Баллада большой Медведицы

Хосока парализует — никогда с ним такого не было: чтоб боялся он вот настолько сильно. Он и не узнает себя, проклинает в мыслях: «Ну, Хосок, сделай хоть что-нибудь, скажи хоть слово!»… «Исчезнуть хочу, слиться» — думает он. Пальцы Чимина опасно притягиваются к платку на альфе — Юнги не выдерживает, оборачивается. И так бледное лицо белеет еще: губ не видно, только два разреза для глаз на бесцветном полотне. Но он молчит — горбится и крепко-накрепко сжимает свои губы, будто сшиты они меж собой, будто не обладает он словами и даром речи. — Ты не слышишь меня, альфа? Снимай платок или я сам сорву его с тебя. Покажи свое лицо. — У меня там уродливый шрам на все лицо. Омег может стошнить от такого уродства, Видящий. Уж поверь мне: приятного мало. Это не безобидная заячья губа — хуже. — Что за вздор, альфа? Мы на пороге новой войны, а ты думаешь о чувствах омег? И меня тогда должно стошнить? Я ведь и сам омега. Не страшно, переживу. Снимай платок. Или это я сделаю или сделают гестуры. А их руки привыкли делать все грубо. Хочешь не хочешь, а боль они причинят — иначе не умеют. Они не специально это, — усмехается он, — Хочешь этого? Хосоку хочется лишь слиться с другими — не дышит он, борется с тем, чтобы не закрыть глаза: разве может прошедший Медведицу вот так глупо попасться? Разве он может так трусить, бояться? Но и шансов спастись у него нет: ни оружия, ни дружины, ничего. Такая глупая трата жизни!.. Он поднимает подбородок, позволяя Чимину схватиться за ткань — Юнги видит это. Знал бы, что крикнуть, чтобы остановить это все — крикнул бы… …Губы омеги раскрываются — это Хосок видит; видит, как хмурятся его брови, как он порывается что-то сказать, но Длинный дом вдруг гремит, и все оборачиваются к месту у главного очага — даже Видящий Чимин, отдернувший свою руку от ткани. Хосок выдыхает с облегчением, но знает: ничего еще не окончено; к нему обязательно вернутся, но будет только хуже — сам ярл увидит его лицо. Сигурд Беспощадный, как огромный грозный медведь — входит он медленно, шумно, неповоротливо: вглядывается в людей, как в ягоды малинника — кого бы сожрать в первую очередь. Он появляется в заснеженной шкуре зверя, задерживается у длинного стола, щеки его с мороза красны, борода подморожена — краснолицые сыновья его следуют за ним. Бьёрн, Вебёрн и Чонгук только при нем и могут быть укрощенными — в остальное время дикие и необузданные, как и их родители. Сигурд убивает медведей руками, его погибшая супруга, по слухам, вышла из диких лесов, как и многие женщины — вот и дети такие: сутулые звереныши с кровью в глазах, только вот младший совсем немощный и слабый — тень своих братьев. И знают это все: первым об этом узнал сам Чонгук. Бьёрн, хохоча, толкает вдруг младшего в плечи — Чонгук летит вперед, запинаясь о подножку среднего: носом Чонгук летит вперед, ударяется о пол, пока братья громко смеются. Сигурд и не замечает этого, будто это только детская шалость — не ярче промелькнувшей на стене тени это. Часть собравшихся посмеивается тоже, пока опозоренный и закрашенный стыдом Чонгук быстро поднимается, сжимает кулаки: хочет побить братьев, да те выше и сильнее. — Сын мой дождался ястреба, — Сигурд указывает на старшего, и тот самодовольно ухмыляется, — вести от Ормарра. Не ровен час, и мы начнем собирать дружину на новые походы. Готовьтесь, альфы, к боевому кличу. Ахилейцы, безродные псы, близко — как и сказал наш Видящий. Мы на закате Светлого Дня. Грядут сумерки, а потом и Темная Ночь. Реки окрясятся кровью, кости предков воспрянут, ветер превратится в прах. И воздастся потомкам за прежние злодения… Вот и проверим, кто и как чтил предков, — ухмыляется Сигурд. Юнги продолжается держаться только за воздух, ведь сил в теле больше нет: все это было лишь байками из детства, сказками перед сном, несбыточными легендами, но не разворачивающейся реальностью; старшие говорили о страшных днях Темной Ночи — застали ее еще детьми… Светлый День, казалось, будет длиться вечно, пусть Медведица однажды сама предсказала и это: мирные дни сотрут с лица земли героев; герои сотрут с лица земли мирные дни; все станет единым и все смешается. Жизнь, которая раньше была данностью, превратится в разменную монету; в ценную награду, за которую нужно бороться. — Всем нужно будет подготовиться, — Сигурд кивает, — это последние мгновения Светлого Дня. Вечером будет пир. — …Но… Ярл, — резко оборачивается Чимин, — ахилеец из моего видения… где-то поблизости. Разве можем мы сейчас веселиться? — Если не сейчас, то никогда, Видящий! Сам взгляни на собравшихся здесь, посмотри в глаза: увидишь там, что для кого-то это последний земной пир — следующий будет уже в Вальхалле — и пиры там будут лучше, и геройство слаще. Но пока мы в мире людей, нужно хвататься за человеческое, — склоняет голову, — почему, когда я вошел, ты стоял перед тем рыбаком? Прервал я вас? Хосок кусает губу под платком, готовился он, но все равно боялся; все, как зыбкий песок из сказок Менелая — слова, взгляды, действия… струится все через пальцы, но ему не ухватиться, и сам он сыпется меж досок на полу. Ему вдруг бросают веревку, тянут к твердому берегу — это вдруг сверкающий взгляд Юнги, проблескивающий в холодных снегах его лица. Все обратили свой взор на Хосока после слов Сигурда, но только взгляд Юнги цеплялся с силой, с колкостью. «Ты пойдешь на дно — и я пойду. Возьми себя в руки, ахилеец» — вот, что омега ему говорит. — Да, ярл Сигурд, — твердо проговаривает Хосок, — все мы услышали предсказание Видящего Чимина. Он говорит, что безродные псы где-то близко и будьте уверены, что мы первым делом перережем им глотки, стоит им сунуться сюда. Но Видящий просит взглянуть на мое лицо — его никто, кроме старика Менелая никогда и не видел. Я родился уродом, таким и умру — всю жизнь мне предстоит скрывать свои шрамы. Я покажу лицо. Только прошу, чтобы Видящий убедился в моем уродстве без лишних глаз — чтобы мы вдвоем были, когда я сниму платок. — Добро, — кивает Сигурд, сощуриваясь. У Юнги от взгляда этого по коже холод бежит: ярл и сам видит не меньше, чем Чимин, только иначе — слишком проницательный, замечающий любую деталь: оттого, наверное, и поддался своим страхам, оттого и видит в каждом силуэте образ врага. Но дрожь не только от этого, но от Хосока тоже. За Хосока. Как надеется он обмануть того, кто умеет общаться с духами и видеть будущее? Как избежит беды? Как спасет и себя, и омегу? Если схватят Хосока, он окажется следующим в очереди к висельнице или яме. Чимин и Хосок скрываются в дальнем углу Длинного дома, за тяжелой плотной тканью: осени там обычно рукодельничают — не видать, что там происходит; сначала крепнет тишина и напряжение, но потом пузырем лопается — старший сын Сигурда усаживается на стол, начинает свой рассказ: о том, как схватил ястреба, о том, как пойдет воевать и принесет в столицу голову безродного пса — Юнги не слышит ничего, даже свой голос в голове молчит, выжидая. Уж не задумал ли он прирезать Видящего Чимина в темноте и сгинуть с кровью на руках, забыть об обещании, подставить Юнги? Исчезнет альфа, Юнги — первый, к кому обратятся — ведь он последний с ним разговаривал, дал ему свой платок. Если сбежит Хосок, убив Чимина, и Юнги погибнет. Но живой Видящий вскоре выходит из тьмы Длинного дома — лицо его спутано, как путаются порой клубки разной пряжи; омега старается этого не показывать, но увиденное смутило его — там даже отвращение есть, будто и правда он увидел урода, а не лицо ахиллейца. Хосок следует за ним, поправляет платок на лице — снова только глаза его сияют голубым свечением: почти и правда маннелинг. Видящий поднимает руку пред собой, выдыхает: — Подозрения все с рыбака Хосока я снимаю и заключаю: его лица под тканью и правда никто не должен видеть.

ᛊ

«Лучше при свете дня не пересекаться. Приду к тебе ближе к ночи, чтобы разузнать о твоей напасти. Обещание помню и сдержу». Юнги прокручивает слова ахилейца весь вечер — как и выражение лица Чимина, который вернулся из тени сеней с отвращением на лице: что увидел он, если не истинное лицо Хосока? А если не лицо Хосока он увидел, тогда что? И как возможно это? Пиры Юнги не любит, но выходит всякий раз — все надеется, что среди знакомых альф, наконец, разыщет того самого: ведь во всех песнях складывают — счастье омег в альфах; спокойствие альф — в омегах: пусть другим он кажется гадким и неприступным, внутри, он, как и прочие омеги об одном лишь и думает: «Пусть меня полюбят, и я полюблю; пусть во мне будут нуждаться, и я буду в нужде от альфы, от его взгляда; пусть я понравлюсь таким, какой я есть, пусть я больше не буду один — и сам я разбавлю чужое одиночество». Но все не то. Пустые все, не его, а он не их — оттого ещё грубее становится, ещё холоднее: пусть только тот, кто достоин, и сделает его сердце теплее. Если такого не произойдет, так быть ему всю жизнь холодным. Хосок старается пробраться в Длинный дом незамеченным — это ему удается; он и так неприметный, умеющий сливаться со стенами, прятаться в тени других людей — так его Менелай растил, так наказывал: «Не поднимай высокого головы, пока не окрепнет твоя шея — или пока не будет стыдно подставить шею под меч». Усмехается даже, когда видит Юнги в окружении альф — жужжат над ним, как надоедливые пчелы: уж, наверняка, думают: «Смерть выглядывает из-за Каменной Гряды, а что я после себя оставлю? Ведь кто-то должен помнить обо мне?». Не понимают, глупые, что это слишком мало, чтобы предлагать омеге — Хосок отчего-то успел увидеть в нем кое-что сокрытое от глаз: даже в мире духов не было этого. Юнги смотрит на них без интереса, без желанья в глазах — уж, наверное, если бы Юнги хотел, давно был бы замужем Длинный дом во время пира совсем не то, что Длинный дом во время созыва Видящего Чимина: тогда Хосока хотели распнуть, теперь его не видят — тем лучше; будет наблюдать за всеми издалека. Но наблюдается только за Юнги. Все маннелинги светлокожие, светловолосые, голубоглазые: почти и не отличить друг от друга — сливаются со снегом, с самим светом, с белым зимним небом — Юнги же будто светлее их всех, будто светится он изнутри, и тонкие невидимые лучики сидят на его коже, привлекая взгляд; Хосок знает — протянет руку, нащупает там не нежные шелка — шипы да колючки, которые вонзятся в кожу и застрянут там. Барды поют, песни льются вместе с пивом, столы ломятся от дичи — когда наступит Темная Ночь это будет вспоминаться сказочным утраченным сновидением — и уже это станет прекрасной балладой о былых временах: изменится все. Но долго еще до часа того — до него есть время, вся жизнь впереди. Там, где днем стоял ярл Сигурд Беспощадный, сейчас танцуют альфы и омеги, несколько женщин: их глаза искрятся, тела пьянеют, становятся горячее; сегодня ночью будут зачаты многие дети, но переживут ли Темную Ночь они? Все темное будущее их — вина родителей; молодые и глупые хотят оставить после себя след, но оставят вымирающий от голода последок. Юнги тоже выходит на танец вместе с альфой — только позже в нем Хосок узнает гестура Тэхёна: мерцающий от радости быть рядом с Юнги, он плавно ведет омегу, придерживает за руку, ухаживает одним только взглядом. То тщетные попытки — Юнги с ним холоден; айсберг в его руках, Северный ветер в его глазах: Хосоку доставляет удовольствие следить за ними; хоть украдкой и тайно, но он как будто бы тоже присоединяется к общему веселью, к дыханью жизни — всю жизнь он провел на отшибе, подальше от внимательных глаз, да и не место ему среди маннелингов. Нет места нигде, пока он не поймет, о чем молчит старик Менелай. Тайное становится явным: голубые льдины глаз врезаются в Хосока, и сразу будто бы становится светлее — Юнги замечает его, хмурится, но отводит голову: чтобы завершить танец и распрощаться с Тэхёном. Потом омега отходит к стене, будто не решается подойти к Хосоку — с чего бы ему подходить? Теперь Юнги знает, что Хосок — ахилеец. Хосок — тот, кого ищет Чимин. Хосок здесь враг — волк в овечьей шкуре. Лучше бы сделать вид, что не знакомы они. Но пьяного хохота становится больше, как дуростей ярла Сигурда: с дружиной своей они придумали поймать свинью и подвесить ее над Длинным домом и забавы ради устроить соревнования на меткость — выигрывает тот, кто попадает в глаз. И если уж вокруг такая неразбериха и хаос, предвещающий прыжок в Темную Ночь, то, пожалуй, можно и присоединитья к безрассудству. Нога омеги плавно ступает вперед — Хосок выпрямляется, начиная дожидаться, когда тот приблизится совсем. — Ты здесь? — Юнги спрашивает настороженно, не глядит в прорезь для глаз, — ты никогда не бывал в поселении на общих праздниках. — Решил, что обычай можно слегка нарушить, — усмехается альфа, — я удивлен, маннелинг. Вокруг тебя столько ухажеров, но ты и ухом не ведешь. Ты слишком суров с ними, — наклоняется к нему, — сейчас ты выбираешь, но большинство отправятся на войну. Из кого выбирать потом будешь, если никого не останется? — Если так случится, не из кого, — твердо отвечает, — ты разве не знал, альфа? Я первый на выданье. Называют меня завидным омегой. Совсем не знаешь о том, чем живут обычные смертные? — Я тоже обычный смертный, — пожимает плечами, — но об этом не знал. А, может, и знал — не воспринял серьезно. Юнги фыркает, садясь на скамью напротив Хосока: — Не воспринял серьезно того, что я выбрать могу почти любого свободного альфу? — Да, — отвечает скучающе почти, — какое мне до этого дело? — И правда, — соглашается, — никакого дела. — Но почему же никого из них ты не одаришь ласковым взглядом? Разве нет здесь достойных тебя? — Какое ж тебе дело до этого? — качает головой. — Никакой. Веду беседу, — прикрывает глаза. Под маской своей альфа, кажется, улыбается — от этого Юнги хочется почти что фыркнуть: «С чего мне вести с тобой беседы, ахилеец? Ты все еще сын псины!». Но он продолжает говорить, и это удивляет его — удивляет, как слова сами вышиваются во рту, как простятся потом наружу, как хотят быть услышанными — услышанными этим альфой. — Они, быть может, и почувствуют что-то ко мне. Но не выдержат потом, — кусает губу Юнги, — все, что они хотят дать мне… этого мало. — А что тебе нужно? — склоняет голову. — Всё, — выдыхает, всматриваясь в глаза Хосока. В его глазах завывает ветер, там же текут ледяные реки: Юнги нужно будет все, и Хосок видит это, понимает это. Разделить не половину жизни, но всю жизнь, просто сердце отдать ему — тоже будет мало. Отдать ещё и грудную клетку, ведь без нее от сердца мало толку. — Сам думай, как это трактовать, — Юнги кивает, отводя взгляд, — может, поймешь когда-нибудь. Объяснять не буду. И все же. Сказал, что ты самый обычный смертный, но… как? — Как — что? — Видящий… — Не здесь. — Не здесь, — соглашается. — Уйти хочу, — выдыхает Хосок, — если хочешь задержаться еще — веселись, только скажи мне, когда к тебе прийти, чтобы… — Я тоже пойду, — встает из-за стола омега, — слишком пьяно, душно и шумно… Сигурд совсем обпился. Хорошим не закончится.

ᛠ

Огни свечей прожигают ночное полотно; шаги скрипят по снегу, слова аккуратно сложены во рты. Хосок и Юнги молчат — оставляют место северному ветру, завывающему меж домов, меж их тел. Чернь ползет с Юга, оттуда же звенят громкие звуки пира и поросячий визг — в свинью продолжают швырять острые ножи, целиться в ее маленькие глазки. Подвешанная, она и может только, что визжать и биться ногами о воздух: оттого пьяным альфам еще смешнее. Юнги сжимает кулаки, сглатывает тошноту: мерзкие. Хорошо, что ушли: Юнги там делать больше нечего; то, что хотел взять, сейчас у него. Визг вдруг повторяется, но уже не свиной — человечеческий. Хосок улавливает хрип раньше омеги, раньше него срывается с места: темные силуэты, завидев их, быстро сбегают с места преступления. Юнги, нагоняя Хосока, раскрывает рот, потом резко разворачиваясь, почти падая на колени: уж слишком часто его преследует кровь. «Выигрывает тот, кто попадает в глаз» Тело, как и свинья, подвешенно над крыльцом дома — с головы подвешенного капает кровь. Кинжал все еще в глазу. Третий сын, Чонгук, безвольно висит над землей, и Юнги, чувствуя тошноту, валится на снег, прикрывая рот. — По…помогите… Изо рта юноши тоже льется кровь, и он безвольно опускает голову, переставая бороться за себя, за свою жизнь.