Баллада большой Медведицы

Тяжелый стук в дверь входную трижды раздается. Сдувает свечу у кровати и будто это кто-то третий с ними в комнате выдыхает весь воздух из легких, чтоб пламя погасить. Огонь в очаге — и тот будто приглушенным стал, испуганным кем-то. Переворошенный Хосоком дом тьмой тусклой покрывается, пока холодок неприятный по коже альфы ползет — это плохой холод, могильный. — Который час сейчас, Юнги? — хмурится Хосок, оглядываясь. Не проглядывает солнце, да и Луна в дом Юнги не заглядывает: сквозь маленькие оконца только черную бездну беззвездного зимнего неба увидеть можно — даже волки в ночи такие ночи оглядываются осторожно, всякие силуэты рассматривая. — Глубокая ночь, — тихо проговаривает омега, отходя, — самый темный час. — Кто может пожаловать к тебе во время такое? — следует за ним альфа. — Не твое это дело, — выставляет он руку перед собой, путь преграждая. — Пришли ко мне, а не к тебе. Оставайся здесь и не смей выходить за мной. Если ослушаешься — кровь тебе пущу, — острием ножа глаза Юнги сверкают — не шутка это и не слова пустые. — Не пойду я за тобой, — кивает кротко, — но приду, стоит тебе попросить. — До этого не дойдет, — шикает, — просто тихим будь. Не издавай ни звука. Ненадолго это. Плотно двери за собой закрывая, исчезает омега во тьме застывшей в ночи улицы. Свежий воздух холодком ночным альфу по носу щелкает, а потом растворяется в тепле дома. Почти гаснет пламя в очаге, и долго альфа всматривается в сухое полено, на которое огонь не смеет напасть, отчего-то погибнуть выбирая. Тишина загробная по земле раскатывается, проглатывая звуки еще дрожащих углей в очаге — ни голосов чужих не раздается, ни шагов лишних; даже сердце Хосоково с осторожностью стучит, боясь шагать громко. Приближается альфа к захлопнутым дверям, к звукам прислушиваясь, но только свое дыхание и слышит он — тьма будто проглотила маннелинга, но и впрямь он совсем скоро появляется. С осторожностью омега дверь раскрывает, не ожидая перед носом своим альфу увидеть. Обнаженный по пояс и усталый, он все равно пытается вид делать, что готов на зов Юнги откликнуться — омега только слабо фыркает на это, глаза закатывая: уж точно этот альфа только хуже бы сделал. Проглатывая смешок, омега о дверь опирается, чувствуя, как нападает на него усталость тяжелая, которая по ногам его бьет. Теперь не только царапка сидит на щеке Юнги, но и бусина крови припухшая на губе. Старательно он взгляд свой отводит, понимая, что заметил это Хосок. Отмахиваясь, он к постели своей направляется, но от усталости навалившейся запинается вдруг. Придерживает его Хосок за руку, но Юнги шикает на него тотчас же: — Не смей трогать меня, ахилеец. — Как скажешь, маннелинг. Нужно было дать тебе упасть и расшибить голову. — Нужно было, — забирается на постель, — нужно было оставить тебя в лесу. — Чего же не оставил? — Чего же ты не дал мне упасть? — поворачивается к стене, — я устал. Не могу говорить с тобой. Хочешь бежать — беги. Остановить я тебя не смогу. Да и из-за ран не уйти далеко тебе. — Не все ли равно тебе, что я упаду без сил, пока буду добираться до Менелая? — Все равно. — А если я захочу остаться пока что? Не отвечает Юнги — вид делает, что спит он. Хосок еще несколько мгновений дает себе, чтоб взглядом пройтись по нему — по коже его белой, по волосам блестящим. Не слишком много людей Хосок за жизнь свою видел, но все же думается ему почему-то, что не найдется никого на свете, кто мог бы быть красивее омеги этого, потому с осторожностью свои слова говорить он хочет: не знает, как с такими разговаривать правильно нужно. Каждый раз Хосок удивлялся тому, что омега к нему сам за рыбой приходил, а не просил альф этим трудом заниматься: ведь сказать ему слово одно достаточно, чтоб половина деревни сделала то, о чем просит он. Почти небрежно набрасывает Хосок одеяло на Юнги, не касаясь. Теплее становится в доме с приходом его — и даже полено, на которое огонь не залезал, разгорается вдруг. На полу устраиваясь, пригревается у огня альфа и глаза прикрывает: обдумать ему нужно то, через что прошел он за эти дни. То, что так ярко он видел еще недавно совсем, неумолимо выскальзывает из головы его: видения такими же хрупкими становятся, как и о снах воспоминания — только смутно Хосоку кажется, что скоро совсем Юнги на перекрестке нескольких выборов окажется. Один выбор расколет их с Хосоком и разведет их тропы навсегда: даже духам не под силу будет связать их воедино. Второй из выборов их вместе сплавит, пришьет друг к другу так, что будут их жизни зависеть друг от друга. Но когда ныряет альфа в новое сновидение, забывается это все, как обычно сны забываются.

ᚤ

Вырывается медленно Юнги из сна, и голова его больше не болит, кости не ломит: так всегда случается с ним после ночных встреч — только кровь на губе отпечатывается на подушке. Знает омега, что день уж наступил как и то, что не ушел Хосок: весь дом теперь его тонким альфийским запахом покрыт. Обычно, когда опасно слишком, альфы запах свой теряют, чтоб не выследили их, но теперь Хосок свежесть лесную источает: шишки это сосновые и дождь, по травинкам скатывающийся. Себя руками обнимая, альфа дышит тяжело и сначала думает Юнги, что всю ночь тот так и проспал, не двигаясь, только позже замечая воду в ушате свежую и дровяник заполненный. — Ты должен сдать меня ярлу Сигурду, — не холод слышится в словах его, но прохлада свежая. Выкладывает слова эти Хосок на стол перед Юнги, точно драгоценности — но не награбленные, а принадлежащие ему законно: не приказ это, а утверждение. Как и любой маннелинг, сына врагов обнаруживший, Юнги должен сдать его ярлу их деревни, Сигурду Беспощадному. Ахилейца казнить должны — в назидание всем врагам. Если скроет Юнги альфу, то и сам предателем станет, которого тоже судить с жестокостью будут и тоже жизни могут лишить. — Да. Должен, — садится Юнги на постели своей, выдыхая. Продолжает он вглядываться в макушку черную, застывшую. Сидит Хосок у огня, не шевелясь, точно пугало он, сеном набитое, которое упасть в пламя может от прикосновения одного и потому боится Юнги шевельнуться лишний раз. Не знает он, что от ахилейца ожидать можно — вдруг он решит защищать себя и сам Юнги в пламя сбросит? — Ахилеец. Зажили твои раны уже? — удивляется он, к краю кровати придвигаясь. — Даже самые крепкие охотники на моей памяти и то дольше приходили в себя после подобных ран. Не вставая, разворачивается Хосок к омеге лицом — пусть на плечи он набросил шкуру, грудь его обнаженная с перевязками до сих пор виднеется. — Сам проверить можешь, — усмехается он, — не бойся, маннелинг, я такой же смертный, как и ты. — Почему ты стал звать меня маннелингом? — фыркает. — А ты меня почему стал звать ахилейцем, чужаком? — альфа указывает на шею, — разве это клеймо многое изменило? — Это все изменило! — омега взгляд отводит, — я сдать тебя ярлу должен, — напоминает. — Да, должен, — соглашается, — но ты не будешь. Омега склоняет голову, глаза раскрывая: с Хосоком никогда он прежде не говорил так много. Удивляет Юнги такое спокойствие странное и хладнокровие упрямое. Уверенный в каждом слове своем Хосок, улыбаясь, поднимается с холодного пола — шкура спадает с плеч, устилается у ног его. Свет пламени проходится по очертаниям его кожи смуглой — никогда раньше Юнги кожи такой не видел. Маннелинги обычно снега белее, Хосок же будто чьей-то рукой раскрашен красками необычными. Глаза у альфы поблескивают: глаза и не выдали его — такие же голубые они, как и у маннелингов; вот, почему он всегда показывал только их. — Откуда знать тебе, чужак? — омега поднимается тоже: если промолчит сейчас, то потом трудно будет снова начать громко говорить. — Откуда тебе знать, что я сделаю, а что — нет? — Кто являлся к тебе ночью? — Хосок на шаг ближе к нему подходит. — Не твое это дело, — сжимает губы, жалеет потом — больно. Кровь там засохшая, на ранке припухшей. — Пока не мое. А под рубахой что у тебя? Тоже… чужие следы? — Замолчи, ахилеец. Вскакивает Юнги, точно от огня укуса — так от Хосока горячо и опасно становится. Пересекает он комнату, босыми ногами по полу холодному шлепая, у очага останавливаясь. Знает он отчего-то, что не тронет его Хосок, но… ему тайну свою нужно защищать. — Это не твое дело, — повторяет с нажимом он, — ничье больше — только мое. Я должен вести тебя в дом вожака прямо сейчас!.. — Веди! — Хосок поднимает руки перед собой, — закуй мои руки и веди к ярлу Сигурду! Давно он казней кровавых не устраивал, а я отлично сойду для нового торжества! Потом будете пировать всем поселением — ведь опасный враг повержен! А я, Юнги, ел с тобой со стола одного. Ты брал у меня рыбу много лет. Я чинил у тебя свою одежду. Неужели тонкая полоса на шее должна стать причиной гибели моей? Я не уговариваю тебя, Юнги, жизнь мне даровать. Я взываю к разуму твоему. Знаю я, что есть он у тебя. — Замолчи. Разворачивается Юнги на пятках, скрещивая руки, будто бы желая удержать сердце в груди. Он мог уже убить Хосока — убить врага — да не смог; он должен отдать его ярлу, должен рассказать о нем, но… Оборачивается он резко и не удивляется даже, что альфа все еще на него смотрит. Взгляд Хосоков о многом ему говорит ему — о том, что, например, альфа больше и сильнее его: он может заставить замолчать — замолчать навсегда. Но взгляд говорит будто бы кое-что еще… «Не бойся меня, Юнги». — Что ты видел в мире духов обо мне? — взгляд Юнги опускает, — видел, что я веду тебя к ярлу? Видел, что я — причина смерти твоей? — Я… — задумывается альфа, тоже голову склоняя, — сложно это сказать, Юнги. Будто то, что видел я, языком человека не произнести. Я будто чувства видел. Как их описать словами можно? И… многое уже ускользнуло из меня… почему-то… слишком многое забылось, — макушку чешет, — знаю только, что на перепутье ты сейчас. Знаю, что ты должен выбор совершить, но каким он будет… то сокрыто от меня. — Ты говорил, что можешь исполнить мое желание, — подрагивает голос Юнги, когда решается он об этом заговорить, но приподнимает он подбородок гордо, желая нерешимость свою спрятать. — И я все еще готов его выполнить. За все, что ты сделал для меня, Юнги. — Слово того, кто прошел через Медведицу… нерушимо? — сомневается он, губу прикусывая, — то, что попросить я хочу… вряд ли обычный смертный сможет это. — А ты попроси, — альфа усмехается мягко, — и я придумаю, что сделать можно. — Ахилеец… ты знаешь, кто такие клевры? Хосок, опуская голову, прикусывает губу. Только что Юнги свой выбор сделал. Вдвоем они это поймут чуть позже.