Баллада большой Медведицы

Дверь деревянная скрипит, когда Чимин ее отворяет и внутрь заходит: темно тут всегда почти — один его отец давно ослеп, второй домой лишь к ночи возвращается; давно уж Видящий в потемках живет, давно мало что видит даже в родительском доме. Лейф в звуках шагов сына всегда узнавать будет, а потому приподнимается из-за стола, но не движется, слушает только — Чимин не глядит на него, мимо проходит, к лестнице, что под крышу ведет, чтобы увильнуть от расспросов. Второго отца дома нет — то благо: второй отец не успокоится, пока кровь его не выпьет. — Чимин? Задержался бы, — отец тяжело дышит, стакан тяжелый по столу двигает, — разве не хочешь поговорить? — Разве есть, о чем говорить? Уже давно все сказано, — в ответ огрызается, потому что привычка это уже с родителем так разговаривать: как стал он Видящим, так почти забыл, что он все еще сын смертных. — А разве не о чем? Ты можешь делать вид, что все в твоих руках. Но мы с тобой знаем, что нет. Белесые глаза Лейфа в пустоту смотрят, мимо Чимина глядят; лицо его морщинами исколото, смято долгими годами, которые он прожил уже — Чимин поздний сын, не знал он никогда, какими его родители в молодости были, не знал он гладкости кожи отцов, не знал их ласковых рук. И голос отца тоже всегда таким был — прижатый скалой огромной, из-под которой каждое слово выбирается с трудом. — И чья же в этом вина? — Чимин подбородок поднимает да губы кусает, ведь разговор этот пустой, бесполезный — только хуже он сделает. — Наша, сын, — кивает он виновато, — моя и отца твоего. Только наша. Потому тебе… прекратить нужно. Именно тебе, не нам. Медведица покарала нас уже — я не вижу больше. Милькорн вкуса еды уже никогда не почувствует, да от болей мучается. Мы уже платим, Чимин. Не хочешь если, чтобы и с тебя Медведица плату взяла… — Довольно, отец. Поздно уж шагать назад — у меня нет пути назад, там пропасть только. Неужели и впрямь ты не понимаешь? Если я прекращу, мне не носить больше головы. А вы с отцом? Ты не видишь, а он ходить скоро не сможет. Что с вами будет, если я… прекращу все это? — Не думай о нас. Мы свою жизнь прожили уже, а ты… — А я ее лишусь, если шагну назад. Я хотел бы вас винить во всем, да не могу, как бы ни силился. А потому лучше молчи, отец. И второй отец пусть примет то, что я решил делать. Вы платите уже за свою ошибку, а я… Все будет хорошо. Я исправлю все. Чимин к лестнице приближается, ногу на первую ступень ставит, чтобы во тьму своей комнаты взобраться. Часто он у родителей ночует, но сегодня он не для того пришел, чтобы отдыхать: комната его никогда не была только лишь местом для сна — под крышей Видящий и явился миру. В черноте их дома сокрытое хранится — то, что нельзя ему трогать, приближаться нельзя, даже смотреть на это. Сундук он обещал не раскрывать: но то в другой жизни было, там же и старые обещания остались. — Всегда есть другой путь, сын, — Лейфов голос хрипит от тяжести, застревает в горле, — если тебе кажется, что путь только один у тебя, а идти по пути этому ты не желаешь, то всегда можно свою тропу протоптать. Не нужно идти тебе чужой дорогой. — Ты поздно это слишком понял. — Пойми же, Чимин, — отец склоняется над столом, — Медведица возьмет то, что ты пытаешься у нее украсть, присвоить. Я в молодости корабли с места сдвигал — посмотри на меня сейчас — даже кружку со стола сдвинуть не могу: не веришь, что настигнет тебя плата, на меня взгляни. Она что, думаешь, не знает? Она знает все, уж ты ведь должен знать. Мы с отцом твоим слишком глупы были, слишком наивны… — Вот поэтому и продолжайте оставаться глупыми и наивными — я сделаю остальное. Чимин режет свои слова с жестокостью, холодом. Режет так, как лед на кубы разрезают, чтоб к воде добраться — чтоб понятно было, что продолжать он не намерен, что не намерен менять своих решений; и как лед и сердце его колется: многое он делает для родителей и все равно обижает их своим поведением — в словах он не может быть ласковым с ними, а потому делает больше, чем требуется от него. Холодный воздух щекочет его, когда он наверх забирается. Судьба его ему не принадлежит — родители ошиблись когда-то, а он — последствие этой ошибки: прекрасно он это знает, как знает и то, что прошлое не перешить. Он выбрал продолжать быть этой ошибкой — ведь если он станет только собой, то останется лишь пустым пятном. А так у него возможность есть — стать тем, кто больше него самого. Рассудил он: лучше пытаться и пасть, нежели руки сразу опустить — маннелинг он; маннелинги для боя рождены, пусть у Чимина и другой бой совсем. Самое черное место дома его приманивает, шепчет разное — грязное это место, запретное, а оттого его пальцы всегда туда больше всего хотели добраться. Сегодня можно это сделать — сегодня он запрет этот снимает и разрывает узы обещания: их давал прежний Чимин; не тот, кто он сейчас. Руки его ведут по стальным полосам, которым обит сундук, сердце стучит громко, пухнет в груди. Замочная скважина звенеть начинает, ключ на шее Чимина нагревается — ключ этот Видящий несколько лет берег для того, чтобы обещание исполнить и владельцу вернуть. То, что внутри сидит, знает, что его высвободить желают, что желают заключить страшную сделку — Чимин на языке этот вкус ощущает: смола, от солнца распухшая, рот его заклеивает, забивается в ноздри, разжигает его, мысли его неповоротливыми делает, кисельными. Скрипит сундук, когда раскрывается — и изнутри Видящий тоже скрипит, потрясывается, когда книгу в руки берет. — Слишком долго ты возвращался домой, — Чимин в пустоту шепчет, но кажется ему, что слова эти услышаны все равно будут, — не буду я больше на тебя оглядываться. Ты и сам должен был знать, что так выйдет, иначе защитил бы меня лучше. А я во весь рост встану — вы все думаете, что я слаб, но знаю я, что я сильнее стану. Всех вас. И не страшно мне. Я сделаю это, пусть ты против. Пусть весь мир против. Ветер по крыше бьет, завывает. Внизу, там, где отец сидит, двери хлопают, а потом шаги слышаться начинают — когда Чимин оборачивается, то черное пятно в полу видит и от ужаса почти падает на пол: кажется ему на мгновение, что лезет на него огромная косматая свиная морда с клыками острыми, но сам потом себя успокаивает, под нос фыркая: — Чонгук, — распрямляется Видящий, выдыхает тихо, чтобы в себя вернуться, а потом к стене подходит, чтобы книгу в руках скрыть, — зачем ты здесь? — Сказать, что нельзя ждать больше. Третий сын к нему под крышу забирается — непривычно здесь видеть отпрыска ярла, непривычно знать и помнить, что Чонгук совсем другой теперь: альфа и одежды свои сменил — облаченный в черный, он старше казаться стал, а люди в деревне шептаться начали, что подменили альфу в ночь пира. Никому он не рассказывал, что стряслось тогда и как он глаза лишился, вот и начали языки злые говорить, что в Чонгуке теперь дух нечистый сидит. — Я знаю, — сглатывает Чимин, альфу рассматривая, — я сюда пришел для того, чтобы подготовиться. — В руках у тебя то, о чем я думаю? Чонгук шаг к нему делает, но Чимин плечо перед ним выставляет — для защиты, для оберега: нельзя никому к книге касаться, особенно если это смертный обычный, пусть и сын ярла. — Книга Теней и Смерти, — подтверждает Видящий, — нельзя тебе трогать ее. — А тебе можно? — усмехается он, и Чимин издевку слышит, отчего покрывается возмущением со лба до пят: потому он и нарушил обещание — чтобы ни одной насмешки не слышать больше; чтобы тем стать, над кем смеяться никогда больше не будут; чтобы не было в его жизни больше ошибок, из-за которых его слабым считать будут. — Можно. Чонгук. Дело это серьезное. Ты понимаешь, что сделать ты намерен? Ты понимаешь, чем это обернуться может? — Если бы слишком опасно это было, согласился бы ты помогать? В Чонгуке только очертания его видны — стянутые на затылке белые волосы, черная повязка, лицо режущая, ухмылка, какая у его братьев иногда бывает, но в губах его еще что-то инородное, чужое, не как у братьев его — что-то принадлежащее только лишь Чонгуку: и это что-то совсем недавно в нем появилось. Глаз исчез, а это появилось. — В помощи тебе мне есть своя выгода, — отвечает Чимин, на лицо его смотрит, — я возвыситься могу с твоей помощью. Ты даешь мне возможность стать сильнее, я от нее не буду отказываться, пусть это и опасно слишком. Удивлен, что так прямо говорю? А мы больше никак иначе друг с другом говорить не можем — только по-настоящему. Мне нужно, чтобы сильным ты был, чтобы рука твоя не дрожала, чтобы ты в последний момент не повернул в иную сторону. Если дрогнешь, то не выйдет ничего. Если останешься сильным, я все сделаю, чтобы все вышло. — А если не получится у тебя? Чимин корешок книги сжимает, чувствует, что ладони его потные теперь от испуга, от страха, от близости такой с тем, что всегда было запретом для него — то, что в руках он держит, сильнее его в разы. Сила такая никогда не была предназначена ему — не тот он, кто должен эти знания использовать и управляться с ними. Но он станет им — станет таким человеком: знает — его веры хватит для этого. Пусть Медведица будет против — его одного хватит, чтобы заменить веру Медведицы в него. Будет он против всего мира, но все равно будет продолжать пытаться. — Получится, альфа, — поднимает подбородок, — назад пути не будет. — Так тому и быть. Они скрепляют договор рукопожатием — Видящий шепот слышит. Он не нравится ему.

ᛜ

Как мушка, которую смахнуть хочется. Как маленькая точка, к которой тянутся руки, чтобы стереть ее, провести пальцами по ней, потрогать. Как маленькая загадка, на губах сидящая, которую разгадать нужно — взгляд Юнги все время на родинку Хосока падает: она укромно примостилась на губе его. Даже когда альфа без конца болтает, Юнги все равно отчего-то на нее хочет смотреть, а потом мысли некоторые избегает — о том, что касался он уже этой родинки своими губами. Липкие и непонятные мысли для него: ведь касался он губ Хосока, чтобы спасти его из мира духов — не сделал бы этого, альфа остался бы в мире Медведицы. Убеждает он себя, что только необходимость это была, а потом словно вор возвращается в спрятанные в закутках мысли и достает прикрытые воспоминания — то как ощущалось это, как чувствовалось… — Чего ты, омега? У меня в зубах что ли что-то застряло? — Хосок слегка склоняется в его сторону, щуря взгляд, — так скажи мне, чего ж ты только глядишь? Мы ведь в город сейчас заедем, ведь сразу тогда видно будет, что с деревни я! Юнги почти валится с коня, когда понимает, что Хосок его обнаружил; взгляд пред собой переводит и прокашливается, чтобы вытолкнуть из себя этот странный комок с воспоминаниями. Коней Хосок хороших купил, крепких, выторговал их у постоялого двора, но все равно спина лошади кажется мягкой слишком, будто Юнги сквозь нее падает под взглядом альфы. — Ничего они не поймут, — сквозь зубы проговаривает он, — лучше бы лицо свое поскорее прикрыл, ведь ворота городские уже близко. И… что с глазами твоими? Ведь были же голубыми… — А тебе голубые больше нравились, а? — Хосок посмеивается, плечи распрямляя, красуясь нарочно — точно знает, что омегу это смутит, а его это веселит только, забавит, да помогает поскорее забыть, каким он сам неловким с ним был совсем недавно: от воспоминаний этих его черные волосы красными от стыда становятся. — Ах, альфа! — Юнги по обыкновению своему шипит, — это тут при чем! Тебя за один только взгляд на площадь могут повести!.. А, может, и к королю Ормарру сразу! Уж неужели так встретиться ты с ним хочешь, а? Он, говорят, головы ахиллейцев на копья надевает и в тронном зале оставляет… Хоть сейчас побудь серьезным!.. Не разгадал еще омега до конца, что Хосоку хочется шутить всякий раз, когда он опасность чувствует, с которой трудно управиться — уж конечно понимает он, что идут они в место, что должны были стороной обходить; с глазами его и правда плохо вышло, ведь один лишь взгляд его лежит на весах с его жизнью. Чем ближе Рагнагард, тем альфа больше чувствует, насколько кожа его грязна, а глаза черны: как пса безродного его сразу погонят прочь, если не придумает он укрытие надежное. В Рагнагард идти мысль глупая, отчаянная почти — но только здесь Хосок отыскать сможет то, что Юнги поможет. Этого омеге он не говорит — омега тогда беспокоиться больше нужного будет. Протаптывает альфа взглядом своим тропу к развалившемуся впереди Рагнагарду: великий древний город из камня круглой стеной окружен, у ворот главных статуи распрямляются, да сизое небо держат: никогда Хосок прежде ничего подобного не видел. Люди рядом — только палец от возвышающейся статуи великого Гаргамона, одной рукой своей сразившего половину вражеской армии — волчья накидка на нем, вожаком его звали; с ним рядом стоит каменный Варвор — во время Белой войны он своим взглядом ястребиным завидел готовящуюся атаку недругов. Холодеет сердце Хосока, думает он: «Если я справлюсь, и я камнем стану. Не на этой стороне Каменной Гряды, так на другой». Альфа платок на лицо натягивает, да на статуи у ворот продолжает глядеть, ведь и их когда-то Медведица выбрала, и с ними она когда-то беседы вела… и они когда-то родились всего-то людьми. — Взгляд мой не станет проблемой, — выдыхает альфа, удила крепче сжимая — шутить не хочется больше, — стража пропустит нас и не посмеет задержать. — Чего ты так уверен? — А потому что я избран, Юнги. И Медведица мне место готовит рядом с Гаргамоном и Варвором, — Хосок выдыхает, — я должен этого перестать бояться. И силу свою знать. Верь мне. Мы пройдем через ворота. Свет солнца падает из-за спины альфы, когда Юнги глядит на него; видит он его не сразу, щурится от закатных лучей — они укладываются на спину Хосока, на его плечи, на макушку. В свету он не сразу видит лицо ахиллейца — когда видит, то понимает, что почти не осталось в его глазах молчаливого рыбака. — Пусть ты избран тысячи раз, но только этой верой, Хосок, глупо жить, — Юнги в глаза его смотрит, — ты знаешь о подвигах Гаргамона и Варвора, но ты не знаешь о тысячах других героев, которых история не запомнила. Которые не справились. Которые стали тенью, а не камнем. Потому я тебе и говорю всегда. Береги себя. Не играй с тем, что сильнее тебя, а смерть всех нас сильнее. Потому я говорю тебе, альфа, что оступиться очень просто. — Я знаю, Юнги. Я знаю, что беспокоишься ты и волнуешься — и не только потому что я тебе нужен, чтобы от глока избавить. Можешь не признавать этого, но я это вижу, вижу то, что внутри тебя. И я ценю это. Ты мудр, омега. Не думай, что у меня в одно ухо влетает, а в другое вылетает. Хотя, конечно… — посмеивается он, — я все еще такой. Но я к тебе прислушиваюсь — учусь тебя слышать. И ты, Юнги, поверь в меня. Хосок прямо на него смотрит своими черными глазами, но ответа не жаждет, не требует прямо сейчас; вера не возникает по щелчку пальца, по одному лишь желанию — Юнги время нужно, и Хосок знает это. Юнги долгого взгляда не выдерживает, отворачивается, видит краем, что Хосок волосы свои лохматит, на глаза пытается опустить. Понимает Юнги тогда — альфа и правда не только верой руководствуется. — Мои глаза всегда были глазами чужака. Глаза труднее прятать — в них вход в душу человека. Менелай мне каждый месяц снадобье готовил, чтобы вход этот запечатать, замок повесить. Снадобье и делало мои глаза голубыми… совсем я забыл об этом, когда мы из дома убегали — там уж совсем не до цвета глаз было. — Ты помнишь рецепт? — Помню, — кивает. — Тогда нужно будет все раздобыть. В столице, наверняка, много лавок с травами. Думаю, я смогу приготовить. И… …И замолкает омега, ведь и сам он раз в месяц пил снадобье — омежье снадобье. Без него в беду он попасть может, особенно в пути с альфой. Совсем об этом не думалось, когда от гестуров они сбегали, а теперь Юнги не знает, как раздобыть его вновь — деньги все у альфы, а ему просто… стыдно просить о таком. — Опять чего-то хочешь мне сказать, а не можешь проговорить, — выдыхает Хосок, — но ничего. Когда-нибудь это произойдет. Или я мысли твои читать научусь, — усмехается слабо, но Юнги это как колкость воспринимает, ведь слишком это мягкая тема, которую ему защищать нужно: — Тогда учись быстрее, — бросает в Хосока и сам понимает, что обиду в словах его Хосок не заслужил — это все оттого, что Юнги раскрыться не может, что слишком болит это место, которое он оберегает, что слишком это личное. — Ты мне только что дал разрешение залезть в твою голову? А что, глядишь, Медведица меня и этим наградит? Интересно, что там внутри? Ниточки, иголочки, скляночки с целебными травами? Рецепты пирогов вкусных да мази для красоты?.. Что у омег еще в головах может быть?.. Это я шучу, если что!.. Шучу только, знаешь же!.. — пытается Хосок оправдаться, видя, что Юнги и правда готов достать меч из ножен и на него наброситься. — Запустить бы сейчас в тебя камнем, альфа… — рычит он, и в очертаниях его лица Хосок снова видит лисью мордочку. — Ну тогда пусть камень тебя от глока и избавляет, — склоняет голову, умиляясь внутри. — Возможно, у него даже лучше получится — он молчит хотя бы, — Юнги на Хосока не смотрит, но чувствует его настырный взгляд, который расцарапать хочется. — Юнги. — Хосок? — Смешной ты, Юнги. Просто скажи, что тебе нужно купить в лавке со снадобьями. Да нет. Даже не говори, что это. Что тебе нужно, то и возьмешь, — Хосок взгляд на город переводит — он сидит на горизонте как набухшая ягода, которая вот-вот лопнет и выплеснет из себя дома и людей, пока Юнги удивляется мысленно: уж неужели правда альфа начал читать его мысли? Городская стена рвом окружена, через ров мост деревянный перекинут; за стенами дома из камня, башни и даже замок короля Ормарра увидать можно — такого Юнги никогда не видел раньше. Невиданное что-то, диковинное, даже страшное — от статуй героев только ужас трепещущий появляется, испуг от величия, от размеров их. Копыта лошадей звонко по мосту стучат, стражников у ворот привлекая. Долго они вглядываются в путников, копья в руках держат, присматриваясь — оттого Юнги не дышит, будто так он сделаться невидимым может; Хосок же плечи распрямляет, чуть впереди движется: стражники эти как мухи для него — не боится, не опасается — так и говорит он об этом всем своим видом, хотя внутри, наверняка, иное чувствует; наверняка и ему страшно — но этого Юнги узнать не может. Пахнет в городе неприятно — так, будто стухло что-то давно. Шумно везде, суетливо; людей, как муравьев — и странно Юнги становится, что и сам он в этом мире не больше такого же муравья. Улицы ходами изрезаны, кривыми дорогами, лабиринтами из домов. С Рагнагарда уже сошел снег, оставил после себя грязь и лужи на дорогах — Хосок наугад движется, осматривается, когда его желудок завывать зверем начинает. С Юнги они уже долго в пути — поесть, решает он, первая необходимость. — Что мы должны разыскать тут, Хосок? — Юнги останавливается на коне рядом с альфой, — ты так и не рассказал нам, как в столице мы Медведицу разыскать можем. Уж неужели она по улицам Рагнагарда ходит? — Нет, но в столице больше всего знаний — они и нужны нам сейчас, чтобы ее найти. Тот, кто ищет ее, найдет обязательно: жаждущий да напьется, — посмеивается, — мне па так говорил. Только вот не знал он, что этой фразой помогает мне приблизиться к тому, что он мне всегда запрещал. Однажды я Медведицу уже нашел. И в этот раз найдем, — альфа с коня спускается и к стойлу у трактира подходит, — нам нужно карту звездного неба раздобыть. Без нее искать Медведицу, как искать иглу в стоге сена. — Так мы здесь… чтобы звездную карту найти? — омега спускается следом. — И посмотреть красивые места! — хохочет альфа, — тебя что, не интересуют путешествия и осмотр красивых зданий? Я слышал, некоторые путешествуют для удовольствия — ты не из таких? — Пожалуй, не так тут много удовольствия, когда ты нас в самый защищенный город приводишь, пока за головой твоей охотятся!.. Нет, правда, не забыл ты, что ты тот, на кого охота объявлена? И ты сам нас ведешь под нос королю… чтобы карту найти? Думаешь, в городах меньше не будет карт? Или тебе и впрямь нужно в шаге от смерти бродить? — бормочет недовольно, силясь не накинуться на ахиллейца, который от негодования его веселиться начинает. — Хосок, ты меня с ума сведешь, ты знаешь об этом? — Да, — потягивает спину, разминается после дороги, — может, многое, что, как тебе кажется, я делаю без цели — на самом деле всегда имеет цель? — И какая твоя цель сейчас? Попасть под стражу? Оказаться на площади для того, чтоб с головой проститься? Какая цель у тебя быть может? Побыстрее в мир духов сгинуть? — Нет. Все легче намного, омега. Хосок перед ним встает, распрямляется — выше обычного он кажется: это тоже Юнги вдруг злит — мог бы, вцепился бы своими зубами в его плечо, чтобы не выглядел довольным таким, уверенным слишком. — Цель моя… — тянет Хосок, слегка наклоняясь, — …набить наши желудки какой-нибудь горячей похлебкой, найти ночлег, а назавтра отправиться искать звездную карту, — альфа застывает рядом с Юнги, усмехаясь — омега и хотел бы что-то колкое ему сказать, да не может: пока собирался Юнги, Хосок уже отвлечься от разговора успел и обернулся — его окликнули из-за спины. — Расскажу судьбу твою за всего-то за 7 громмов! Позолотите ладонь — прогоню хтонь! Монету на руку положишь — духа облапошишь! Сгорбленный старик с одним глазом к себе подзывает, рот беззубый его черным пятном улыбается — Юнги косится с подозрением, но видит уже, что Хосок с радостью большой позволил увлечь себя, привлечь речами. «Глупый альфа!» — думает Юнги, за плечо его ухватить пытаясь, «В городе не выжить ему — обкрадут, обманут, оболгут!..» — Даже не думай, Хосок!.. — Юнги по лбу себя бьет второй рукой, за плечо его удерживая: никогда ничего еще хорошего не было от таких вот оборванцев с улицы, но понимает он запоздало — окажись он впервые в городе, как и Хосок, уж тоже купился бы на ерунду такую. Альфа никогда деревни не покидал — все в новинку для него, а потому горящие глаза его не удержать, а ногам не приказать остановиться. У лавки рядом с трактиром стол косой стоит — на нем у старика трад разложен, да шкатулка стоит, в которой обычно кости игральные лежат. Хосок на все это с восхищением почти смотрит, силится в ладоши не захлопать от радости: Менелай много ему историй о городе рассказывал — все они были такими же волшебными и невозможными, как и истории о древних героях из сказок. Никогда не думал альфа, что хотя бы приблизиться к этому сможет… и от того трудно удержать себя, ведь когда начинаешь жизнь пробовать на вкус, то и аппетит сразу же приходит: пробовать даже горькое и невкусное хочется, чтоб понять, что и правда нравится. — 7 громмов! Грабеж посреди белого дня, — восторг свой Хосок под маской прячет, а потом резко разворачивается на пятках, видя, что Юнги с облегчением выдыхает — не придется ему отговаривать альфу от глупости такой. — 5 громмов для дорогого гостя, — не унимается старик, нагоняя альфу, — судьбу узнать — крепко спать! Жизнь расскажу, чего бояться покажу!.. — Ах, нам не интересно это! — Юнги оглядывается на него, — Хосок, обман это все!.. Все ведь знают это, что только дураки на это покупаются!.. — 10 громмов за два хода — для меня и для моего спутника!.. — Хосок омегу за рукав хватает, останавливая его, и тот воет мученически, старается не наброситься на альфу, да не расцарапать его лицо — решает он вдруг, что когда ночью Хосок спать будет, он ему губы зашьет! — 10 громмов за 2 хода — по рукам, мой друг! — старик хватается за альфу, к столу его подводит, потемневшую от времени шкатулку раскрывает — две кости игральные Хосока дожидаются, приманивают, — деньги вперед, предсказание не ждет!.. — А вы разговаривать иначе как-то умеете?.. Или без этого предсказания не получится делать? — Юнги руку из Хосоковых пальцев вырывает, дуется на этого альфу глупого, что опять не слушает его! — Кость берешь и дуешь — ответы получаешь и ликуешь!.. Хосок перекатывает тяжелые кости в ладонях, рассматривает их и когда на изображение медведя глядит, то замирает почти, ведь вдруг странная мысль его поразила: в медведе этом нарисованном когда-то давно он вдруг… себя увидел — будто с него это рисовали. Дыханьем своим он кости игральные обвивает, потрясывает, да на поле трада бросает — почти не удивляется, когда результат он видит. — Медведь… медведь… медведь… — глаз один у старика раскрывается, брови косматые хмурятся, — три медведя! — И что значит это? — Хосок усмехается, — и сам я вижу, что тут три медведя!.. Ну все, 5 громмов с тебя, старик. — Омеги теперь очередь! — старик хмурится, альфу не слушая, Юнги за локоть притягивает, кости игральные шкатулкой собирая — касаться их не может он, только игроку разрешается их брать. — Такие это глупости… — Юнги глаза закатывает, но руки все же подставляет, тоже перекатывает ромбы в ладонях — тяжелее они, чем он думал. Ко рту их подносит, дует недолго, почти сразу выбрасывает на трад. Глупости, думает, омега — совпадение, не более! Но и сам видит, что и его кости выпадают на то же поле, как и у Хосока это было — обе кости поле медведя падают. Одна сторона одного ромба тоже медведя показывает, вторая застывает на мгновение, выбирает меж сторонами — на лисицу ли полярную упасть или же на медведя… — Два медведя и лисица… — старик кивает, потом на путников взгляд поднимает, — вы кто такие?!..

ᛟ

Солнце обгладывает горизонт, сжимает его горящим кольцом, стягивает воедино — день тонет в своей смерти и отбрасывает на высокие каменные столбы блеск последних мгновений своих. В кольце из столбов посредине стол стоит каменный, снегом обметенный — на поверхности его имена тех, кого вспоминать нельзя. Чимину страшно вздохнуть тут — это место не для него и не для Чонгука. Для тех, кто сильнее их вдвоем, для тех, кто раздавить их одним шагом может. Не говорит Видящий, что не получиться у него может; не говорит, что опасность эта смертельная для них вдвоем, если оступится Чимин, если сделает что-то не так, если сил ему не хватит: другого пути нет у него, он решил не выбирать иной путь — только эта дорога осталась; если Чонгуку суждено вместе с ним ко дну пойти, пусть. Он подходит к столу и на колени падает, на холодную землю опускается, книгу тяжелую на стол возлагая. Молодой альфа рядом с ним стоит, смотрит внимательно, держа факел с огнем, с которым ветер играется, перешептывается с языками пламени, погасить его пытается. — Что это за место, Видящий? — Чонгук оборачивается вокруг, пусто ему внутри: странное это место, неразговорчивое, чужое слишком, неприветливое. Мало здесь людей за всю историю появлялось и те люди особенными были - отчего-то третий сын чувствует это нутром своим. — Врата, — тихо проговаривает Чимин, — врата, которые мы сейчас раскроем. — Врата в... — …В мир Теней и Смерти. В мир духов, — продолжает он, — Темная Ночь и так грядет, альфа. Когда она придет, все врата все равно раскрыты будут — мы только приближаем то, чего не миновать. Опережаем то, чему и так суждено сбыться. Ты сильным должен быть сейчас. Еще раз подумай, Чонгук, — оборачивается Видящий, — то, что они попросят у тебя, может быть больше того, что ты можешь дать. Ты и правда желаешь этого? Ты и правда готов к тому, что ты собираешься сделать? То, что произойдет… то навсегда тебя изменит. Чонгук сглатывает, на омегу глядя, размышляет. Пустая глазница ноет и следы прежней боли наполняют его силой, решимостью — не должен он сейчас снова к слабости присоединяться: если ничего не сделает, то всю свою жизнь будет под ногами более сильных людей — не допустит он такого больше. Они все еще пожалеют. — Не только тебя это изменит, — вновь предупреждает Видящий, — но и весь этот мир. — Весь этот мир не слишком хорошее место, Чимин, — Чонгук выдыхает, — не жалко его изменить. Делай свое дело, Видящий. Я готов. Омега раскрывает книгу покрасневшими от холода пальцами, рот наполнен словами о том, что он совсем не уверен ни в себе, ни в том, что делают они. Но мысль греет: если он сейчас справится, то больше никогда он не будет сомневаться в своих силах. Он раскрывает книгу и читает имя, от которого по телу его пробегает страх - он предупреждает, что вторгся он туда, куда не следует. Грудина Видящего стягивается, дыхание меняется его, прерывается. Ведь имя это из страшных сказок из детства… …И они собираются призвать того, кто это имя носит.