Приручение

Морти, конечно же, оправдан. Тело его сестры, осмотренной судебно-медицинскими экспертами, становится самым лучшим в мире адвокатом: вот, смотрите, здесь у нее покрытая швами рана из-за удара головой о косяк двери, здесь плечо перевязано из-за грубой чужой попытки заломить руки за спину, а тут на рентгене тёмные пятна травм внутренних органов — это её отец бил по животу ногами, пока она не перестала сопротивляться. А вот и крошечный, похожий больше на фасолинку предмет, которого в результатах обследования органов малого таза быть не должно, только не у шестнадцатилетней девушки, которая раньше и с парнями-то не встречалась, только не у девушки, благодаря матери и интернету знающей так много о контрацепции — к сожалению, насильникам обычно всё равно на то, что станет с жертвой после того, как её бросят умирать на полу собственного дома. У Мары ПТСР. Мара боится людей, почти не говорит и во внезапно ставшую одиночной палату к ней из медицинского персонала пускают только женщин: ассоциации между пережитым насилием и мужчинами слишком очевидны — она задыхается от страха, стоит кому-то из них оказаться рядом, сползает с койки, сжимается в комочек на полу и беззвучно кричит. Умоляет больше не трогать ее, не делать ей больно, словно снова оказываясь не в светлой больничной палате, а в доме, пол которого покрыт пятнами ее собственной крови. Морти для неё не мужчина. Морти — половинка её жизни, часть самой Мары, Морти гладит её по волосам, когда она не может уснуть из-за притупленного лекарствами страха, Морти кормит её с ложечки, когда она в ярости опрокидывает подносы с едой на пол, и Морти вытирает с её лица горькие слёзы, когда она восстанавливается после медикаментозного аборта. Мара боится крови. Кровь украшала пол их дома, когда родной отец насиловал её, превращая тело своей дочери в отбитое со всех сторон мясо. Морти уже ничего не боится — алые пятна виднелись на стенах их дома, когда он, сам весь избитый, с вывернутым в сторону носом и разбитым лбом, за волосы оттаскивал Джерри от рыдающей в истерике сестры. Из спины их отца торчала рукоятка кухонного ножа, которым мама накануне нарезала овощи на завтрак. Кровь из вспоротого горла ублюдка брызгала во все стороны, долетая едва ли не до потолка — никто не смел трогать Мару против её воли. Медсестры улыбаются Маре нежнее и ласковее, чем собственная мать двойняшек. Они прикасаются к её искалеченному телу осторожно и бережно, когда меняют повязки и осматривают заживающие травмы, а Бэт лишь стыдливо отводит глаза и избегает любого контакта с детьми по мере возможностей. Вещи заносит, неловко мнется на пороге палаты и сбегает, даже не обняв ни Мару, ни Морти — она словно не знает, как ей себя вести, что ей делать, но вместо того, чтобы обсудить это с детьми, малодушно оставляет их один на один с бедой, которую ни один ребенок не сможет перенести сам. Морти перестает называть её матерью примерно через три недели после того, как происходит насилие. Родителей они потеряли, зато у Мары есть он, и он никуда никогда не исчезнет. Морти обнимает Мару, чье тело прикрыто лишь тонкой больничной одеждой, и гладит ее по голове. У Мары теперь стрижка почти под мальчика: роскошные каштановые кудри остались лежать в туалете бесполезным мусором — она вообще свое женское начало отныне и навек ненавидит, а на облегающие кофты и юбки, принесенные Бэт в палату, даже не смотрит: ей комфортнее в старых свободных джинсах, закастомленных одноклассницей черными узорами по бедрам, и тёплой желтой кофте брата. Толстовка Морти едва уловимо пахнет его дезодорантом и свежестью порошка. Мара прячет колени под кофту, хватается за рукава так, что ткань закрывает ее пальцы до самых кончиков, смотрит на свои обнаженные стопы, ссадины на которых уже почти зажили, и внезапно улыбается — почти впервые за эти недели. Мара была солнечной девочкой. Теперь улыбка на ее губах кажется едва уловимой тенью: вроде она есть, а в следующую секунду — уже нет, и болотные глаза Смит снова больше похожи на бездушное стекло, украшающее лицо искалеченной куклы. Эту улыбку может видеть только Морти. Морти — единственный, кому Мара после случившегося может доверить хрупкие остатки себя прошлой: всё то, что в душе и разуме девушки не было убито травмой насилия, отныне полностью зависит от её брата. Ни один из них двоих не верит в то, что когда-нибудь сможет доверять хоть кому-то, кроме себя и своей двойняшки. Ни один из них не верит в то, что всё будет хорошо, но Морти сделает все, чтобы защитить Мару, чтобы не позволить ей, разбитой и опустошённой, окончательно потерять себя. Морти останется сильным - ему просто необходимо оставаться сильным, ведь больше никакой опоры у его сестры нет.

***

Первая покрытая слюной бумажка прилетает в Мару, как только она садится за свою парту, пряча побледневшее лицо за коротко стриженными волосами. Её руки дрожат, когда она прижимает к груди сумку в неосознанной попытке защитить себя от возможной угрозы. Первый выговор за драку Морти получает через пятнадцать минут, когда их с обидчиком сестры разнимают подоспевшие в класс учителя. В глазах юноши пылает ярость, его костяшки разбиты, его опухшую губу украшает свежая кровь: он дрался впервые, не зная, как ему бить и как защищаться от ударов, он прежде правда верил в то, что люди не обвинят жертву, что его знакомые не окажутся теми тварями, которые оправдывают насильника в совершенном преступлении. Директор смотрит на Морти тяжёлым, полным горечи и понимания взглядом: на его глазах очередной совсем ещё молодой парнишка ломается под грузом жизненных невзгод, теряя прежнюю наивность. Мара рыдает в объятиях брата, когда они вместо учёбы возвращаются домой. Бэт уходит на работу тихо, ступая по полу максимально бесшумно и не прощаясь со своими детьми: побег от проблем для неё стал панацеей. — Всё будет хорошо, — тихо шепчет Морти, гладя сестру по вьющимся волосам. — Всё будет хорошо. Они остались одни против всего этого мира.