Мин Юнги смотрел в окно на Пусан – родной город, в который был так рад вернуться, по которому в глубине души скучал. Но блёклый цвет облупленных домов не был особо красив, торчащие трубы и краны порта и фабрик не были особо живописны, и мужики из банды, по сути, отбросы общества, от которых Юнги так рвался отделиться. Он тосковал. Не по Пусану. По одному омеге, что остался тут вместе с сухим альфьим сердцем.

«Ги», – ласково сокращал Хосок именно последним слогом, а не первым, что теперь казалось ироничным издевательством фортуны, ведь из уст его вылетали только «га» и «га-га-га» разных оттенков. Сейчас Юнги бы душу продал за такое родное теплое «ги», не смотря на то, что раньше надувался и возмущался на коверкание собственного имени, ворча и причитая, что буквы не платные и, вообще, где уважительный тон к старшим.

С Тэхёном Чимин ставил комфорт оленя выше собственного. Каждую зиму бросал все дела и приезжал к нему, просто чтобы Тэхён не потонул в рефлексии и снегах. Не смотрел на него как на калеку из-за того, что на голове у оленя всего один рог. Чимин набрал ванную, залез туда вместе с ним. Мыл, нежил, целовал и любил. Помог аккуратно спилить оставшийся правый рог. Обработал его, намазал мазью и забинтовал. Поцеловал в макушку прямо меж двух обрубков и пел матерные песни вместо колыбельных.

Спасибо патриархату за то, что, по правилам мироздания, Мин Юнги, как представитель слабого пола – тот, за кого платят. И пусть альфы закрывают счета: за свидание, за ужин, за... лечение зубов. Всего-то в этот раз в тиндере нужно искать стоматолога.

Пак Чимина не только альфы, но даже лифт не признает за человека.