Баллада большой Медведицы

Пока живешь в мире людей — держись за человеческое.

Бусины крови застывают на жестком снегу замерзшими ягодами рябины. Нет на груди альфы живого места: разорванная на лоскуты кожа перемешивается с одеждой грязной. Затуманены его глаза, пока губы сухие медленно за воздух хватаются, а пальцы окровавленные снег под собой пачкают. Но рыбак этот с отшиба жив еще. Не думает Юнги долго — к нему бросаясь, с ужасом он глаза округляет, видя вдали пятно бурое, отдаляющееся.

ᚷᚷᚷ

Всегда Юнги только глаза альфы видел. Обычно закутанный с ног до головы, Хосок даже говорил с ним редко, и пересекались они лишь тогда, когда омега к нему за рыбой приходил. Теперь этот альфа в доме его; уже не истекает он кровью, но все еще борется с духами, которые желают к смерти увести его. Смуглая кожа Хосокова от пламени в очаге розовеет: засматривается этими переливами Юнги, потом снова в ужасе сглатывая. Становятся простыни под альфой мокрыми от жара его, а по лбу пот липкий ползет, от которого волосы черные прилипают к коже. Обнаженный до пояса, он с тяжестью дышит, хватаясь пальцами за постель под ним. Грудь его словно ткань изрезанная, которую полосовали жадно: уж точно это встреча с медведем была… Почти чешутся руки Юнги: иголку бы с нитью взять, да заштопать разрывы, но не смеет он касаться его. Рыбак этот меж двух миров сейчас: пусть духи и решают, пустить его в мир человеческий обратно или у себя оставить — и не хочет он помогать Хосоку. Пусть уйдет он лучше. — Ты… — Юнги медленно рот раскрывает, все еще не веря в то, что видит он. Припухшие глаза альфы медленно раскрываются. Юнги, насупливаясь, замирает над ним — в руках его нож острый дрожит: им он разрезал остатки одежды Хосока. Теперь держит над его грудью для того, чтоб добить, если вдруг духи решат его в человеческом мире оставить. — Ты! — шипит омега, нож поднимая. Метка на шее его сидит, чужака в нем выдавая. Тот, с кем рос Юнги рядом, с кем жил в деревне одной, кого с детства он знает, теперь оказывается отпрыском тех, кто за Каменной Грядой живет. Дитя убийц и чудищ, сын псов! — Ты — сын врага! Замахивается он ножом резко, от страха щурясь, но трясутся руки его — если вмешается в дела духов, то хуже стать может. Да и не может Хосок сопротивляться: разве есть в Юнги решимость такая, чтоб человека убить? Пусть и врага его? — Юнги. Ведь знаешь же ты. Меня и Менелая знаешь. Я всю жизнь здесь живу… — нет эмоций на лице его белом, и с вялостью равнодушной он говорит, на нож блестящий над собою глядя, будто нет ему дела до того, что омега прибить его решается. — Но откуда ты тут взялся? Никто не знает! — всматривается Юнги в тонкую линию на шее, которая ошейником обвивает ее, — ты родился в чужих землях. В стране наших врагов! Указывает Юнги пальцем на клеймо это, робея. Ахилеец он. Сын псов из Страны Ахилов на Юге! Рассказывали в детстве старшие, что ахилейцы не краше псин клыкастых — что зубы их размером с пальцы, что взгляд их жизнь забрать может, что нет в них ничего человеческого! Но Хосок… будто совсем чудищем не выглядит. Впервые Юнги его лицо рассмотреть может, мысли свои страшные сдержать пытаясь: вполне людская кожа на нем, пусть и темнее обычного; волосы косматые, как ночь черные, но едва ли на шерсть волчью они похожи. И зубы обычные у него — не стекает по ним слюна ядовитая даже. Рыбак этот всю жизнь свою на отшибе жил со своим стариком Менелаем, да лица своего не показывал, рассказывая всем, что под платком у него шрам уродливый — видеть теперь Юнги может, что совсем не уродство свое Хосок скрывал. — Никто не должен знать, Юнги, — указывает Хосок на шею свою, потом тяжко вздыхая — скручивает его новый завиток боли колючей. — Уж, конечно, желаешь ты, чтоб я молчал, ведь иначе убьют тебя! — ругается Юнги, крепко нож сжимая, — Что ты делаешь тут? Ты… тебя отправили сюда, чтобы… следить за нами? Отвечай мне! Живо! — Живу я просто здесь, Юнги. Живу. Как ты живу, как другие в деревне нашей живут. Тихо и спокойно. Я даже никогда своего носа дальше положенного не высовывал! Никому не желаю я зла!.. Юнги… — Молчи, пес!.. Я!.. Я!.. Я убью тебя! — Ах. Ты? Ты не убьешь. Не мольба это и не не просьба, не жалкий уговор. Голос уверенно его звучит, строго почти: знает Хосок отчего-то, что не хватит у Юнги духу, чтобы нож в него всадить. — Ты знаешь меня, — медленно говорит альфа, — неужели метка эта делает меня чужим? Метка, которую даже не я себе поставил. Я был младенцем… Прикусывает Юнги губу, резко отворачиваясь, и падает окровавленный нож со звоном стальным на пол деревянный. Продолжая трястись от испуга, он головою мотает, убежая себя, что не в праве он в дела духов вмешиваться. Если выживет альфа, он выдаст ярлу его — и так будет правильно. Если не выживет Хосок, всем только лучше будет. Но отчего-то трепетной тревогой сердце Юнги обливается: и впрямь этот альфа никогда в своей жизни не причинял зла — только рыб ловил и едва ли с кем-то разговаривал. — Уйти ты отсюда не сможешь. Даже встать ты не можешь. Раны твои глубокие слишком. Если прогоню тебя, то увидят все, что покрывал я ахилейца… — выплевывает он слово из себя ненавистное, — да еще и альфу! Не нужны мне слухи дурные. Если ты выжил после встречи с медведем, значит, дух тебя выбрал — с ним спорить я не буду. — Спасибо. Юнги, я… — Молчи, — прерывает резко, из-за плеча глядя, — не знаю я, как мне к тебе относиться. Потому ничего пока с тобой делать не буду. И когда отходит от него омега, то в ужасе он лицо прикрывает, глубоко дыша. За стену держась, он перед собою глядит, с холодом вспоминая все те разы, когда ходил он к Хосоку — одним из немногих Юнги был, кто выбирал до отшиба добираться, а не на площади торговой рыбу покупать.

ᛈ

Открывает глаза Хосок, когда жар обгладывать каждую кость его начинает. Изнывает грудь изрезанная от ран глубоких, которые набухли теперь — один рубец изогнутый прямо над сердцем застывает. Омега недовольный стоит прямо над ним, светлые брови к переносице сдвигая. Держит снег он в руках, у тела горячего застывая: — Я менял белье уже трижды. Ты горишь. …Бурлит кровь в Хосоке, и он с трудом различает разбегающиеся образы в голове, которые сходятся вдруг в бледном лице беловолосого омеги перед ним. От взгляда маннелинга этого замерзает Хосок, голову потом опуская. — Я… прости… — Замолчи. — Помогаешь мне, а ведь грозился убить… — усмехается альфа, но жалеет сразу: смешок этот болью все тело его пронизывает и, мысли кружа, тошноту подбрасывает. — Не могу я смотреть, когда… — Юнги лицо в сторону отводит, губы сжимая, — я часто помогал Фолкору… — Знаю, — почти услужливо альфа кивает, пытаясь улыбнуться ему — ведь о Юнги он знает многое на самом-то деле. — Не разговаривай, — отсекает омега, и тогда понимает Хосок отчего: с ранами такими и впрямь пока что лучше помолчать. — Я видел такие раны у охотников. Только один на моей памяти выкарабкался из лап духов. Он сейчас наш ярл. Хосок. Это была не просто случайная встреча с медведем. Это была… сама Матерь? Матерь-Медведица? Молчит Хосок, плечами пожимая — и без слов Юнги уже понял очевидное. — Это ведь не все? — всматривается в него омега, — она и дальше будет испытывать тебя? — Я… не знаю. Я ко многому был готов, но… — Готов? — перебивает, не выдерживая, — если бы я тебя не нашел, ахилеец, ты бы умер в лесу на морозе! — И к смерти я тоже был готов, Юнги, — сглатывает альфа, взгляд свой пряча. — Тогда не стоило мне тебя сюда тащить, — скрещивает руки, — зачем тебе понадобилось идти к Матери? Чего ты хотел от нее?.. — Я хотел… всего лишь узнать правду, — обратно на постель Хосок ложится, чувствуя, что новая волна жара сковывать его начинает. Рассказывал их ярл Сигурд однажды, как это Медвежье испытание ощущаться может: и кости перемелет, и желудок вывернет, и голову расколет, и кожу сдерет… и о смерти захочется взмолиться, только бы не чувствовать больше ничего. — Юнги. Спасибо. Правда. Я… не знаю, как мне тебя благодарить. Я никогда этого не забуду. Выполню все, что ты попросишь — не бросай сейчас попусту то, что ты от меня ничего не хочешь. Ты ведь знаешь, что слово того, кто прошел через Медведицу, нерушимо. У тебя будет время обдумать свое желание. Я его исполню. Обещаю. Только… не рассказывай… Омега исподлобья смотрит на него, губу прикусывая. Глазами своими ледяными, как вода в проруби, он по телу его ведет, будто прикидывая, сколько шансов у него выбраться из лап Матери. Поправляя белые волосы свои, он отворачивается быстро: — Сначала выживи, ахилеец. Потом и поговорим. — Юнги… не нужно подходить ко мне, пока я буду… таким. Не отвечает ему омега — к окну отдаляется, вид делая, что не расслышал его.

ᛠ

Все тело шипит его: и кости, и мышцы, и даже мысли в голове распухшей. Все волдырями покрывается, и лопаются они, как от игл тонких. Тело измученное будто на остриях поднимают и над пламенем водружают — жарят то, что сгорело уже. Только мельком Хосок сосны видит и скалы, в которых стены крепости разрушенной виднеются. Надрывается охрипший голос его от крика пронзительного, и плавится звук его вместе с кожей и костями. То, что было человеком, стало ничем. — Я кое-что увидел. Распрямляется Хосок резко на кровати, все еще крик собственный слыша. Массирует он лоб, пытаясь ухватить увиденное, но воспоминания вдруг выскальзывают из рук его, как вода речная. Неявно он видит перед собою пасть медвежью, но и она очень скоро исчезает в свете мира человеческого, куда он выбрался наконец-то. Изнывает тело его: болят не только раны от когтей, но и каждая мышца — такова цена за проход в мир духов и возвращение оттуда для тех, кто не обладает знаниями нужными. — Вернулся? Окончательно вернулся или… Омега не выглядит злым или испуганным теперь — усталым только, да вымотанным. Осматривается альфа, с ужасом понимая, что переворошил он дом Юнги, жгучим северным ветром прошелся: кровать отодвинул, скамью перевернул, дрова раскидал… — Ох… — потирает он лоб, — я… должно быть… — Замолчи, — шикает быстро Юнги, лицо в сторону отводя. …Замирает Хосок, губы раскрывая: на коже жемчужной застывают красные капельки крови на длинной протянутой нити царапины. — Это я?.. — Замолчи, — повторяет он с усилием, фыркая. — Теперь вижу я, что ты вернулся окончательно. Что там… было? Если ты вернулся, значит, ты… На холодных сухих губах омеги застывает слово, произносить которое он не хочет. «Достоин» — Ответь мне, Юнги, — Хосок вперед тянется, руку протягивая к омеге, — это я с тобой сделал… или… — Я вопрос задал первым, — поднимает он подбородок. — Точно… теперь вспоминаю, — слегка кивает, глаза закатывая, — таким ты и был. В мире духов. Тебя я видел. …горделивый. Строптивый. Неожиданно стойкий и упертый — не приручить этого зверя ласковым словом или нежным взглядом. только Луну молить, что он сам снизойдет до доброго жеста или хотя бы не прирежет ночью. Тяжело с ним будет. — Ты… видел меня? — хмурится. Не отвечает Хосок, с постели поднимаясь; видя взгляд заинтересованный на себе, он подбородок приподнимает, усмехаться продолжая — шипит из-за этого омега, руки скрещивая: — Что это значит? И отчего ты встал! Тебе еще рано вставать! Хотя, если тебе хочется снова кровью истечь… Альфа прямо над ним замирает, заставляя Юнги о словах забыть: горделиво Хосок на него сверху вниз смотрит, играясь будто — омега когти свои готовит, чтоб глаза ему расцарапать: — Отвечай мне! — требует омега, отводя от него взгляд и шаг назад делая. — Что я делал в твоих видениях? — Вопрос за вопрос, омега, — склоняет голову, — я на твой ответил. Ты на мой — нет. В такие моменты и тело тоже принадлежит Медведице. Я… я мог делать ужасные вещи, пока был… там. — Ты и делал. Только посмотри, во что ты превратил мой дом! Негодяй! — отступает Юнги, все еще не глядя на альфу, — но это царапина не твоих рук дело. — А чьих?.. — Вопрос за вопрос, ахилеец. Не успевает Хосок ответить — стучится кто-то в дверь.