Баллада большой Медведицы

— Знаю, — альфа кивает, всматриваясь в льдины в глазах, — но не клевра тебя преследует. Время Юнги требуется, чтобы понять услышанное. Недоверчиво он в Хосока вглядывается, отрезая резко потом: — Что говоришь ты такое? Что ты понять мог за эти пару минут? Всего лишь ты рыбак — что ты знать можешь! Хосок голову склоняет, с сожалением тихим посмеиваясь. Отсвечивает пламя в глазах его, но кажется Юнги, что не только это отблеск огня — это и его глаза, Хосока, в темноте светятся. Брови его сходятся у переносицы, когда альфа скрещивает руки на груди: — Может, и впрямь я много не знаю. Но это понять смог. Странно, что ты так долго обманывал сам себя. Голос его уверенный по дому шагает, почти пригнуться заставляя; вдруг Хосок северным ветром кажется, с ног сдувающим, с глазами, которые в лед заковать навеки могут — будто и ростом он выше становится, к небу устремляясь. — Рыбак. И ахилеец, — со взглядом его встречается Юнги, сощуриваясь. — И всего лишь это тебе нужно знать, чтоб понять, кто я такой? — усмехается он, головой покачивая, — знал бы я, что так просто все, то я бы… — прикусывает он губу, вновь очертания свои человеческие принимая. — Клевра уж долгие годы ходит за мной. А ты за одну ночь вдруг выяснил, что это и не клевра вовсе? — Не клевра, — подбородок приподнимает, и вдруг подбешивает эта уверенность горючая омегу. — Кто? — Кажется, пострашнее кое-кто. Ты, может, поэтому признавать этого не хочешь? Клевры часто сами собою от человека отстают. Думаешь, и от тебя отцепится? Думаю… могу я попытаться избавиться от него. — Не нужны мне попытки, — отрезает Юнги резко, — я хочу жить… без этого. — Чего ж ты к ярлу не идешь тогда? Он ведь тоже у нас у Матери-Медведицы бывал: значит, может попытаться бросить вызов такому духу сильному. Затихает омега, опуская свой взгляд: глупее мысли не найти — ярлу рассказать о напасти своей; тогда и деревня вся прознает об стыде этом прикрытым тайной ночной, не успеет свет золотистый пройтись по самому краю неба — тогда и дом его стороной обходить начнут, здороваться с ним перестанут или вовсе уйти попросят прочь. Да и Сигурд в последнее время сам не свой — с кошмаром в глазах он и со странной злостью на губах. — Если не ярл… то только я, омега. — Только ты? Ты ведь говоришь так только, чтобы я не сдавал тебя Сигурду! Признайся, ведь ты обмануть меня хочешь? — Не хочу обманывать, — кротко проговаривает, — но не хочу я и попадать в руки Сигурда, ведь убьет он меня. Убьет из-за всего-то этой метки, — снова указывает на шею свою, — а я жить хочу. Подумай сам, Юнги: уж кто хочет такой судьбы себе? Конечно ж я буду уловки искать, чтоб не допустить этого! Разве в этом есть что-то странное? Но я ведь обещание тебе дал желание твое выполнить. Разве мы не можем попытаться облегчить твою жизнь? — альфа шаг к нему делает, — уж не получится у меня, так и быть: можешь сдать меня гестурам. Хочу я выполнить отданное тебе слово. Лицо его лисьей мордочкой вытягивается, а глаза грудой аквамаринов блестящих на белой скатерти кожи его блестят; недоверчиво Юнги губы смыкает, глядя на альфу исподлобья, хотя сердце бьется отчетливо, предательски шепча, что совсем Хосок не чужак ему. — Так… кто… кто это, если не клевра? — Да ты и сам думал об этом, разве нет? Сначала клевра это была, которая потом сильнее стала. Клевры-то только пугать да преследовать могут, но не трогать. Не оставляют клевры следы на человеке — не могут, сил нет таких. — Хосок медленно подбирается к затаившемуся Юнги, чтобы еще раз глянуть на ранки на лице его, которые уже корочкой покрылись, — Глоки. Глоки могут. Если не избавиться от глока, он будет забирать… больше. Тело твое заберет и все, что внутри есть. Может внутрь забраться и там сидеть вместо тебя, может сожрать тебя, не оставить и косточки. Но свое он заберет в конце концов: жизнь твою. Потому страшно признавать, что глок к тебе прицепился… — Но… Хосок вдруг отрывает от него взгляд и прикрывает свои губы пальцем, прислушивается — Юнги смотрит на него украдкой снизу вверх, видит, что волк это почти перед прыжком опасным; внимательно глаза его зоркие будто сквозь деревянные стены глядят, светясь в тени, которая лицо его прикрывает. Чуть позже понимает омега, отчего так напрягся Хосок. — Всем явиться в Длинный дом! У Видящего вести есть! Ярл Сигурд приказывает! Всем явиться в Длинный дом!.. — Три дня и три ночи… — чуть слышно размышляет Хосок, лицо в сторону отводя, — не слишком быстро. Но и не слишком медленно… — О чем ты? — Сейчас гестуры явятся сюда, — голову поднимает, — увидят раны мои и мое клеймо ахилейское. Юнги… дай мне одежду свою. И… что-то, чем я лицо свое прикрыть могу. — Всем явиться в Длинный дом! Громко стучат в дверь, желая внутрь зайти, но быстро Юнги за ручку берется, вход собой закрывая. Отходит Хосок в угол темный за кровать не застеленную: если обыскивать будут дом омежий, то все равно уж он сбежать не успеет, но если только с порога глянут гестуры внутрь, то, может, и не увидят его. — Гестур! Тебе руку откусить? — шикает Юнги, за Хосоком следя, — как смеешь ты в дом омеги на выданье без разрешения вламываться? Дай мне минуту и не веди себя, как дикарь — мне же нужно одеться! — Ах… Юнги… извини… — тише голос гестура становится, — знаешь же, что… — Замолчи и дай мне минуту! — А ты всем молчать велишь, да? — осторожно Хосок посмеивается, почти сразу иглы укора от омеги получая:. — Ты тоже замолчи, альфа! — фыркает тихо, мимо проходя. — Ну точно лиса полярная, — смеется все же, губу прикусывает, — шипишь точно как лис. — И глаза тоже смогу выцарапать! Суетливо отходит Юнги к сундуку с резьбой искусной, рыщет в нем, ткани перебирая: меньше Хосока он, и уж если одежда его на Хосоке не разойдетя, то точно тесна и неудобна будет. Серую ткань он в руках сжимает, пальцами по нашивкам проходясь — забытый уж давно, но родной запах слегка замедляет омегу, но, сглотнув, быстро он вытягивает руку с рубахой Хосоку. Туника эта отцу когда-то принадлежала еще тогда, когда он в походы ходил и победы с собою приносил. Кивая кротко, аккуратно Хосок одежду на себя надевает, едва дыша: пусть раны и быстро заживают на нем, но с болью придется научиться жить ему — теперь она часто будет сидеть на нем, неустанно напоминая, что однажды он бросил вызов силам гораздо больше его. — И на лицо. Возьми платок этот, — подает ткань омега, — верни потом. Рубаха отца, платок… от папы. Быстро кивает Хосок, глаза стыдливо опуская: слышал он, что давно уж родители Юнги в мир духов ушли, но хранит омега этот еще память о них, на ниточки памяти вещи дорогие сердцу его нанизывая. — Юнги. Выходи уже, — снова гестур в дверь стучит, — уж если не сопровожу тебя сейчас же, Сигурд спросит с меня. Застывая, оборачивается омега к Хосоку, по волосам своим задумчиво проводя: — Ох. Тэхен это. Не слишком повезло… — Отчего? — Как думаешь, что подумает он, увидев тебя со мной с самого утра? Уже к полудню судачить деревня будет о том, что альф к себе я вожу… — Еще и ахилейцев… — усмехается, шипение в ответ слыша: — Альфа! Я уж сказал, что раздет был: он сразу додумает все, что не нужно. А Тэхён, он… Прикусывает язык свой Хосок, снова взглядом по Юнги проводя: забыл он совсем, что и впрямь омеге пора альфу своего выбирать — мало альфа о делах деревни знает, потому запоздало подозревать начинает, что, быть может, уж есть у Юнги альфа на примете. — Ах! — догадывается, по лбу себя хлопая, — выходи. Я здесь останусь и выйду позже. — Уверен ты, что дом он не захочет осмотреть? Если Видящий это созывает… то что он увидеть мог? — бегут мурашки по Юнги, и к двери он отходит. — Да и ярл Сигурд в последнее время… странный слишком: везде враги мерещатся. Если спрячешься, а тебя потом найдут, будет только хуже. Все. Идем. Придумаем что-то. И… ведь не могу я говорить, что у Медведицы ты побывал? Застывает Хосок рядом с ним, взгляд его холодный хватая. Медленно улыбается он, потом голову опуская: — А я всегда говорил Менелаю, что лисы умнее других зверьков. — Зверьком меня назвал! И снова Хосок под шиканье чужое вперед подается, к дверям запертым. Белый свет от дня ясного щуриться его заставляет, но отчетливо видит он, как добродушное лицо гестура Тэхена глыбой льда с туман непроглядным становится — уж очень он ждал увидеть Юнги, а не рыбака с отшиба: — Что делаешь ты тут? — грубеет голос его сразу. — Разве твое это дело? — Хосок вперед проходит, плечи расправляя, — твое дело созывать людей в Длинный дом, а не выяснять, кто и где был. Юнги рубаху мою подшивал. — Так рано? — Тэхен руки скрещивает. — А по-твоему рыбаки во сколько встают, чтоб рыбы наловить на деревню всю? — Никогда мне еще поспать не давали в этой деревне — чего у вас у всех одежда так рвется часто? — Хосока плечом толкая, проходит Юнги к Тэхену, нос вздергивая, — случилось что-то? Почему Видящий зовет? — Стойте, — гестур к дверям направляется, — ярл приказал дома осматривать. Сказал, если не будем осматривать, то Видящий все равно все узреет, и тогда нас будут глаза лишать — они ведь тогда нам все равно не нужны, — усмехается нервно. — Видящий всю ночь выглядывал в мир духов, заговорил к утру только. Тогда Сигурд и приказал всех собрать в Длинном доме. Не уходите никуда — я дом проверю. — Говорил же, — тихо Юнги произносит, губу изнутри кусая: когда увидит Тэхен постель перевернутую, то обнаружится их обман, и точно он станет думать о том, о чем не следует ему. — Впредь буду более серьезно относиться к твоим словам, маннелинг, — кивает и усмехается он, вглядываясь в черноту дома Юнги, где пропадает гестур. — а Тэхен не такой сговорчивый обычно. Никогда я от него больше одного слова не слышал. Ни то чары на нем омежьи, ни то... — Потому что для меня говорит, не для тебя, — закатывает глаза Юнги, перебивая. Понимает Хосок то, о чем подозревать начал: всего-то молодой альфа омегу впечатлить хочет. Посмеивается ахилеец про себя: столько лишних действий, чтобы получить ничто. — Как думаешь, что же Видящий предсказал? — задумывает он. — Уж ясно что. То, чего ярл Сигурд так боится в последнее время.

ᚺ

У огня стоит Видящий Чимин, и голубые его глаза внимательно скользят по собравшимся в Длинном доме. На лице его, как и всегда, узоры из кашицы волшебных трав выведены — голубоватые полосы с завитками с крючками острыми расходятся от лба до подбородка. Но Видящий будто не видит: безуспешно пытается разыскать что-то в лицах собравшихся — и отчего-то Хосок знает, что глаза эти охотятся за ним сейчас. Не знает альфа, отчего Чимин созвал всех, но, если ж еще не приказали гестурам схватить его, значит, не знают еще о том, кого разыскивать нужно. Понадобилось Чимину целых три дня и три ночи, чтоб следы Матери-Медведицы обнаружить — значит, не меньше понадобится, чтобы в Хосоке он ахилейца разглядел. Неторопливо омега из стороны в сторону ходит, слова подбирая. Копошится огонь в большом очаге подвесном за спиной его, и падают язычки света на белые волосы его и на шкуру, на плечи наброшенную. В Доме Длинном только он и стоит там, где обычно ярл и сыновья его за столом широким сидят — ни Сигурда нет, ни отпрысков его. Сохраняет молчание долгое Видящий, шагами зал переполненный меряя. Осторожно Хосок в лица альф рядом с собою вглядывается, обнаруживая, с каким трепетом они слов Видящего ждут: заждались потомки воинов великих битв новых — не был окроплен кровью снег уж десятки лет. Юнги это чувствует тоже, и не нужно ему на собравшихся глядеть. Кончиками пальцев ощущает он, что оказался вдруг мир вдруг совсем рядом с пропастью: у каждого маннелинга на кончике языка привкус крови с рождения сидит. В их древних преданиях говорится, что Матерь-Медведица вшивает в сны их сказания о предстоящем и сеет зерна грядущих событий в звуках ветра. Маннелинг связан с маннелингом; маннелинг связан с Матерью-Медведицей — значит, и все то же чувствуют, что и Юнги. Нехорошее что-то надвигается, тяжелое. — У вас вопросы. Я лишь на часть смогу ответить. Чимин растягивает свои слова неторопливо, точно древнюю песнь он распевает, в звуках которых мягкие заклинания проносятся, оберегом сдавливающие слушающих. — Вы ждете увидеть Сигурда, но он явится позже. Сейчас говорить буду я. Духи указали на кое-что — то, что я искал три дня и три ночи. Вы сами чувствуете — грядет смена эпох… Северный ветер несет зыбкие вести: ахилейцы близко. — Видящий делает долгую паузу, — сыны безродных псов снова оскалили свои пасти, залатав раны после прошлой войны. Ахилейцы… Хосок застывает, на себе ощущая это северное дуновение. Черная метка на шее сужается, будто сдавливая его, но он неотрывно глядит на Видящего, который внимательно расставляет свои слова, вглядываясь в собравшихся. — Манненвику опасность грозит. Твари Хели эти не знают жалости — они обезглавят короля Ормарра и лишат жизней его сыновей. Они прольют кровь в великом Рагнагарде. Омег они насиловать будут, чтобы те приносили в этот мир зверей с ахилейской кровью. Альфы, не ждите пощады! Ахилейцы — дикари, которые будут собирать скальпы ваши, как трофеи, и даже пальцы ваши станут украшениями на их ожерельях. С молоком они впитывают это желание нас убить. Ни одного нет ахилейца, который желал бы нам добра, который бы не захотел убить нас. И мы должны быть такими же. Никакой милости к псам! Указ ярла Сигурда это!.. — делает паузу Чимин, — каждый из вас, кто хоть к одному безродному псу милосердие проявит, будет казнен! Семья его изгнана будет! Пусть тот, кто протянул врагу руку, почувствует на себе, на что он обрекает всех нас! Никто не сможет укрыть грязнокожего: я увижу рано или поздно. Если тут есть такой маннелинг, который увяз в подлой ловушке выродка из страны Ахилов, покажись. Ярл Сигурд смилостивится над тобой в этот раз, потому что ты мог не ведать, что творишь. Хосок всматривается в застывшую белую макушку перед собой, дрожь с себя пытаясь согнать. Боится он. Впервые почти это чувство такую власть в нем устанавливает: никогда он прежде не испытывал это склизкое чувство на себе так сильно, и даже к Медведице он шел с тихим смирением и покорностью. Знал он, что погибнуть он у нее может, но все равно не боялся — теперь, за жизнь схватившись, страшно ему так быстро с ней распрощаться. Не только теперь от него зависит, но и от замершего перед ним омегой, лица которого не увидеть Хосоку. Слегка альфа глаза прикрывает, дыхание выравнивая — вдруг ему хочется в шкуре Юнги очутиться, чтоб понять, что чувствует омега и как часто его сердце бьется. Видящий останавливается посреди зала, голос повышая: — Не просто так заговорил я об этом. Ведь узнал я в мире духов, что один из псов… уже здесь где-то. Совсем рядом с нами. А, может, и среди нас. Перешептывание в Доме длинном поднимается, на которое шикает Чимин, голову поднимая. Неспешно спускается он с возвышения, к толпе шагая, и понимает Хосок, что к нему он направляется. Как небо это чистое над головой, как свежий снег, только что землю укрывший, как ясный день с воздухом прозрачным: первый в списке Хосок, которого подозревать можно. Нелюдимый альфа, на отшибе со стариком живущий, который почти не появляется в деревне, да лицо свое всегда скрывает… — Ты, — четко проговаривает Чимин, перед ним останавливаясь, — почему не взял с собой старика Менелая, когда гестуры звали всех в Длинных дом? — Как я мог это сделать, если сам был не дома? Отчего гестуры на отшиб не пришли и не привели его? — отвечает он быстро, страх сглатывая, — старый он старик, у которого ум ослаб. Забыл он, кто он есть и где он есть — как понять он может, что в Дом созывают? Да и не слыхать у нас на отшибе ничего, кроме рыбы в проруби, да шипения метели. Видящий Чимин голову склоняет, задумываясь: пахнет от него целебными травами, но не омежьим запахом — прячет он его. В проруби глаз холодных сомнение плещется, пока ягоды губ бесцветных морозом покрываются. Чертой незаметной улыбка на лице его показывается: — Где же был ты? — говорит он тихо, ловушку свою расставляя — понимает Хосок сразу, что ответ его сразу на Юнги тень отбросит. — У самуатра Юнги. По дрова я ходил недавно, да упал и штаны свои попортил. Зашивал мою одежду омега, когда гестуры о созыве начали кричать. …Слабая это отговорка, сырая, как рыба, издохшая. Вновь шепот тихий по залу вытянутому проходится, омегу напрягая: не угрозы Чиминовские, а слухи людские омегу волнуют будто. Не оборачивается Юнги, но голову опускает вниз, и почти слышит Хосок, как тот его имя выкрикивает и выкладывает всем, что и есть он тот ахилеец из видения. — Альфа, — в глаза его глядя, произносит Чимин, — сними это тряпье с лица своего. Не просьба это, но приказ суровый. Юнги упасть готов от слов этих, но решается он даже вдохнуть. Слышит он, как приближаются гестуры к Чимину, за рукоятки мечей держась. Если сорвет Хосок платок с лица, то увидят все кожу его и метку на шее — увидят, что ахилеец он. Увидят и то, что платок этот Юнги принадлежит. Судорожно омега думает, что сделать ему нужно в минуту эту, чтоб смерти избежать — не трудно будет Видящему догадаться, что помогал он Хосоку и укрыть хотел. Одно промедление или слово непроизнесенное, и сам он станет тем, кто вместе с чужаком на казнь отправится. Стоило им с альфой догадаться раньше, что только с одним намерением Видящий Чимин созыв устроил: чтоб найти того самого ахилейца из видения. Чтоб Хосока найти.