Юнги недолго тупил и разбирался, как пользоваться проводным мамонтом. И вот пошли тянущиеся гудки, кажущиеся приговором пиканья отключённого аппарата жизнеобеспечения.              — Слушаю, — раздалось высоким голосом и немного хрустящее от помех на связи.              — Чимин…              — Ах, это ты, человек, — цокнули раздражённо. — Почему ты пользуешься этим номером?              Подобные аппараты с давних времён сообщество волшебных существ использовало для экстренных ситуаций, а творящиеся события явно являлись крайне чрезвычайными.              — Не начинай сейчас. Сейчас просто… это очень важно. Произошло кое-что. Незаконченное зелье случайно пролилось на Хосока, вернее, чан перевернулся по моей вине, и он… он превратился в гуся. Я не знаю, что мне делать. Хосок, он только гогочет, но дал понять, что надо звонить тебе, — будто в подтверждение слов Хоби очень показательно выдал громкое «га».              — О мой бог. Ты чёртов … — полился бесконечный поток ругательств, осуждающих Юнги и обеспокоенных за драгоценного друга-ведьму.              Барабанные перепонки резал не то писклявый голосок пикси, что переходил на ультразвук, не то шуршание телефона, шумящее похлеще старого радиоприёмника. Юнги отстранил трубку от уха, беря передышку (впрочем, гневный лепет всё ещё громко доносился из динамика), и, тяжко вздохнув, нырнул обратно, всё же прервав пикси, старался повернуть вектор разговора в нужном направлении.              — Тише. Я знаю. Давай соберёмся и ты чётко скажешь мне, что делать.              Когда Юнги отговорил пикси прилетать в Сеул из Таиланда, в котором тот жарко проводил свой отпуск, и пообещал держать в курсе событий, Чимин наконец начал выдавать что-то дельное:              — У него должно быть зелье понимания, называется Когнитус, кинь в него волос Хосока…              — У Хосока сейчас нет волос.              — Да любую частичку существа, которого ты хочешь понимать, и тщательно размешай, потом… — хлынули заковыристые объяснения, смешивающиеся в неразборчивый комок из-за манеры пикси торопливо, но бойко щебетать. Слишком запутанная цепочка действий, усвоить которую и так находящийся в стрессе мозг Юнги был не в силах.              Стационарный телефон из-за длины спирального провода не мог бы позволить уйти с трубкой в кладовку с зельями, что была от кухни слишком далека — где-то в подвале за километрами коридоров и лестниц, по сему чтобы случайно что-то не забыть или, не приведи Бог, не перепутать, ещё больше усугубив положение, надо было всё записать, и он, кинув:              — Прекрати тараторить, подожди секунду.              …начал оглядываться в поисках карандаша с бумажкой. Ближайшим вариантом папируса нашлась салфетка, которую он заботливо расправил, разглаживая. А вот ничего пишущего в округе не наблюдалась, и до того как Юнги додумался бы порезать запястья и писать кровью, к нему пришлёпал гусь, и когда он громко гагнул, привлекая к себе внимание, из клюва его выпала гелиевая ручка, которую тот специально ему принёс.              — Спасибо, — подбирая её и проверяя, не засох ли стержень, расписывая черкастые закорючки в углу салфетки, а после прижав плечом трубку, освобождая обе руки, он обратился к Чимину. — Давай ещё раз с начала, только медленнее, я писать не успеваю.              Бурчание в трубке заставило Юнги закатить глаза:              — Да не пúсать, а писáть.              Какая же отвратительная связь.       

****

      Стоя в кладовке, Юнги обвёл ошалелым взглядом бесконечные ряды шкафов с зельями и как только осознал, каким испытанием будет найти одно конкретное в этом магическом хаосе, с мольбой обратился к гусю:              — Хоби, прошу, скажи, что они расставлены по алфавиту.              Хосок фыркнул, но всё же помог сориентироваться в одной только ему понятной системе, подойдя вплотную к одному из шкафов и клювом указав на него. Большей конкретики из немой пантомимы гуся разобрать не удалось. И за неимением иного выхода, Юнги кряхтя полез на стремянку, начав сканирование с верхней полки, на каждой склянке вдумчиво читая ярлычки с названиями, написанными мало того что неразборчиво, так ещё сложными словами на латыни. Амурус, пидурус, эсенцус, омегус, членус…              Когда в раскалывающейся от натуга голове буквы уже смешивались в кашу, поиски наконец увенчались успехом. Юнги осторожно достал бутылёк, подписанный «cognitio», и показал ведьме, дождавшись от птицы одобрительного кивка.              Данное зелье дарило способность понимать любое существо, частичку которого в него закинули. Язык, что доселе не знал, становился лёгок к толкованию. Даже если существо вообще не умело говорить, общалось звуками, жестами, ментальными волнами – как угодно, выпивший варево слышал всё знакомой для себя речью и начинал на привычном уровне понимать.              Единственное, что оставалось для Юнги загадкой, — как жидкость глотать если в ней плавает волос или перо, ведь если сойдёт любая содержащая ДНК вещь, то могли кинуть и ноготь, и зуб. Вопрос, как пить и не проблеваться, рассеялся сам собой вслед за маленьким пуховым пёрышком, вырванным у недовольного гуся, что мгновенно магическим образом растворилось в зелье, будто в чане с кислотой.              — Это точно безопасно? — скептически буркнул Юнги, наблюдая, как жижа бурлила и переливалась странным свечением.              Хосок в ответ клюнул, поторапливая. Юнги, зажмурившись, выпил залпом.              На вкус было ужасно настолько, что даже Мин Юнги, смакующий пятидесятисемиградусный виски с равнодушным лицом, не выдержал и поморщился, но проглотил, обжигая смесью горло и чувствуя, как медленно вязкость стекала по пищеводу в желудок.              Сердце забилось чаще. Атмосфера зловеще сгущалась. На фоне заиграла нагнетающая музыка, предвещающая близящийся катарсис. Вот-вот должно было обрушится что-то ужасное. Но секунды шли, закономерно бежали длинной тонкой стрелкой, а никакого взрыва не последовало. Будто в носу чесалось, хотелось чихнуть, но не вышло, и вместо громкого «апчхи» только осознание, что зря готовился и подставил ладошки.              Приоткрыв один глаз, он боязливо проверил обстановку: не произошло ли новых катастроф. Но радость, что остался жив, тут же сменилась разочарованием. Ничего не изменилось.              — Бурда полная. Оно не помогло…              Но не успел Юнги договорить и вновь впасть в отчаянье, гадая, что теперь делать, как Хосок начал гоготать, и в мыслях, вторя птичьим звукам, отчётливо пронеслось:              — Сам ты бурда. Мои зелья всегда работают.              Брови парня поползли наверх, опешив, он аж за сердце схватился:              — Что ты сказал? Вернее, как? Ты. Сказал.              Реальность сама с собой не клеилась. Он хоть и жил с ведьмой, но всё ещё оставался скептиком, верил в приземлённость и холодную логику, считая магию сказочной нелепостью.       Однако, вот гусь перед ним издал громкое «га», а он услышал:              — Совсем дурак?              Со всеми эмоциональными оттенками реплики. Но перед ним всё ещё птица, у которой даже рта нет, только клюв. Невозможно. Надо было проверить, всё казалось игрой воображения.              — Ты меня дураком обозвал?              — Да! Ты невыносим, — обиделся Хосок и пошлёпал прочь из кладовки.              Минутное замешательство обалдевшего Юнги дало птице справедливую фору, однако перебирал Хоби короткими перепончатыми лапками на удивление быстро, и к моменту, когда Мин опомнился, тот уже успел убежать, и след его простыл, а Юнги не заметил даже, в каком направлении. Пришлось искать, ориентируясь на звук.              Подозрительный шум возни и грохот падающих предметов как раз исходили из лаборатории ведьминского подвала.              — Что ты делаешь?              Наблюдал, как Хосок, забравшись на стол, пытался подцепить клювом крышечку баночки с семенами аннато, однако, крутясь на месте, цеплял жопкой склянки вокруг. Сваливаясь, те эффектом домино тащили за собой все остальные. Зло клюнув неподдающуюся вещицу, он переключился на ножницы, силился поддеть их перепончатой лапкой, поднял её, балансируя на одной и расправляя крылья для равновесия, а те своим размахом смахнули всё подчистую в ближайшем радиусе. Хоби гакал, сетовал, так отчаянно старался сделать что-то сам, но не выходило. Выглядело, конечно, забавно, но у Юнги сердце отчего-то щемило болью.              — Боже, дай я…              — Нет. Стоять, — резко, с ещё не остывшей злостью, уязвлённый своей беспомощностью, — не вляпайся в зелье. Два существа без рук – перебор. Хотя твои и так растут из жопы, — прогнал обиженный.              В его словах была логика, разлитая жижа растекалась по всему полу, капая с края столешницы. Так что Юнги поднялся в прихожую, из обувного шкафа выудил высокие резиновые сапоги, обычно используемые в слякоть, когда дорожки размывало в болото, или для грязных огородно-садовых работ, и, сменив тапочки на них, отправился назад, чуть не навернувшись на крутой лестнице – на босую стопу они были великоваты, из-за чего походка становилась нелепо-пингвиньей.              Вернувшись в обновках, он плевал, насколько комично выглядел в домашнем и в резинках, дошаркал по оранжевым лужам до гуся, который каким-то образом всё же смог подцепить ножницы и угрожающе держал их в клюве, шипел, защищаясь, но Юнги проигнорировал опасно торчащие лезвия, мягко забрав их:              — Давай, ты будешь говорить, что делать, а я буду твоими руками.              На него посмотрели с подозрением, осыпали язвительностью, но всё же доверились, не боясь, что украдут рецепт или наведут ещё больший беспорядок.              Хосок раздавал чёткие указания, Юнги марионеткой в его лапках следовал за каждым приказом, как мог, в силу своих способностей.              — Кто так растирает корень калгана? — негодовала ведьма, возмущаясь неумелости человека. — Держи темп. Размеренно, вот так, не надо силой.              Юнги орудовал пестиком-толкушкой в каменной ступке. Запястье уже начало затекать. Удивительно, сколько тонкостей, а ведь колдовство казалось таким простым.              В плотных латексных перчатках жёлтого цвета, что Хосок заставил надеть как меру защиты, ужасно потели руки, и приходилось каждые пять минут их, сползающих, подтягивать.              Гусь важно маршировал вдоль стола, звонко шлёпая по мрамору, пристально следил за выполнением и командовал инструкции. Юнги, хоть и был на альтернативной гражданской службе, сейчас чувствовал себя, как в армии, и, кажется, получал военный опыт и строгого бескомпромиссного старшину, о коих и не мечтал даже в кошмарах.              — Опали концы сухоцвета, чтобы те начали тлеть.              Газовая горелка запустила файер шоу, кто ж знал, что в ней была регулировка пламени, хотя Хосок знал. Веник вербены загорелся факелом, гусь заорал, Юнги в панике начал тушить: замахиваясь, бил огненным букетом по столешнице и старался случайно не сжечь перья ведьмы, времена святой инквизиции как-никак давно прошли, на «ересь» никто не охотится. «Костёр» удалось потушить, но гарью всё равно воняло.              — Ещё раз. Не спали только дом. Ты и так столько материала испоганил.              Следующим этапом Юнги под надзором Хоби залил горячей водой сушёные чашечки гибискуса сабдариффа и дал настояться. По сути, они только что заварили чай каркаде, но Хосок любил эффектные вычурные выражения, позёр.              — Что это? — маленькой мерной ложкой зачерпнул белый порошок из склянки, которую гусь подтолкнул к нему клювом. — Рисовая мука? Печь будем?              — Дурак? Это сода.              Удостоверившись, что Юнги набрал без горки, он приказал высыпать всё в колбу с чаем и тщательно перемешать.              Ранее красно-розовая жидкость на глазах переживала метаморфозы, как по щелчку изменила цвет: резко потемнела в серо-зелёную, почти чёрную.              — Вау, магия.              — Это химия, придурок. Антоциан в розелле реагирует на щелочную среду.              Его только что интеллектуально унизил гусь.              Справедливости ради стоило отметить, что Юнги учился на физмате, а Хосок в химбио. И да, у Хоби была вышка, а он стал ведьмой. Вернее, ведьмой он родился, просто работать пошёл не по профессии. Но и профильно обучаться зельеварению он всё равно не имел возможности, в их мире не существовало никаких школ магии Хогвартса, были только льготные места в госуниверситеты для волшебных существ, как меньшинств.              — Это небезопасно пить, — заключил Хосок, смотря на получившееся недоразумение. — Ты с лишком закинул мацис, не до конца отжал кокум после вымачивания в эссенции пачули, пепла с сухоцвета накрошил, хотя должен был лишь обдать дымом, корень растёр с комочками. Ты безнадёжен. А ещё мы его не заговорили. Ты и не смог бы, ты ж не ведьма, а я…              Пока над любой смесью не поколдовали, все смешанные ингредиенты по сути своей – странный невкусный суп. Вот почему зелья могли создавать только ведьмы.              Ко всему, котёл упал, его надо было вычищать, чтобы варить что-то новое, без правильной дезинфекции он был не пригоден. Затея изначально была обречена на провал, и они это знали.              От Хосока веяло упадком, распускавшем повсюду вокруг флюиды подавленности, невольно заражающие и Юнги, но он не мог позволить им двоим впасть в отчаянье, бездумно хватаясь за мешочки с травами, то поднимал их, то отбрасывал, в растерянности беря другие рандомные предметы, будто те чем-то помогут.              — Хоби, не всё потеряно, — окликнул, стараясь подбодрить гуся, который, уже смирившись, уходил прочь из подвала. — Мы можем…. Можем…              А что они могли?              С лица сползла напускная улыбка, и он затих. Шлепки шагов удаляющейся ведьмы становясь всё тише. Юнги, быстро проверив, выключена ли горелка и ничего ли не рванёт без присмотра, срываясь, пнул валяющийся мусор и, чертыхаясь, понёсся за Хосоком. Нельзя было оставлять его наедине с бушующей тревогой, он был ему нужен, они были нужны друг другу. Поддерживать. Быть вместе.              Хосок нашёлся в спальне. Забравшись на кровать, тот ворошил одеяло, топтал его лапками, клювом подбивал подушки и, схватив за уголок постельного, перетаскивал, будто устраивал подобие гнезда. В нём играли птичьи инстинкты или человеческая сторона хотела уюта?              Юнги понятия не имел, в какой позе спят реальные гуси, но этот смешно пытался улечься, свернуться калачиком по старой памяти, однако у него не получалось разобраться, как обращаться с новым телом.              Хоби надо было вернуть обратно свой облик, хотя бы ради рук. Не потому, что Юнги имел кинк на его длинные пальцы с чёрным маникюром, а потому, что они творили невероятные вещи. И он сейчас не про игры в постели, нет, и это тоже, простату те всегда ловко находили и легко доставали, однако они создавали и прекрасное волшебство. Не только зелья.              Хосок также делал домашнее мыло и бомбочки для ванны, плёл кастомные браслетики и ожерелья из бисера и разномастных бусин. Всем этим рукоделием и нужными для него материалами был завален весь дом, обдарены на всевозможные праздники, по поводу и без, все родные, друзья и знакомые.              Но без ворожбы и в этом не обходилось, украшения были не только милыми, но и своеобразными оберегами; бомбочки и мыло магически воздействовали ароматами и при соприкосновении с кожей, в зависимости от заложенных свойств, могли успокаивать, расслаблять, убаюкивать или, напротив, возбуждать.              Юнги зажёг заговорённые на умиротворение благовония и поставил курильницу на прикроватную тумбу. Так бы сделал Хосок, он любил такие вещи, хоть Юнги был к ним равнодушен, сейчас всё было не ради него. Белёсый дым лился тонкими струйками, наполняя воздух ненавязчивым запахом лаванды. Невесомый тюль объёмно раздувался, трепыхаясь и плавно взлетая от порывов ветра из приоткрытого окна, что запускало в комнату свежесть весны.              Гусь совсем приуныл, клюв повесил, грустно фыркал. Попытки полежать всё же увенчались успехом: задрав лапки кверху, он улёгся на спину в центре подушки, что по размеру приходилась ему полноценной лежанкой.              Избавившись от так и не снятых латексных перчаток и резиновых сапог, Юнги устроился рядом, близко настолько, что чувствовал бьющееся маленькое сердце птицы, и, поглаживая важно вздутую пуховую грудку, шептал, успокаивая:              — Мы всё исправим. Мы найдём решение.              Он врал, он понятия не имел, что им делать. Но старался уверить в этом хотя бы Хоби, придать воодушевления. Смотреть на него, такого трогательно-разбитого и беззащитного, приносило слишком много боли. Пальцы аккуратно зарывались в мягкие пёрышки, ощущая тепло крохотного тельца.              Сдерживая щиплющую влагу вырывающихся слёз, Юнги зажмурился, надеясь, что распахнёт веки, а перед ним экран и строчки кода, он повернётся, когда дверь кабинета неожиданно откроется, войдёт Хосок в своём привычном облике, с руками и ногами, без клюва и гусиных крыльев, Хоби своими человеческими глазами удивлённо взглянет и спросит:              — Почему ты разговариваешь с гусем? И вообще, откуда у нас в доме гусь...              И всё окажется лишь шизоидным наваждением, злой шуткой мозга, переутомлённого после долгой работы за компьютером.              Он моргнул раз, другой. Он был в тепле их кровати, на законной левой стороне ближе к двери, подушка пахла их смешавшимися запахами, рядом лежал его любимый мужчина, сопел, раздувая точечки дырочки по бокам клюва, и дёргал перепончатой лапкой. Оранжевой. Но не как апельсин, скорее ближе к морковному, одновременно яркий и приглушённый оттенок, отдающий чуть в желтизну. Такого цвета бывают насыщенные закаты, когда палящее солнце, уходя за горизонт, застилает напоследок небо своим предсмертным огнём.              Рассматривать и подмечать мелкие очаровательные детали во внешности Хосока – лучшее занятие. И пусть, что тот гусь. Боже, он всё равно всё ещё его так нестерпимо сильно любит.              Хоби был тих и загружен – в его голове крутилось слишком многое. Тяжело вздохнув, он вынес обречённо:              — Придётся ехать к Намджуну.       

      ****

             Добираться до Намджуна на другой конец города им предстояло на метро. Такси отказалось везти птицу без специальной переноски, а откуда ей было взяться, если такого питомца они завели неожиданно только сегодня? Сажать Хосока в коробку было бы варварством, а таксисту объяснить, что этот гусь не просто животное – сложно.              Парадоксально, что личным автомобилем они так и не обзавелись, хотя их дом находился в частном секторе на окраине Сеула, откуда передвигаться на общественном транспорте проблематично и времязатратно, а на волшебной метле Хосок не летал. На них вообще никто из ведьм не летал, это всё выдумки фантастов, ведь сами подумайте, как это ненадёжно и неудобно – балансировать на тонкой палке, одними руками удерживаясь на высоте от порывов холодного ветра, всё норовящих сдуть.              Впрочем, они редко когда выбирались из дома, предпочитая доставку или пешие прогулки до магазинов в их районе. Для остального всегда было такси, Хоби в привычном человеческом образе оно возило без проблем.              Первую половину дороги Хосок шёл сам, пешком, но для нежных перепончатых лапок асфальт был всё равно что наждачка, поэтому дальше он поехал на руках Юнги. Гусь, когда несёшь его дополнительным весом на длинной дистанции, оказался ощутимо тяжёленьким, и Юнги закусывал губы, воздерживаясь от шуток про то, что из такой жирненькой утки получилось бы прелестное жаркое.              Проездной у турникетов Юнги приложил только один, гусь поехал зайцем.              Прохожие смотрели кто с осуждением, кто с недоумением, кто с интересом. Неизменным оставался лишь факт того, что все неприкрыто пялились. Но Юнги их понимал и не смел осуждать – не каждый день в метро увидишь парня с гусем под мышкой. Однако становиться местным фриком в планы не входило, и, когда очередной проходимец попросил сфотографироваться, уже держа фронталку наготове, Юнги не выдержал, крайне тактично отказал, посылая отборным матом.              Кроме умиляющихся и восторженных детей, что дёргали родителей, тыкая маленькими пальчиками: «Мама, смотри птичка», – нашлись и недовольные.              Одна бабка, видимо, сочтя его сатанистом, а гуся объектом будущего жертвоприношения на алтарь дьяволу, перекрестилась и, гневно плюясь, прошипела в их адрес проклятье. Бедняга не знала, что Хосока и так считай прокляли, и Юнги как раз ехал с этим разбираться, так что и эту порчу от бабки снимут заодно.              Углядев незанятые места в конце вагона, Юнги усадил гуся на свои колени, придерживал за бочки, сложив ладошки лодочкой, огибая сложенные крылья. Тело ведьмы качалось по инерции от тряски метро, а вот его голова была недвижима, замерла, как приклеенная к одной точке пространства в воздухе, будто у него встроенный стабилизатор в черепной коробке. Удивительная у птиц физиология.              Хоби неуместно пошутил, что кошки всегда ложатся на больное место, а он хоть и не кошка, но лежит сейчас у Юнги на паху. Жирные намёки. Ничего он не больной, совсем недавно Генерал Мин младший стоял по стойке смирно, Хосок тому свидетель.              Фыркнув, Юнги с уязвлённым мужским достоинством показательно отсадил гуся на соседнее свободное место, тот лапки под себя поджал, устроился, как курочка-наседка, и стал дремать. Им осталось всего пару станций, но тревожить Хоби не хотелось, пусть отдохнёт, Юнги просто будет бдительно охранять его сон и его самого.              Дамочка рядом, углядев такую дивную картину с мирным покладистым гусем, не удержалась от комментария: «Какой у Вас он воспитанный», – вежливо улыбнулась, по всему считая это комплиментом. Юнги поджал губы, сдерживая смешок. Ага, он – заклинатель гусей, а этот ещё и говорящий. Если расколдовать ведьму не удастся, Юнги пойдёт с ним в цирк, будет лучшим дрессировщиком, одного правда конкретного гуся, зато какой способный: и писать умеет, и читать, и химию знает.              Стоп. Хоби гусь. Нет, это было давно очевидно. Но если тот не расколдуется и навсегда останется гусем… Будет жить гусиную жизнь. Вот только птицы явно живут меньше людей. Юнги скосил взгляд на Хосока, тот всё ещё дремал, надувшись и прижав голову к телу.              «Сколько живут гуси?» – печатал Юнги в строку поиска гугл, достав телефон и судорожно поглядывая на Хосока.              Продолжительность жизни – лет десять в неволе, в дикой природе до двадцати. Но Хоби не дикий, он вообще не животное. Естественно, он будет жить в их доме, с Юнги, с лучшими условиями содержания, это, как говорит статья, влияет, но всё равно в неволе. Он что, умрёт через десять лет? Им осталось совсем немного, а потом заказывать крохотный гробик габаритами, как для младенцев?              Мин Юнги опомниться не успел, как оказался на сайте ритуального агентства, листая каталог с детскими гробами, что выглядели до мурашек жутко.              — Какого чёрта ты делаешь? — прилетело гневное сбоку.              Как давно Хосок проснулся и наблюдал за всем происходящим на экране телефона? Он видел запросы?              — Просто если не получится расколдовать…              — Получится, — отрезал бескомпромиссно.              По вагону разнёсся электронный голос диктора из динамиков. Объявили их остановку.              Район был тихим, преимущественно жилой, он будто замер в медлительных настроениях, далёкий от городской суеты. Мелкие частные заведения: магазинчики, лавки, едальни с безвкусными вывесками на колхозный манер. Впрочем, в этот час буднего дня на улице было вполне оживлённо. Не толпа, но люди шли по своим делам, занятые своими заботами, даже не обращая внимание на странного парня, несущего гуся и вслух с ним дискуссировавшего.              Юнги всё не мог отделаться от навязчивого беспокойства, загугленная информация никак не выходила из головы. Хосок явно был недоволен даже допущением такого сценария, посему отчитывал, ругался.       Нет, но а если. Никогда не бывает стопроцентных гарантий, Мин Юнги, может, и паникёр, но готовился к худшему. Их небольшая перебранка, пройдя по узкой дорожке красноречия и препирательств, завела в непредвиденно опасное русло. Юнги всё говорил, что не хочет, чтобы Хоби умирал, что он, как ведьма, дожил бы до ста лет минимум, у волшебных существ гены долгожителей, в их паре Юнги со своим расшатанным человеческим здоровьем должен был уйти первым.              — Что, — остановил его Хосок ледяным тоном. — Что ты…              Он так удивлён планами быть вместе до конца жизни, пока смерть не разлучит их? Слащаво, быть может, но расставаться с Хосоком он не хотел. Однако, видимо, не это так зацепило Хоби, судя по злобной ауре, что вспыхнула вокруг, стоило Юнги повторить:              — Я ведь человек, я умру раньше тебя.              Юнги не знал, что ведьма уже полгода подмешивала ему в утренний кофе зелье долголетия по секретному рецепту, о существовании которого за пределы шабаша распространяться запрещалось во избежание использования в гнусных алчных целях. Бессмертным то не делало, но прибавляло с десяток лет молодости, как раз сокращая разницу средней продолжительности жизни человека и волшебного существа. Действенно, из побочек лишь боли в коленях – маленькая несущественная жертва. Пожалуй, ему всё же стоило обсудить всё с Юнги. Но ведь Хосок старался ради них, подписал кровью соглашение о неразглашении у главы ковена, усердно варил по унции каждую неделю, чтобы парень пил только свежее.              — Да как ты вообще можешь… Как язык у тебя повернулся…              Кому понравилось бы слышать подобное от своего партнёра, прямое заявление о смерти его любимого, что собирались бы оставить, разбить сердце, заставить обливаться слезами боли и тоски.              Хосок стал изворачиваться, щипаться, бухтеть, шлёпать крыльями Юнги по сиськам, удержать гуся было невозможно. Добившись наконец желаемого, он вырвался и убежал, переваливаясь из стороны в сторону, маневрировал меж ног редких прохожих и на оклики догоняющего Юнги не реагировал.              Зачем курица переходит дорогу? Потому что на другой стороне KFC. Зачем гусь как ужаленный бежал со всех лап по пешеходному на мигающий жёлтый? Явно не в тот ресторанчик жареной курочки. А нет, всё-таки туда. Нёсся, не имея, похоже, чувства самосохранения, прямо к вывеске «The Plugged Rooster», а Юнги, тяжело дыша и прилично отставая, за ним, предотвращать, видимо, каннибализм. Но загорелся красный, Юнги затормозил у края тротуара прямо перед пронёсшимся автомобилем, и, не имея возможности продолжать путь ещё шестьдесят секунд, нервно поторапливал светофор, наблюдая, как гусь заворачивает за угол к служебному выходу ресторана, где среди мусорных баков, в окружении бычков стояла пара пластмассовых стульчиков для перекура работников, на одном из которых сидел на перерыве в белом фартуке и сеточке на волосах повар с кухни, в коего с размаху гусь и влетел комично неповоротливо, ведь рождён он был не летать и не ползать, а ходить на длинных человеческих двоих.              Фальстартом за пять секунд до зелёного Юнги рванул к ним, слишком перепуганный картиной, как ошалевший от внезапности повар быстро сориентировался и, сквернословя не на привычном корейском, начал гусыню Юнги скручивать, обездвижив, схватил за горло и куда-то потащил.              Испугавшись, что и Хосока сейчас зажарят во фритюре с хрустящей панировкой в специях и подадут на стол со сладко-острым соусом, Юнги закричал что есть мочи:              — Это мой гусь! Я его ем!              В довольно пацифичной натуре Юнги никогда не наблюдалось задатков бойца за правосудие, агрессора, рвущегося в рукопашке отстаивать честь принцессы или даже готового дать сдачи. Исконно ленивый Мин Юнги предпочёл бы физической расправе лежать и изображать камень, пока его бьют. Однако сейчас, вопреки всему и неожиданно для самого себя, он, даже на секунду не задумавшись, полез на повара с кулаками.              Простому взгляду сложно было что-то разобрать в сумбурном комке тел, слившихся в завязавшейся драке, из которого лишь доносились странные звуки: воинственный Юнги всё грозно настаивал, что данный гусь его собственность, сам Хосок громко суматошно гоготал и хохлился, пока его перетягивали, как два детсадовца самый ценный совочек в песочнице, а бывалый мужичок повар не прекращал материться на непонятном языке.              Итогом битвы, на удивление, стала победа Юнги. Он, уступающий сопернику и навыками, и физически, сражаясь не просто за гуся, а за свою любимую ведьму, был слишком неистов.              Сорванная в возне с головы повара шапочка теперь уныло валялась в луже, его фартук изрядно помялся, шишка расцветала на затылке, куда с размаху зарядил ему Юнги. Сам Мин Юнги, которому тоже досталось, жмурился от боли в рёбрах – ему знатно прилетело чужим локтём поддых. Впрочем, виду он старался не подавать, а лишь храбрился, крепко держа подмышкой взъерошенного, потрёпанного гуся.              Пока маленькие пёрышки разлетевшегося пуха медленно оседали на землю, планируя в воздухе белыми пятнышками, Юнги, гордый, что всё же отбил своего гуся, эффектным «пф» сдул лезущую в глаза чёлку, перехватил птицу поудобнее и, пожелав всего нехорошего повару, не надеясь, что тот поймёт его злобный корейский, отчалил в закат.              Юнги шёл быстро. То ли разбушевавшийся адреналин в крови подгонял, то ли страх, что повар соберёт своих коллег и нагонит их, вооружившись поварёшками, скалками и столовыми ножами. Отошедший от первичного шока после неудачного похищения и эпичного спасения, Хосок в руках не переставал вырываться:              — Куда ты меня тащишь? — пытался он щипаться за соски, но лишь цеплял ткань толстовки.              — Доигрался. Сиди смирно. Или вернуть тебя аджосси повару?              Хоби притих, но всё ещё сидел надутый от обиды и подозрительно подрагивал. Не стоило быть столь резким с ним. Ведьма была в уязвлённом состоянии, сложно не чувствовать себя беспомощным, когда в тебе тридцать сантиметров роста и пять килограмм массы, и кто угодно, не считая муравьёв и букашек, сильнее в разы. Его могли крутить, как игрушку, а он, невластный над собственным телом, не способен даже оказать сопротивление.              Вечерело, небо заливалось закатной алостью, сумрак наступал, окружая теменью пространство. Юнги, решив, что Хоби замёрз, засунул его в тепло под толстовку, так что торчала лишь гусиная голова, высунутая в ворот, а сам Юнги был будто беременный, с увеличившимся пузом. Хосок под сердцем копошился, устраиваясь, забавно фыркал, но всё же успокоился, пригрелся и оттаял, о чём-то глубоко размышляя, его потянуло на разговоры:              — Если бы я в таком виде потерялся на ферме среди реальных гусей. Ты бы смог меня найти, как в «Унесённых призраками» Тихиро нашла родителей?              Что за типичный вопрос парочек, приторный, наивный, такой нелепый, из разряда «ты любил бы меня, будь я червяком?» Уже доказанный опытным путём факт – Юнги любил бы, даже когда Хосок гусь.              — Хоби, ты единственный гусь, который со мной разговаривает.              — А если бы я не мог говорить, — тихо говорил он, с тянущейся меланхолией, — нашёл бы?              Юнги задумался, молчал, лишь шумно дыша, пока поднимался в горку. Из-за холмистой местности пригорода им пришлось преодолеть с десяток лестниц. Хосок же счёл заминку по-своему, уже успел расстроиться, но Юнги твёрдо вынес:              — Да. Нашёл бы.              — Ой, не надо, — фыркнул Хоби, уверенный, что его пусто обнадёживают, — понятно, что ты бы не смог, не надо сейчас…              — Я серьёзно. Это было бы легко.              Юнги и не заметил, как вышел за пределы жилого района и был уже на каком-то пустыре, а на горизонте виднелся лесок заповедной зоны.              — И как бы ты понял, что я – это я?              Юнги остановился, перехватил его, взяв за бока, так что перепончатые лапки забавно дрыгались, будто пытаясь плыть по воздуху, и, поймав зрительный контакт, вымолвил:              — По глазам. У тебя единственного такие глаза, даже сейчас.              Глаза Хосока зачаровывали, в них всегда таились искорки хитрого волшебства. Когда он был счастлив – радужки сверкали озорными бликами, а пухлые мешочки нижнего века очерчивались при улыбке; когда серьёзен – зрачки заливались давящей мглой и разрез устрашающе сужался.              В облике гуся его глаза были обычными чёрными бусинками, как и у всех, но даже так в них читалось то потайное, привычное, отражающее всего Хоби.              Гусь смутился, совершенно не по-птичьи закраснел в смущении, и, не выдержав взгляда, стал выкручиваться из хватки. Спрыгнув на землю, он побежал по опушке, ускоряясь, вилял не только жопкой, но и всем телом, быстро перебирая лапками, а потом расправил крылья, оттолкнулся и… взлетел.              Расстилающаяся широко поляна, чуть заросшая травой, дикая, что даже маленьких дорожек не было протоптано, уходила в цветущий небосклон. Несильный ветер колыхал ковёр травинок, раздувал ткань толстовки на худой фигуре человека.              Хосок летел, парил в воздухе, не сразу набрав приличную высоту, махал крыльями слишком часто. А когда ушёл страх, что тот может упасть и разбиться, Юнги захватило восхищение.              — Ты умеешь летать? Хоби, ты летишь!              Лучше синица в руках, чем журавль в небе. У Юнги в руках был только гусь, и тот сейчас парил над облаками, но он почему-то радовался безмерно. И думал о ключицах, конкретных, самых любимых, что всегда напоминали ему крылья.              А ещё думал о том, как Хосок в их поездку в Японию в отпуск, сидел в самолёте и сначала немного паниковал из-за перелёта, а стоило лайнеру взлететь, как он припал к круглому окошку, уткнулся в него так близко, что оставлял на толстом стекле запотевшие кружочки от выдохов, смотрел на открывающийся вид и делился по секрету своими мечтами: «Как жаль, что окна не открываются, а хотелось бы высунуть руку, поймать порывы ветра и дотянуться, потрогать кучерявую вату облаков».              Сейчас хоть до высоты облаков он не долетал, но мог насладиться полётом сполна, прочувствовать.              — Нам туда, — гакнул гусь свысока и полетел, указывая направление. Юнги побежал за ним, сминая траву и оставляя за собой виляющую тропинку на ранее нетронутом полотне травы.              Перед воротами Намджуна Хоби начал планировать, приземляясь. Вовремя среагировав на странно кренящегося гуся, снижавшегося подбитой птицей, Юнги успел его поймать за секунду до жёсткого падения. Некоторых навыков ему, стоило признать, не хватало.              Обнимая Хосока, сердце которого билось отчего-то так сильно, он поудобнее устроил того в своих руках, подмечая, что, пожалуй, сегодняшний день был единственный, когда парень так много носил свою ведьму на руках, да и вообще был в состоянии поднять его вес своим худым телом.              Юнги пошёл с ним по внутреннему двору, красиво облагороженному, с аккуратными широкими дорожками, кормушками для зверей и удивительно благоухающим для этого времени года, наполненным зеленью садом: фигурно подстриженные кустарники, заборчик из кипарисов, клумбы полевых цветов.              Остальную часть территории закрывал растянувшийся огромный деревянный дом в современном кантри стиле, с пологой зелёной крышей из мха и вьющихся растений.       Зайдя на крыльцо, Юнги остановился, читая табличку на входе с часами работы и надпись «monster vet clinic» большим ровным шрифтом.              — Ветклиника? Нет, ветеринар, конечно, тоже врач, но как он нам поможет? Ты не животное, Хосок, — осёкся он. — Нет, сейчас, конечно, ты не в лучшей своей форме… Ай! — вскрикнул, когда гусь щипнул за запястье.              — Дебил, это не просто ветклиника.              Внутри был современный интерьер, типично больничный, с нотками домашности: просторно и уютно, но безлюдно.       Они пришли к закрытию, к концу рабочего дня. Дорога сюда со всеми приключениями заняла больше времени, чем ожидалось.              За высокой стойкой регистратуры, с вырезанном на торце логотипом, был паренёк в нежно-бирюзовом медицинском костюме, как у санитаров, судя по бейджику, китаец Су Минхао. Волосы у того были зелёного цвета, что удивительно ему шло, словно ворох листьев, рассыпанных на макушке. Сказочно красивый, он пах чем-то древесным, хотя Юнги списывал это если не на духи, то на освежитель воздуха. Когда Минхао заметил новых клиентов, поначалу показался растерянным, а после кинул дежурную приветственную фразу.              К нему Юнги и подошёл, но не успел и мысль сформулировать, как паренёк, оглядев гуся, вежливо улыбнулся:              — Извините, орнитологи у нас принимают по четвергам.              — Нет, мы не...              Запнулся Юнги, гипнотизируя один из постеров на стене: скалящийся пёс призывал хозяев следить за чистотой пасти питомцев и рекомендовал денто-стики в форме косточки. Белоснежные клыки животного выглядели больше пугающе, чем мило. Впрочем, он всегда был кошатником.              — Скажи, мы к Ким Намджуну, — подсказал Хосок слишком долго тупящему человеку. Тот тут же повторил:              — Нам надо к Ким Намджуну.              — Доктор Ким принимает только по записи, — Минхао полез в компьютер, быстро щёлкая мышкой, проверял расписание, — ближайшее окно на следующей неделе.              Парнишка был само очарование и крайне учтив. Но Юнги терялся, чувствуя себя ребёнком, оставленным с тележкой у кассы, когда очередь уже почти приблизилась, а мама ещё не вернулась с забытым из списка молоком. Хотелось упасть на пол и разреветься, умоляя: ему срочно надо, ситуация безвыходная. Хорошо, что Хосок оставался собран и подоспел вовремя, голосом здравости в голове:              — Скажи, это дружеский визит, мы старые знакомые с университета.              — Он говорит, что доктор Ким его знает, — озвучил за ним, болванчиком, — они учились вместе.              Минхао пялился выпученными глазами со смесью непонимания и удивления. Ах да, для всех Хоби гогочет, а он разговаривает с гусем, будто шизофреник с воображаемым другом. Осознав, как странно выглядел, Юнги поспешил оправдаться:              — Я не сумасшедший, просто он не гусь.              Стало только хуже, чёрт.              Минхао, стараясь сохранять натянутую улыбку, подозрительно дёрнулся. И вдруг, как гром среди ясного неба, из-под высокого рецепшионного стола вылез мужчина внушительных габаритов.              «Ну всё. Нас сейчас выгонят», – думал Юнги.       «Слава богу, Джун», – одновременно с этим воскликнул Хосок.              И вправду, Ким Намджун. Хоть в лицо Юнги его не знал, это подтверждал бейджик, прикреплённый к белому халату, плотно сидящему на накачанном теле. Под влиянием мощной ауры доктора, он согнулся в приветственном поклоне и выдавил скомканное «здравствуйте».              — Пройдёмте в кабинет, — прозвучало низким голосом. Кивнув напоследок своему коллеге, Доктор Ким приглашающе махнул рукой, показывая направление и призывая следовать за ним.              Дабы не отставать от широких размеренных шагов длинных ног Намджуна, Юнги пришлось ускорить свои, перейдя почти на бег. После столь эффектного появления доктора в нём играло любопытство, и он всё же беспардонно спросил:              — Что вы делали под столом?              — У меня обеденный перерыв, — спокойно ответил Намджун и утёр губы тыльной стороной ладони.              — В седьмом часу?              Придерживая дверь кабинета, Доктор ухмыльнулся, но был непреклонен:              — Ранний ужин.              Кабинет был хорошо освещён, обставлен столами, шкафчиками, разным медицинским оборудованием и походил на приёмную реальной больницы.              Юнги гадал, как начать, как помягче донести суть их проблемы, не прослыв душевнобольным.              — Вы же помните Чон Хосока? Красивый, каштановые волосы, ведьма?              Намджун, занятый стандартными ветеринарными действиями, с чпоком натянул тонкие нитриловые перчатки.              — Допустим.              Хоби, которого водрузили на высокий стол для осмотра, гордо сделал пару оборотов вокруг себя, красуясь, очаровательно распушил пёрышки. Яркие лампы смотровой всё равно что софиты на личном маленьком подиуме. Юнги, наблюдавший за развернувшейся картиной показательного кокетства, чуть завис, отмечая, что свою грацию ведьма не растеряла даже в облике птицы.              — Понимаете, этот гусь…              Любая цепочка развития диалога рисовалась крайне абсурдной.       Юнги не мог собраться с мыслями и душил в себе неожиданные молнии ревности, кои вызывал Доктор Ким, мягко щупавший гуся, проводя внешнее обследование.              — Во-первых, это самка. Нет шишечки над клювом, — продемонстрировал Намджун, легко повернув голову птицы.              Юнги прыснул, растеряв былое напряжение, не смог удержаться от шутки:              — Хосок, ты что, гусыня, ты и яичко можешь снести?              От Хоби он тут же получил укоризненное шипение, а вот доктор Ким красноречиво вскинул одну бровь, внимательно смотря на пациента.              Мин Юнги наступал на те же грабли: ничего толком не объяснил, только выдавал противоречивые реакции.              — Это… Как бы сформулировать… В общем, это Чон Хосок, он сейчас гусь, но мы надеялись, вы как раз с этим поможете… Просто…              Слова совсем не клеились, и Намджун поспешил прервать его ломаные потуги:              — Я знаю. Как-никак у меня есть третий глаз. Я многое вижу в этом мире, что людям не подвластно.              Оу, это хоть и облегчало задачу, но ясности не привносило. Юнги уставился на лоб доктора, силясь рассмотреть меж продольных мимических морщин лишнее веко. Впрочем, о том, что выражение было фигуральным, он додумался не сразу и уточнил:              — А вы...?              — Он фавн, — внёс свою лепту гусь.              Фавн. Покровитель фауны и флоры. Дух природы, лесов, полей и животных. Отец живого. Логично, что он выбрал ветеринарию – ближе к братьям меньшим.              — Вы фавн, — воскликнул Юнги и залепетал в неверии: — Ты лично знаешь фавна. Ты учился с фавном!              Насколько он помнил из мифологии, фавны внешне похожи на сатиров. Согласно приданиям, они выглядели как люди, но имели хвост, нижняя половина тела была покрыта грубой шерстью, ноги оканчивались козлиными копытами, а на голове росли оленьи рога и удлинённые звериные уши. Присматриваясь к Намджуну, Юнги не находил в укладке и намёка на рожки, да и строгие брюки, облегающие накаченные бёдра, вряд ли бы скрыли копыта, а уж белые кроксы точно не оставляли сомнений, что у доктора имелись именно ступни. Впрочем, он мог скрывать свой истинный облик, но спрашивать напрямую «а где же ваши рога и копыта?» показалось нетактичным.              Намджун посмеивался с удивлённого восхищения человека:              — А Хао – дриада.              Это объясняло внешний вид парня, и его худое, словно веточка, телосложение, и причёску.              Дриады, лесные нимфы, дети деревьев. Привязанные каждая к одному конкретному дереву, они питали от него силы. Менялись из сезона в сезон подобно ему: осенью волосы, словно листья, желтели, зимой белели и иссушались. И сами могли питаться лишь водой и солнцем, как их предки – фотосинтезом.              Огорчало лишь то, что узнать, какими духами Минхао пользуется и купить такие же падкой на натуральную косметику ведьме не удастся. Ведь тот стойкий аромат дерева гинкго был его естественным запахом.              — Вау, не клиника, а клуб юных натуралистов.                            Волшебные существа всё же странные. Намджун предупредил, что ему необходимо настроиться и создать благоприятные условия, чтобы суметь воспользоваться таким объёмом силы. Быстро сообщив что-то по внутренней связи Минхао на посту регистратуры, он включил музыку на колонках, долго копался в плейлисте, подбирая трек. Остановившись на «God of Light Music», он, легко подпевая словам странной трот песни, достал из закромов шкафчиков плед и накрыл им гуся.              — Зачем?       — Когда я его расколдую, он будет голым.       — Логично.              Доктор Ким взял с подоконника горшок с бонсаем, объяснив, что будет питать от него энергию. Погладив растение по листочкам, так ласково, словно родного сына по макушке, он шепнул ему что-то в зелёную крону, и, ловя контакт с маленьким деревцем одной рукой, вторую положил на гуся.              Намджун закрыл глаза, нахмурился, а когда играющая на фоне музыка пошла к кульминации на припеве, бонсай вспыхнул золотым ореолом, словно изнутри того разрывали тонкие лучики солнца, золотом сияла и вторая ладонь фавна, как и засветился копошащийся бугорок под пледом, яркостью своей прорываясь сквозь ткань. Бугорок начал стремительно расти, переживая метаморфозу форм, всё увеличивался, пока не взорвался резкой ослепительной вспышкой.              Трек закончился, угасло золото, Намджун отошёл назад, потирая виски, а Юнги рванул к фигуре под покрывалом.              Припал к нему, стал спешно ощупывать, узнавая привычные очертания тела. Вот родная голова, вот острые плечи. Хосок вернулся. Его Хоби.              Юнги полез обниматься, не обращая внимания на руки, что махали, пытаясь выбраться из-под ткани, прижал к себе, сдавил крепко. И дышал, стараясь загнать обратно рвущиеся слёзы.              Высвободив наконец лицо ведьмы, Юнги осыпал его поцелуями, будто проверяя, всё ли на месте, всё ли как он помнил. Спешно чмокал веки, виски, скулы, кончик носа, дошёл и до губ. Ему ответили, целовали в ответ, мягко, нежно, но при этом несдержанно, восполняя разлуку, утешая стресс. Всё закончилось, всё хорошо.              Они увлеклись, голодные до друг друга, с полностью нагим Хосоком. Неизвестно, во что бы всё вылилось, не прерви их тактичное покашливание со стороны.              Очнувшись, вспомнив о присутствии посторонних в комнате, Юнги развернулся, посмотрел на Намджуна. Тот понимающе взгляд отвёл и показательно ворковал с бонсаем, но явно краснел в неловкости из-за сцены, невольным свидетелем которой стал. Фавн им помог, силы свои потратил, а о нём тут же забыли. Некрасиво вышло.              Юнги, придерживая ладонями щёки Хоби, наклонился к нему совсем близко, прислоняясь лбом ко лбу, вздохнул, опаляя дыханием, и оставил короткий лёгкий чмок напоследок. Отпускать ведьму не хотелось, но пришлось.                            Завёрнутый в плед плотным коконом, так что торчала только мордашка и пара взъерошенных прядок чёлки, Хосок походил на буррито.              Намджун галантно подал ему бутылку воды, предварительно открутив крышку.              — Спасибо, — не то за воду, не то за расколдовывание.              Доктор Ким лишь покачал головой, мол, не стоит благодарностей, но всё же спросил:              — Как же так случилось?              — Долгая история, достойная рассказа вечером с чем-нибудь покрепче.              Юнги не знал, в каких они были отношениях раньше, но от них веяло дружеским комфортом старых приятелей. Он даже не хотел влезать в диалог, чувствуя себя неким инородным членом в локальной тусовке, да и глодал стыд, едко, заговорщически припоминая, что это всё его вина, и не пришлось бы ни к кому ехать за помощью, не поругайся он, не опрокинь он котёл, не будь он таким вредным говнюком, и вообще, ведьма его не заслуживает, только страдает из-за него, а вот такой импозантный сильный мужчина, как Доктор Ким, подошёл бы ему куда лучше. Порыв мимолётной саморазрушающей рефлексии.              — Надо обязательно собраться выпить как-нибудь, — закончил Намджун тему, решив не выпытывать больше и не мучить Хосока, ведь понимал, как тот вымотался и устал.              Потрёпанный Хоби, не изменяя себе, всё улыбался приветливо, но на лице у него будто отпечатывалась пройденная Афганская война.              — Да, спишемся. Приезжай к нам в гости, похвастаюсь, наконец, как мы обустроили дом.              Ах да, если они не общались с института, показ дома и впрямь был бы событием и хорошим поводом.              Шабаш имел традиции. У них был общий коттедж, где обитали глава, ковен, старейшины и проходили собрания. У каждой ведьмы имелось и своё место: как правило, выбирали за городом – ближе к природе и удобно устанавливались трубы вытяжки. Когда рождалась новая ведьма, она воспитывалась с матерью или опекуншей, если осиротела по каким-либо причинам, а на совершеннолетие ей дарили собственный дом, на покупку которого скидывался весь шабаш. Хосок так в прошлом году половину их накоплений отдал в общий котёл на домик для подростающей двоюродной племянницы.              Хоби, как и все, получил полноценную личную жилплощадь в восемнадцать. Но пока учился в университете, проживал в общаге, так что переехал в свой дом только к двадцати одному, ремонт в нём затянулся, и, когда Хоби было двадцать два и они начали встречаться, Юнги застал как раз период обустройства. Они очень спонтанно и быстро решили жить вместе, так что Юнги разорвал договор на аренду однушки в центре Сеула, всё равно работал удалённо, и стал выбирать дизайн для своего кабинета и помогать с ремонтом.       И вот уже два с половиной года этот дом являлся их гнёздышком.              Раздумья прервал стук в дверь:              — Эм, простите, — заглянул Минхао, всовываясь в приоткрытую щёлку сначала одной зелёной головой, а после всё же выпрямившись, осторожно вошёл, держа в руках нечто тканевое, сложенное ровной стопкой, — из одежды нашлось только это.       

****

             Хосок, облачённый в медицинскую форму, в вагоне метро смотрелся нелепым пятном и привлекал внимание редких пассажиров. Пастельно-голубой костюм не по размеру облегал более нужного в самых интересных местах, почти неприлично натягивался в паховой зоне, стоило сесть, разведя колени, в результате вынуждая сложить ногу на ногу. День, слишком насыщенный на события, вымотал и оставил без сил. Все места рядом пустовали – никто не рисковал соседствовать с двумя странными парнями: один сгорбленный в напряжённой позе, другой, устало раскинувшись, ехал полусидя. Они будто вышли из завершающей сцены фильма: под рвущий сердце саундтрек боевая пара после спасения мира направляется прямо в титры, счастливый финал, но послевкусие своеобразное.              За окошками покачивающегося на скорости вагона мелькал пейзаж города, погружённого в синеву ночи с горящими рыжим брызгами огней. Мерно стучали рельсы метро. А между ними витала недосказанность: незаконченная ссора, что забылась в веренице безумия, сейчас встала поперёк глухой стеной. Так и ехали домой, выдохшиеся и обиженные.              — Прости меня за те слова о Чимине, — всё же начал Юнги. Слова не шли, ломались на этапе формулировки, но казалось необходимым всё проговорить, вина паршивым осадком скреблась на душе, флешбэками отправляя в начало. — Передай ему спасибо, что помог сегодня.              Хосок хмурился, не отвечал. Диктор голосом из динамиков успел оповестить о паре проеханных станций, прежде чем тот тяжко вздохнул.              — Ты говоришь так о нём, потому что совсем его не знаешь. Он настроен с подозрением к тебе из-за того, что ты человек, но он ко всем людям так относится. И ты не смей его осуждать. На то есть свои причины. Он же пикси, и выглядит таким маленьким и сахарным. Слишком много мудаков велось на его внешность и плевали на его мнение. Его заставляли несколько раз делать… всякое. Но он не беззащитный. Так что, ну… отомстил и не сломался, но осадок остался. И всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Никогда не знаешь, что на уме у других. Поэтому он так меня защищает. И если бы ты показал ему себя настоящего, такого, каким тебя знаю я, то претензий бы у него к тебе не осталось, и, уверен, вы бы подружились. Просто перестаньте скалиться друг на друга. Попробуй хоть раз запихнуть свой характер в жопу и сделать первый шаг.              Под аккомпанемент рокота несущегося вагона они сидели в грузном молчании. Обдумывали каждый о своём, окружённые клубящимся облаком тяжёлых мыслей. Поезд метро, стремглав разрезая ночь, уносил их всё дальше.       

****

             Они встретились впервые в баре, в котором Хосок выпивал на извечных посиделках с пикси, а Юнги забрёл на встречу со знакомым, на которую и не хотел идти, но отказывать было бы грубо. «Знакомый», важность личности которого в истории Мин Юнги настолько незначительна, что и имени его он не помнил, греховно долго пребывал в туалете – отлучился отлить и пропал на полчаса. Юнги не расстроился, что обременительная компания сменилась привычным одиночеством и бокалом любимого виски, но всё равно сидел угрюмый, насильно вытянутый из пузыря интроверта, угнетённый шумом общества, паршивой музыкой и духотой камерного помещения.              На пустующий рядом с ним высокий стул у барной стойки нагло завалился Хосок, обдавая своим безумием и шлейфом насыщенных растительно-древесных духов, смешавшихся с запахом алкоголя. Он производил впечатление травника-хиппи, вольнодумца, обвешанного фенечками, что не гнушался марихуаной. Он не то пьяно флиртовал с барменом, не то выдавал себя за экстрасенса и нёс бред, стараясь выторговать бесплатный коктейль.              Юнги это не нравилось, казалось вульгарным и отталкивающим: его флюиды, его активно охватывающие незнакомцев вездесущие социальные щупальца, его завлекающая магическая чушь, так уверенно вылетающая из дутых губ. Юнги подобное не выносил, а тут притворялись так очевидно. Он хотел Хоби задеть, прогнать, кинул, резко прерывая:              — Здесь занято.              Хотя покинувший его знакомый вряд ли собирался возвращаться.              Хосок тут же переключил внимание на него, заполонил харизмой, обвил своими манящими щупальцами. Навеселе схватил Юнги за запястье, так гипнотически развернул к себе, предложил погадать на ладони, не давая шанса ответить отказом. Обхватил его пальцы, трогал линию жизни, говорил что-то о судьбе и характере. Юнги счёл происходящее «кринжем», но у ведьмы были такие нежные руки, что мяли волшебно, чуть массировали, поглаживали, щекоча и пуская мурашки. Юнги был обескуражен, сражён, поплыл, чувствовал себя влюблённым и опьянённым.              Хоби его приворожил, не иначе.              Вспыхнула искра, он уже и не помнил, как они оказались в мужском туалете, цеплялись друг за друга, расстёгивая ширинки. Вышедший на шум из кабинки тот самый знакомый Юнги их отрезвил, и они поехали уединяться в более комфортное место. Одна дикая волшебная ночь, и всё закрутилось…       

****

      Их дом встречал привычным интерьером и оставленным бардаком. Отчего-то стоило зажечь свет в прихожей, одолевало гложущее чувство, будто не был здесь десятилетиями, и, наконец, блудный сын вернулся.              — Забавно, — нервно усмехнулся Хосок, небрежно скидывая одолженные в ветклинике шлёпки, — оказывается, если в зелье для гладкости кожи не добавить кардамон – получится зелье, превращающее в гуся. Буду знать.              И впрямь иронично: всего один ингредиент, и вот ваша кожа уже не гладкая, а вся гусиная.              Сняв с себя кеды с прилипшей к подошве грязью, Юнги поставил их в обувную тумбу, зачем-то и сланцы ведьмы подобрал, равняя на полке в ряд.              Хоби уже заворачивал на второй этаж, по пути стягивая слитым движением санитарную рубашку, маяча голой спиной с грациозной линией позвоночника, скрывался в коридоре, бросив, что ему нужно смыть с себя всю грязь и навязчивое ощущение гуся.              Крутясь на подкорке, мучило осознание количества на самом деле свалившихся проблем: ведьме предстояло возместить неустойку заказчику за посранный дедлайн, сварить новое зелье, что тоже предвещало затраты на новые материалы. Придётся всё-таки вызывать гоблинов, но в этот раз не просто забрать чан и испорченное зелье, а ещё и обезвреживать весь подвал от разлитой повсюду жижи. Но об этом они подумают завтра, а сейчас Юнги поплёлся следом в душ.              Зачем? Он не знал, просто не хотелось оставлять Хоби одного, или самому не хотелось оставаться в одиночестве. Теперь сидел на овальном бортике каменной ванны, гипнотизировал фигуру ведьмы за запотевшим стеклом, сторожил и ждал с усердием Хатико.              — Намджун под столом явно не провода принтера подключал, — кинул Юнги задумчиво, перебивая плескание воды в душевой кабине.              — К чему ты это?              — Они явно трахаются, — проснулась в нём сплетница.              Перемывать другим косточки всегда удивительно приятно раззадоривало, а главное – отвлекало от реальных проблем.              Некстати в голову влезла мысль, что раз дриады буквально древесные девы, то справедливым ли будет назвать их бревном в постели? Воображение сверху подкинуло образ получеловека-полукозла, вбивающегося в дупло пенька, как красочная иллюстрация соития фавна и дриады.              — Было бы странно, если бы не. Они в браке и совладельцы клиники.              Оу, это многое объясняло. Впрочем, пожалуй, это было очевидно.              В воздухе закрытой комнаты поднималась температура и влажность, из душа валил пар, по внутренней стороне стекла стекали капли, прокладывая кривые дорожки, смывали белёсый конденсат, оставляя чистые прозрачные полосы. Силуэт голой ведьмы хоть и виделся мутным, но угадывался неизменно. Откровенность острых плеч, узкий таз, плавный изгиб бедра, тонкие руки.              Не желая мучить и распалять себя столь интимной картиной, Юнги перевёл взгляд, осматривая и так выученное наизусть окружение, цеплялся за серую плитку, единым полотном расползающуюся по полу и стенам, убеждал себя, что интерьер в стиле современной готики интереснее нагого парня.              Вот на подвесной бамбуковой тумбе круглая чаша раковины с высоким изогнутым чёрным краном, рядом беспорядок баллончиков уходовых, гигиенических средств и пара щёток в стаканчике, попугайчиками неразлучниками.       Вот на крючках два хозяйских халата и махровые полотенца, которые скоро впитают всю влагу с тела ведьмы.              — Гиии, — звал Хосок к себе, манил пальцем с чёрным маникюром.              Мыться вместе не что-то новое для них, скорее напротив. Но Юнги считал, что, как провинившийся, он сегодня останется за бортом, никакого совместного душа, и спать ему предстоит на диване, словно нашкодившему псу, которого выгнали в наказание.              Но раз позвали, Юнги разделся, нерасторопно сложил одежду, отчего-то медля, зашёл к нему в кабинку, лишь немного отодвигая дверцу, дабы не допустить образования луж. Его тут же обдало скоплённым жаром и брызгами.              — Надо будет Джуну подарить что-нибудь в благодарность, — говорил Хосок, поворачивая прикреплённую к держателю на стене лейку так, чтобы вода лилась на них обоих.              — В их глушь ходит доставка? — чувствуя, как начинает краснеть от горячей воды, Юнги отрегулировал кран, делая похолоднее. — Можно подарочный набор свинины отправить. Пожарят самгепсаль.              Не все традиции Кореи Юнги приходились по душе, но культ еды он любил. Особенно моду дарить местную свинину или говядину – дорого, но довольно универсально.              — Ты дурак? — Хоби звонко шлёпнул его по плечу мыльной ладошкой. — Они буквально фавн и дриада. Какое мясо? Они вегетарианцы.              Душ хоть и был широким двухместным, стояли они всё равно почти вплотную, случайно сталкиваясь то коленями, то локтями. Было душно, мокрая кожа ведьмы маняще блестела, струйки воды скатывались, огибая шею, собирались в ямках ключиц.              Хосок взял травяной шампунь (он всегда питал слабость к натуральным средствам), растёр в руках и стал намыливать волосы Юнги, легко массажировал кожу головы пальцами, проводил ногтями, почёсывая, приятными движениями доводил до исступления и заставлял Юнги чуть ли не мурчать котом, прикрыв глаза. Закончив, Хоби игриво коснулся его носа, оставляя на кончике облачко белой пены, приказал смывать и продолжил:              — Я думаю, теперь и сам никогда не смогу есть утку. И птицу в целом.              У Юнги вода затекала в уши.              — Даже индейку? Никакого дня благодарения?              — Её мёртвая тушка мало чем отличается от гусиной, когда они ощипаны и без головы, — Хосок вручил ему мочалку и развернулся спиной в без слов понятной просьбе. — А я знаешь, как-то проникся. Это теперь будет считаться каннибализмом?              Юнги тёр спинку ведьме, усерднее проходясь по подставленной лопатке, а взглядом залипал на два сверкающих яблочка половинок его ягодиц.              — А курочку?              — Даже её.              — Ты же так любишь крылышки в панировке… Этот аромат… Хрустящая корочка…              — Ты… — повернулся Хосок и забрал мочалку. — Фу, ужасно.              — У тебя слюнки потекли.              Цепляя ведьму за подбородок, Юнги провёл большим пальцем по уголку его губ, усмехнувшись с насупленного вида Хоби, тут же оставил короткий поцелуй.       Схватив с полочки позади мыло, Юнги присел перед ним, хлопнул по икре, призывая поднять одну ногу. На него посмотрели сверху вниз, словно король на услужника, как само собой разумеющиеся, вытянув по-балетному мысок, подали ногу, поставили на человека, будто на пуфик-подставку. Юнги, обхватив тонкую ступню, стал намыливать, обводя щиколотку, горошины пальцев, совсем легко ямку подъёма стопы, иначе Хосоку становилось щекотно и он начинал дёргаться.              — Ладно. Курочку можно. Она слишком вкусная, — рассуждал Хоби, продолжая самостоятельно водить по себе мочалкой. — Только, может, не сразу? Давай выждем месяцок, меня должно отпустить.              Они плескались ещё с полчаса, сначала мыли друг друга во всех местах, потом откровенно лапали и лениво целовались под тёплыми потоками воды. Закончив, надели халаты, почистили зубы, деля на двоих одно зеркало.              Юнги стоял и сушил феном волосы Хосоку, чтобы не ложиться с влажными. Фен шумел, не оставляя возможности для разговоров. Пока перебирал пряди пальцами, ворошил, зачёсывая в разные стороны, чтобы получше просушить у корней, Юнги задумался, прокручивая начало дня, их ссору. Они так и не помирились, не обговорили всё.              По пути в спальню Юнги всё же набрался смелости начать, извинился ещё раз.              Да, он вспылил, он виноват, но и Хосок тоже неправ. Додумался обсуждать такое с пикси. По-детски хотелось, чтобы Хоби ни с кем ничего никогда, всем делился только с ним, был только его. Такая наивная неоправданная жадность, рождённая из страха и непонимания. Хосок чувствовал, что что-то гнетёт его человека, что тот всё не может сказать прямо. Ведьме пришлось тащить клещами, по слову докапываться до сути, догадываться по редким реакциям. Проницательности Хоби было не занимать, и он всё же понял. Юнги обидно, некомфортно, непривычно, что кто-то, кроме ведьмы, знает о нём чуть больше, чем ничего, его тревожит возможность сплетен о нём, ему вообще тяжело обнажать свою душу и реальные мысли, и всё это росло в нём давно, было уже закостенелой частью его характера.              — Я не привык открываться и делиться.              Они оставили включёнными две лампы над кроватью. Как от ночников, от них исходил приглушённый тёплый свет, создающий интимную обстановку полумрака. Юнги уже улёгся, даже одеяло не расправив, плюхнулся трупиком, сливаясь с мягкостью матраса, норовя в нём раствориться. Хоби взбивал свою подушку, похлопывал по пухлым сторонам, и та на глазах становилась объёмнее. Глубокая тень вслед его движениям играла вытянутым силуэтом на простынях, заходя на стену.              — Возможно, у тебя нет нужных людей, — тихо начал Хосок, а потом его осенило, загоревшись, он откинул подушку, его понесло энергично, с искренним рвением. — Давай познакомлю тебя с моими, вольёшься в тусовку, они прекрасные ребята. Только давай без предрассудков про волшебных существ. Будем вместе с ними всё обсуждать. Выговориться порой очень помогает, просто поныть о наболевшем, — захлёстнутый своей идеей, он в пылу прыгнул на Юнги, уселся сверху, с энтузиазмом размахивая руками.              — Нет, Хосок, тормози, — перехватил его запястья, остужая задор. — Я не хочу. Мне будет некомфортно, я себя знаю. Не надо стараться меня никуда впихнуть, мне хватает тебя.              — Ладно, мой одинокий волк. Ауффф~ — шутя завыл Хоби.              — Прекрати.              Почувствовав чужие настроения, Хосок сощурился, вздохнув, лёг на Юнги, устроился бутербродиком животом к животу.              — Чего тогда ты хочешь? Чтоб я разорвал со всеми связи и сидел только с тобой, принцессой в башне?              — Нет, просто. Давай личное оставим только для нас. Не рассказывай им всё поголовно. Им не обязательно знать все наши секреты.              Ведьма, игриво ухмыльнувшись, стал сползать по телу Юнги ниже.              — Но что-то можно?              — Да.              — Например, какой у меня классный парень и как я его люблю.              Развязав и без того слабый узел ленты пояса, Хосок распахнул полы халата, припадая губами к открывшемуся пупку. У Юнги голос дрогнул.              — Да.              Хоби спускался к тазовым косточкам, тянул змеем-искусителем, щекоча кожу жарким дыханием.              — Что у него самый вкусный пульгоги, но им никогда не доведётся его попробовать, ибо готовит он только для меня.              Он добрался до паха и, поскольку после душа они не утруждали себя надеванием белья, беспрепятственно поцеловал в основание пока ещё вялого члена, выбивая из Юнги стон.              — Да.              — А что тогда считать личным?              Хосок длинными пальцами с чёрными коготками обхватил мягкий член, что от тепла руки начал набухать, наполняясь приливавшей кровью.              — Откровения, которыми я делюсь с тобой.              — Их я и так никому не рассказываю. Оставляю только себе как самое сладкое, — он поглаживал большим пальцем местечко под головкой, растирал кругами, чуть надавливая. — Что-то ещё?              — Ну, секс…              — Оу, и как мне не похвастаться, что у моего парня такой большой член? — говорил Хосок, неторопливо надрачивая.              А Юнги хоть и разомлел от незамысловатых ласк, уловив смысл его слов, как очнулся, ударенный по темечку кувалдой, вскрикнул:              — Ужасно!              Подумав ещё с секунду, он приподнялся на локтях, скосясь вниз к лицу ведьмы у его паха.              — Нет, стой, подожди, ты что, с кем-то реально это обсуждал?              Ладонь на члене замерла, прекращая плавные поступательные движения.              — Эээээ…              — Хосок!              Немыслимо. Просто немыслимо. Вот почему они поругались. И Хоби снова ошарашивает его во время прелюдии. У него ж так упадёт.              — Я рассказал Чимину. Приводил ему это как аргумент о твоих плюсах как партнёра. И про то, как хорошо ты траха…              — Кошмар! Чимин. Пак Чимин. Знает, какой у меня член.              Юнги стал от ведьмы отползать, но в его член вцепились, сжав тисками, не дали рыпаться.              — Боги, я же фотки ему не показывал.              — Ты бы не посмел, — лишившись пути отступления, он, откинувшись на подушку, схватился за голову, зажмурился, оттягивая свои волосы. — Хотя ты-то мог, с тебя станется.              — Тише, — стал Хосок его успокаивать, шепча в головку. — Ладно, всё.              Он принялся её целовать и лизать, а взвинченный Мин Юнги всё тараторил, будто не его там ублажают:              — Нет, серьёзно, никаких посторонних в нашей постели, — пригрозил он выставленным указательным пальцем и помахал им, направляя то на себя, то на насаживающуюся на член макушку ведьмы. — Это только между мной и тобой. Никто больше ничего об этом знать не должен. Ни Чимин, ни другие, ни гоблины из доставки, ни соседская кошка, — перечисляя, загибал он пальцы, но взорвался на последнем пункте, раскидывая руки в стороны на матрас. — Ни, упаси боже, твоя мама с бабушками.              Юнги бы продолжил и дальше негодовать, не заглоти Хосок поглубже, одновременно с этим сильно надавливая между ягодиц, напрочь затыкая человека и заставляя того в мгновение обо всех пересудах позабыть.              Хоби сосал влажно, дразнил языком головку, заставляя раствориться в ощущениях. Юнги даже не заметил, когда ведьма умудрилась, не отрываясь от члена, добыть откуда-то бутылку смазки с презервативами. Магия, не иначе.              Почувствовав чуть холодную вязкость у сфинктера, Юнги рефлекторно поджал булки, но его тут же успокаивающе приняли поглаживать кончиками наманикюренных пальцев, согревая и размазывая блестящую смазку по ложбинке, на шовчик мошонки. Хосок ввёл один на две фаланги, одновременно заглатывая до горла, выбивая из Юнги протяжный стон, что оборвался на середине, лишь оставив искажённое в наслаждении лицо и глупо приоткрытые губы.              Волшебно нежные пальцы заходили внутрь один за одним, издевательски медленно, мягко и плавно, натирая кожу до лёгкой дымки румянца, кружили по простате по часовой стрелке, как когда-то мешали зелье. Мучали удовольствием, которого слишком скоро стало нестерпимо мало. Слюна и преякулят смешались и собрались лужицей на лобке, пачкали точёный ведьминский подбородок. Горячий рот хлюпал, добивая заглушённым мычанием. Юнги дёргался, не имея сил совладать с собственным телом, колени невольно дрожали, поджимались пальцы ног, бёдра неконтролируемо вскидывались, загоняя член ещё глубже в жаркую глотку. Он толкался резко и несдержанно, сбивая аккуратный темп причмокивающих пухлых губ, пока его нежно трахали, без амплитуды, не вынимая изящные пальцы дальше, чем на половину нижней фаланги, почти всегда оставаясь внутри по костяшки.              Хосок подготавливал человека для себя. Мин Юнги так провинился, что сегодня будет снизу.              Ведьма потянула за пояс халата и откинула полы в сторону, словно распаковывая подарок. Разнеженный Юнги лежал безвольной куклой, безропотно позволяя любые манипуляции, и гипнотизировал потолок. По его нагому телу, что ощущалось чуть онемевшим от недавних ласк и сильного возбуждения, запорхали лёгкие невесомые бабочки поцелуев во всех возможных местах. Попадая на плечи, живот, рёбра, тазовые косточки, они расцветали влажностью, оставленной от дутых губ, неустанно исследовавших каждый миллиметр тонкой кожи, они каждым касанием будто посылали разряды тока, заставляя коротко дрожать и вызывая щекочущие мурашки.              И было в его действиях столько томного трепета, любовной нежности, что сочилась из Хоби буквально всегда, каждую секунду, а во время секса будто усиливалось стократно. И Юнги вдруг стало стыдно за свою звериную несдержанность утром, за грубость, за холодную вредность, за то, что, кажется, даже в сложный момент для ведьмы, обращённой в гуся, не смог поддержать его в полной мере, как тот того заслуживал.              Пока внутренний запас заботы и любви Хосока представлял собой большую банку с открытой крышкой, из которой можно было легко черпать половником, Мин Юнги свои хранил в бутылке с дозатором, и как бы активно не давили на носик, выдавалось всё равно порционно, каплями за раз. Это не значило, что любви в Юнги меньше, нет, просто выходила она труднее, и Хоби порой уставал от того, что с каким бы усердием он не жал, выдавливались всё равно крохи.              Они перевернулись. На лежащую на спине ведьму, утопающую в разворошённом гнезде ватных подушек, Юнги уселся сверху, седлая крепкие бёдра, склонился к его грудной клетке, туда, где за рёбрами билось родное сердце, и уткнулся в любимые ключицы, носом точно в выемки, вдыхая душистый травянистый запах мыла и сладкого пота. По-хозяйски огладив костлявые бледные ягодицы, Хосок одним мягким движением вошёл, членом растягивая податливые стенки, и замер, ожидая, пока человек привыкнет. Но плечи Юнги мелко задрожали, спина скованно изогнулась, и лицо его было спрятано: непонятно, кончает тот или плачет, но что-то было не так. Хоби забеспокоился, старался поднять его голову, заглянуть в глаза, но ему не давались.              — Эй, ты чего?              — Я тебя так люблю, — всхлипывая, шептал Юнги.              Он так испугался сегодня, его на самом деле очень жрала вина, но так рад, что всё обошлось, что Хоби с ним. Останься Хосок гусём навсегда, он бы всё равно его любил безмерно, но он так рад, что всё по-старому. Мин Юнги, кажется, начал ценить то, что имел.              Не дав продолжить задушено бубнить откровения и душить плач в ключицы, его потянули наверх и стали успокаивать чмоками в мокрые от солёных слёз веки, в слипшиеся острыми пиками влажные ресницы, в кончик шмыгающего носа. Найдя подрагивающие губы, его увлекли глубоким поцелуем, забирали всю боль, давали обещания, говорили «люблю», не говоря ничего, лишь чмокающие звуки, разносящиеся эхом по их спальне. Тесно прижатые телами, крепко обвитые сплетением рук, они почти не двигались, а просто возились, шурша простынями, тёрлись, поддавались навстречу друг другу, без размаха, без амплитуды, будто не желая терять и миллиметра площади соприкосновения. Так интимно, главное – быть ближе, чувствовать родное тепло, обладать и отдаваться. Член ведьмы глубоко в Юнги растягивал до ноющей боли, он сжимался на распирающем нутро стволе и ощущал каждую его венку, головку, упирающуюся почти в простату. Невыносимо было просто греть его, не позволяя себе слишком откровенных движений.              Страсть тлела, возбуждение распыляло. Они шумно дышали, забирая выдохи, не успевали те вырваться из разгорячённых ртов. Неотрывные поцелуи постепенно теряли нежность, чей-то клык проехался по чужой губе, чуть прикусывая. Юнги, зарывшись в волосы ведьмы, напирал, проталкивая язык, целовал так интенсивно, будто пытался сожрать без остатка всё то, что так боялся сегодня потерять. Обнимавшие его за шею и лопатки наманикюренные руки спустились к талии, сжимая бока, дразнясь, царапали чёрными ноготками. В него толкнулись раз, другой. Выйдя почти полностью, с оттяжкой, подкидывая всё тело, выбивали глухой стон.              Темп нарастал, Юнги выпрямился, откинулся, упираясь в матрас позади, позволял себя размашисто трахать. Блядство, как хорошо. В него долбились, страстно, желанно, сталкиваясь звонкими шлепками и почти до боли впиваясь, держали за тазовые косточки, не давая улететь окончательно куда-то в космос. Запрокинув голову, он жмурился, умирал в удовольствии, но был так счастлив. Его переполняло.              Этот личный ад, эта экспрессия, любовь в экстремальном своём проявлении: уже не тихое признание, а отчаянный крик «люблю». Доказать. Выразить. Потому что хотелось. Сильнее. Так что ягодицы были отчаянно красные, брызги смазки разлетались, оставшийся без внимания член, шатаясь в такт, бился об живот, стоны вырывались бесконтрольно, дыхание сбивалось на прерывистое и слишком частое, равновесие к чертям терялось, кулак с силой комкал простынь, капли пота стекали по спине, прокладывая влажные дорожки, и колени с поясницей ныли от натуги.              Толчок. Вдох. Толчок. Стон. Шлепок? Блять. Человеку прилетело ладонью по бедру с такой силой, что остался покрасневший отпечаток и наливающуюся алым кожу в том месте ошпарило и сладко покалывало. В отместку смяв грудь ведьмы, задевая потемневший сосок, Юнги оперся на его торс и приподнял таз, позволяя Хосоку, мощно вскидывая бёдра, просто вбиваться в себя. Сквозь пряди нависшей чёлки он смотрел точно в глаза Хоби, в горящую тьму расширенных зрачков, не разрывая зрительного контакта ни на секунду. Это была гонка за удовольствием, дикая, несдержанная, когда терпение кончалось и хотелось только одного, и они стремились к одной навязчивой цели, разъярённым быком, безумно летящим на красную тряпку. Юнги был уже на пике, Хоби, судя по нетерпеливому ускорению, тоже.              И когда Чон Хосок кончал, из груди его вырвалось утробное, совсем гусиное, громкое, протяжное:              гга                   а                               а                                            а                                                        а…

🪿

Конец.