Баллада большой Медведицы

Давно Медведица предупреждала, что зря он ей вызов бросает. Закат багряный по столице разливается, но не красоту в нем король видит, а кровь пролитую. Неспокоен Ормарр: летняя пора идет, но с севера зимней злостью необузданной дует, и воздух этот промозглый всю силу из него выдувает. Догадывается король, что близится бесславный конец его. Близка Темная Ночь, а сам он ненужным оказался: время на вкус его попробовало, пережевало, а теперь выплюнуло на свалку быстротечности — там, где ему теперь место. Уж прожил он долгий век, и знает, что тишина во дворце королевском значить может: Видящие больше не принадлежат ему. Медведица отстранила от него взор свой. А сыновья… больно думать ему об этом. Тих вечер, спокоен. Улавливает Ормарр в воздухе душистом да смольном приближение гнилости неотвратимой — то, чего остерегался он так, судьбою Рагнагарда становится. Пролетает перед ним черный ворон, и вздыхает Ормарр протяжно. Все, чего хотел он — процветания для Манненвика. Когда доставляют в его покои письмо от сыновей, которые в строящийся храм Матери-Медведицы приглашают его, знает он: все закаты следующие не будут уже такими красивыми. До самых потемок на балконе он стоит, солнце провожая, да нашептывая ему слова ласковые, которые и омегам не говорят. Не слишком горько ему — там, куда уйдет он, другое солнце взойдет вскоре. Склоняя голову, кивает он пустоте: пусть так. Свой ход прощальный он тоже сделает.

ᛕ

— С рассветом начнем мы новую главу правления, — уверенно Хакон проговаривает, по коридорам длинным шагая. — Отец, думаю, понял, что окружение его уже отвернулось от него. Вся сила военная — с нами. Самый тихий переворот это будет. Маненнвик еще поблагодарит нас за то, что мы избавились от такого правителя слабого. Вигго усмехается, брата за плечо держа: — Уж никому не нужно знать, как было это… — посмеивается он. — На границах южных есть славный Медвежий храм, где послушники в пещерах живут и хранят обет молчания. Думаешь, понравится там нашему отцу?.. А говорить он точно не станет — разве умеют безгласые говорить? Слегка робеет шаг Хаконовский: то, что в голове он себе вообразил, ярко да красочно было; сейчас понимает он, что и впрямь судьба всей страны меняться будет — и их отца в первую очередь. Замечает брат его нерешимость, потому к уху приближается: — Не поймут люди ничего. Мы скажем им, что просто несчастье стряслось. Несчастья даже с королями происходят… Ты сам сказал: армия с нами. И Видящие… — И Видящие тоже проблема наша… Осматриваясь, сжимает Хакон локоть Вигго, а затем вбок его уводит — в ниши стены, за занавесками скрытые; стар дворец королевский — не всякий человек все его ходы да коридоры знает, но братья с детства в этих углублениях прятались: — Видящие и до нас и без нас желали Ормарра с трона прогнать: теперь, когда заодно мы с ними, думаю я, что хотят они нашими руками всю грязную работу сделать, а потом обернуть против нас произошедшее. Умнее должны мы быть… Что сделается с нами, когда все произойдет? Я — наследник. Но нужен ли я Видящим?.. — Сразу, как все произойдет, мы обратим их в немилость. То плохо, что отец наш допустил такую власть Алфодра. Один указ королевский врагами их сделает — и это во власти твоей будет. Не знаешь ты что ли людей? Память зыбкая, а мысль гибкая… То, что так свято чтили сегодня, завтра распнут на городском базаре. Но сделать это нужно сразу, как взойдешь ты на престол, — подмигивает Вигго и проводит пальцами по груди брата, губу нижнюю облизывая. — Поверь мне, чувствую я, что замышляют они что-то и против нас… Они хотят нами воспользоваться, но мы воспользуемся ими. — И все же слишком много власти у их ордена… — задумывается Хакон, вдыхая запах альфийский. — Не хватит нашей армии против тех, кто за Медведицу говорит. Опасно обезглавливать их… — … Тогда, быть может, не весь Орден — наши враги? Только Ског, говорливый слишком? У старика и впрямь власти много: когда столько силы и влияния в одном человеке — всегда это угрозой может быть. Если у ордена есть власть, значит, свой человек там нужен. Наш. Который будет делать то, что мы говорим. Скога, считаю я, казнить нужно в эту же ночь. Замена всякому человеку найдется. Не бойся ничего. Рядом я с тобою буду. Вдвоем мы все сможем. Кивает Хакон и, чтобы волнение свое сбросить, к губам брата тянется. Запечатывает он поцелуй горячий и плотный, рукою в волосах путаясь: убеждает себя альфа — и впрямь он это делает для того, чтобы Маненнвик процветал.

ᚤ

И знает он, что голоса эти потусторонние до него добраться желают. Голову он в сторону отводит, на балкон широкий выходя: как спицы, в землю воткнутые, горят там огни костров, у каждого из которых сидят те, кто ждёт давно. Не смеет он разговоры мужчин прерывать, потому только прислушивается к трепетным переговорам, которые темноту собой тревожат: и им известно, что пробил час. Север во тьме тонет — явственно чувствует он, как от Маненнвика холодом веет: разродилась Темная Ночь, на земли далекие за Грядой Каменной свою власть бросив и окрасив первою кровью столицу. Ничто теперь там духов не удержит — с одной стороны, удачей это может обернуться: если будут правители глупыми и жадными до сил, им не подвластных, то утонут они в могуществе тех, кто много больше их. Но если смогут они договориться с ними, то мало уж что удержать силу такую сможет. Снова голоса гадюк в голову его лезут, ублажая желания острые — ведь известно им все, о чем ночами сердце скулит. Но никому он не позволяет даже взглянуть в Бевис свой — потому же и редко заходит он туда сам. Когда разворачивается он резко, то пугается ученик его, роняя вещи свои, которые он в узелок усердно складывал. — Время, — молвит он, Йенну кивая. — Будь рядом с Медведем Молодым. Научиться многому он должен, так что держись рядом, направляй. Ты не один будешь. Ничто тотемов не удержит сейчас: о тебе они тоже знают уже. Но помни, что всегда они сторону хозяина выбирать будут. Лисы всегда хитрее прочих, — паузу делает многозначительную. — Там, куда направляется Медведь, не могу я показаться: есть силы… с которыми разобраться сам избранный должен. Пусть узнает он, какой мир на самом деле. Все мы уроки проходим. У него их еще много впереди. И сам осторожен будь: Медведица попытается тебя укусить. — Не говорить мне о тебе, учитель? — Я явлюсь тогда, когда он будет готов. У меня есть и другие заботы… Йенн кивает послушно, под глазами зелеными робея, но все же не удерживается он: — А твой брат… — Ступай, — прерывает резко, губы смыкая. — Я подготовлю Волчьих Братьев. Они тоже явятся избранному в нужный час: совсем скоро Молодой Медведь узнает, что не один он. Стягивает Йенн пояс на одеянии своем, узелок на спину закидывая. Неторопливо он к выходу подается, все еще пугаясь комнат больших таких: много времени он с учителем в лесах просторных провел, потому с радостью он на земли открытые рвется, где воздух блуждает свежий и где в деревьях зеленых он силу черпать может. Кое-что смущает мага молодого, потому на пороге он задерживается, вновь на своего задумавшегося наставника глядя. Зелень глаз его в темноте мелькает, и знает Йенн, что заметил учитель взгляд его, и теперь терпеливо вопрос ждет. Кажется ученику, что уже знает старший, какой вопрос он задаст, но все равно слова в голос свой облачает: — Ведь все это время знал ты о том, что их посланник Хели сопровождает? Потому я не мог с Хосоком говорить — мешал все время Сокджин. Если бы раньше мы вмешались и предупредили путников, то не объявила бы Хель войну Медведице. — Потому и не вмешались, — кивает он, за спину руки уводя. — А в Столице?.. — Все идет своим чередом, — подтверждает.

ᚷ

Пламя кожу прикусывает. Вигго, ногу сломанную подтягивая, пытается из развалин выбраться: огонь хлынувший будто из ниоткуда пришел — не видит он больше брата своего, как не видит и отца, которого они вынудили от престола отказаться. Трещит храм Медвежий, а сам альфа задыхаться от дыма начинает: смешиваются мысли его и теряются в огниве; уже забывает он и о разговоре с королем и о самом тихом перевороте; забывает о переживаниях прежних, а мечты его о правлении теперь сажей покрываются — грянул огонь вместе с молнией будто, и тонет теперь все в горящем вихре. Крича, слюной он брызжет: то, наверняка, Видящие — хитрые старики узрели их намерения и решили разделаться с ними всеми, прибрав к рукам страну. Несчастья не только с королями происходят, но и с принцами. — Как смеете!.. — кричит он в пустоту, кулаком о пол ударяя. — У нас войско! У нас армия! Вы не заберете нашу страну!.. Не заберете! Вы все подстроили! Подстроили!.. Без нас некому управлять армией! Вы погрузите страну в кровавую темноту! За вами не пойдут! Не пойдут! Протяните мне руку — я остановлю это! Вы же слышите меня! Вы меня слышите!.. Стоны мученическими становятся — лобызает огонь ступни Вигго; бессильно он голову на пол кладет, но не оставляет попыток разыскать Хакона. Руку обугленную он в пустоту протягивает, надеясь напоследок зацепиться за кожу любимого. И, пока сжирает пламя стены храма, встречается его рука с другою рукой.

ᛊ

Тяжкое тело, неподъемное — будто смолой его залили и оставили высыхать. Затекли руки альфы, да и шея едва поворачивается, но уж очень сладко ему спать, потому позволяет он теплоте кутать объятиями его и темнотой ласковой укрывать. Даже сосны с ними не разговаривают, по их желанию тишину оберегая: лишь иногда Хосок глаза приоткрывает, чтоб сквозь сон на Юнги взглянуть и убедиться, что никуда от него омега не делся. Перекатываются долгие часы в Берлоге медвежьей, сжимают ресницы плотно, пыльцу дурманящую на них оставляя. Сон все крепче становится — порою порывается альфа пробудиться, чтобы поскорее с Юнги встретиться, но вновь потом проваливается в просторы забвения безмятежного. И не знают ни альфа, ни омега, что день сменяет ночь, а ночь тонет в рассветах, и торопливо время бежит, с собою их не беря. Вновь Хосок за проблеск света хватается, стараясь воспрянуть, но волны мягко укладывают его обратно: думает он, что раз Медведице он нужен еще, то, наверное, так и нужно — чтоб силы восстановить, да в себя прийти. Но наскучивает альфе спать, и уже всерьез он проснуться желает, за темноту хватаясь. Как за канат он к свету дневному ползет, за собою вдруг крики слыша: спокойствие теперь испуганными воспоминаниями становится — снова вспоминает он стены замка, оконце у потолка и кровь, полы заливающую. Взгляд родительский на него смотрит пронзительно — и не сразу Хосок понимает, что это уже мертвый на него смотрит, всем весом на него наваливаясь. — Прости, маленький… Я люблю тебя, маленький, беги скорее! Скорее… Раскрывает Хосок глаза свои, выпрямляясь резко. Клокочет сердце в груди, вынуждая сразу же подняться. Босыми ногами на землю ступая, он из стороны в сторону мечется, с ясностью лицо своего папы перед собою видя: будто из Следующего мира он до него дотянулся, чтоб из оков сна выдернуть… Успокаиваясь, альфа на омегу глядит. Спит Юнги мирным сном, руки у подбородка держка — совсем как младенец молочный. Умиляет это альфу и любуется он им, не приближаясь пока что. Виски массируя, разыскивает Хосок хоть какую-то рубаху, потом отражение в зеркальце бледном ловя. То, что видит он, пугает его: ахилеец там с меткой на шее; растрепанный, да грязный он, на груди которого шрам сидит, но хуже всего, что и лицо его теперь обезображено. Как память несмываемую, видимую, Матерь его шрамом наградила на лице — след от когтя медвежьего кожу его рассекает на левой стороне, глаз минуя. Слегка касается места раны, дивясь тому, как быстро затянулась она, но потом застывает в нерешительности: пытается понять, сколько времени во сне провели они. — Юнги… — зовет он омегу слабо, но голос хрипит и едва ли звучит, будто инструмент это старый, к которому уж не прикасались давно. Удивляясь, прочищает он горло: — Юнги… Не шевелится омега. Настороженно на него Хосок глядит, судорожно мысли перебирая, да от шелухи их очищая: договор он с Медведицей заключил — ничего теперь с Юнги сделаться не может, ведь вынудил он Матерь теперь защищать маннелинга. Осторожно он к настилу соломенному подается, но останавливается вдруг, рыжую шкуру видя. Лис огромный, пасть слюнявую скаля, путь преграждает к Юнги, да рычит тихо. Блестят глаза его янтарные в темноте, когда Хосок руку к нему вытягивает — зверь угрожающе рыкает на него, потом вперед кидаясь резко. Совсем недавно альфа с волком дрался, а потом с мерзавцем-Глоком встретился — уж не знает Хосок, восстановились ли силы в нем, чтоб теперь и этому хищнику противостоять. Кулаки сжимая, он драться готовится, но лис, за край одежды его кусая, к омеге тянет его. Валится альфа на настил совсем рядом с Юнги — все еще он не шевелится. Касается альфа бережно его, застывает: совсем он холоден — как ледяной цветок, на ветрах морозных застывший. Сжимая руку его, осторожно Хосок на спину его кладет, а потом руку к носу подносит. Готов он сквозь землю провалиться: не чувствует он дыхания, а потом в ужасе вспоминает, что ведь потратил на него омега последний свой вздох. — Юнги!.. — тормошит его Хосок, в лицо белое вглядываясь и только сейчас губы синие замечая. — Нет, нет!.. Юнги!.. И снова ночной кошмар его реальностью становится: ведь жив был Юнги, ведь пообещала Матерь беречь его, ведь сам он дыханье чье-то слышал, пока спал крепко!.. Но не дает ему лис в отчаяние впасть: рычит он громко, а потом присаживается перед альфой. Не сразу, но соображает Хосок, что лис за ними сюда явился, а теперь спину подставляет, чтобы поскорее они выбрались из земель Медвежьих. Недоверчиво на лиса Хосок глядит, кивая затем — и лис кивает в ответ ему. Придерживая омегу, он на спине зверя устраивается. Одною рукой за шерсть он хватается, второю Юнги удерживает: легкий он, как перышко, тонкий, как лист осенний — почти ничего от омеги не осталось, ведь выпил Снор из него слишком сил много. Не ждет лис, пока поудобнее Хосок устроится — срывается с места, из Берлоги выбираясь так быстро, будто земля под лапами горит его. На прощанье бросает альфа на пещеру эту взгляд свой, странный трепет в груди ощущая: будто какая-то заноза в душе его от этого места остается. Но лис вперед резво рвется, и поворачивается альфа к омеге в руках его. Склоняет он ухо ко рту его, живительный вдох его слыша: слабый, как течение воды, льдами скрытое. — Кто надоумил вас, что спать в Берлоге самой Матери — мысль хорошая?.. — голос насмешливый раздается, и хмурится Хосок, ответа не давая. Наверное, совсем у него разум помутнел — вот и мерещится всякое… — Я к тебе обращаюсь, смертный!.. Что, если у меня четыре лапы и хвост пушистый, то мне можно и не отвечать, а?.. — Лис?! — не верит альфа, в ушки рыжие всматриваясь. — А что, я на косолапого похож? И у меня есть имя — попрошу обращаться по нему! Перед тобою сам Фениас из древнего рода духов-защитников! — огрызается зверь человеческим голосом. — В Берлоге не мог я разговаривать — уж не любит Матерь, когда там посторонние оказываются, да шум поднимают!.. Если б заметила меня, то уж точно бы я на шкурку походил, а не на себя самого!..Видят духи, так и хотелось мне тебе лицо расцарапать!.. Чего ты думал так долго? Уж самому не было ясно, что выбираться оттуда нужно было поскорее? Да как ты с моим смертным обращаешься вообще?.. Уж поверь мне: не доверю я больше тебе его. — Как ты разговаривать можешь?! — перебивает он, головой вертя: может, все же оставил он остаток разума во владениях Матери. — А ты как? Тебе же рот дан не только для того, чтобы им еду жевать!.. Хотя все равно ты его глупо используешь, такие вопросы дурацкие задавая! Мне что, пасть моя дана только чтобы зубки тебе свои показывать, а? Больно мне надо перед тобою красоваться, Медведь!.. Уж подожди у меня: ты чуть моего хозяина не упустил!.. Сейчас мы выберемся, и наглядно подскажу я тебе, что от тебя требуется!.. Укушу: навсегда запомнишь!.. — О чем ты говоришь, лис? Хозяин?.. Юнги — твой хозяин? Не припомню я, чтоб у него были зверьки на привязи!.. — прижимает Хосок омегу к себе, — Да уж и дал бы он тебе воспитание хорошее и не бросался бы ты словами такими некрасивыми! — Ах, ты у нас тоже зубки свои скалить умеешь? Да не выросли у тебя клыки еще!.. С тобой труднее еще будет, чем с Роином! Кошмар какой! Это ж надо так! Угораздило с вами затесаться в одну компанию! Моему роду лучше уж не знать про то, во что ввязался я! Тебе повезло, смертный, что я вообще позволил тебе себя коснуться!.. Обычно я даже глядеть на себя не позволяю таким, как ты!.. Тотем я!.. — Тотем?.. Но ведь вы… — Мой благородный смертный и ты, муфта шерстяная, слишком долго спали. Пока вы были во владениях Медведицы, Темная Ночь нагрянула: Манненвик под властью Хели. Духи ее теперь по землям людей ходят, да души похищают. Вас, слабых таких, кому-то защищать нужно — без когтей вы, без шерсти, без чар защитных. Младенцы розовые! Когда опустилась тьма, тотемы и явились к тем, кто достоин иметь духовного защитника. И услышит меня весь мой род: смертный, которого ты сейчас в руках своих держишь, достоин меня как никто другой! Больше тебе скажу: мне даже пришлось доказывать, что я могу нести свою службу ему!.. Вот, какой он!.. По драгоценной коже пальцем проводя, соглашается с Фениасом Хосок: Юнги не только самой лучшей защиты достоин, но и мира всего — и если понадобится, чувствует альфа, преподнесет он к ногам его все сокровища человеческие. — Ответь мне, Фениас, — с серьезностью в голосе начинает альфа, за холку держаться продолжая. — Почему же Юнги не просыпается? — Никто по землям Медведицы не ходит просто так: коварства тут много. Даже сильнейшие погрязнуть могут, как в болотах ядовитых, хотя глубины по колено. Мой светлейший господин, по несчастью, сил много потерял. Не буду показывать пальцем — пока нет у меня пальцев — но есть причина, отчего в нем еще сил меньше осталось, чем до этого было! — Меня обвиняешь? — Справедливо обвиняю!.. — Что скажешь тогда на то, что хозяин твой за мир человеческий держался изо всех сил тоже из-за меня? Молчит какое-то время лис, меж деревьев разросшихся скользя, и чувствует альфа, как невидимые руки холодные с тела его свои прикосновения забирают; шепот пронзительный у затылка стынет, но не оборачивается он — зло чувствуя там, знает он, что Матерь это их из владений своих провожает. Пригибается Хосок и от веток отмахивается, омегу он собой укрывая, да стараясь дыхание его слабое уловить. Когда светлеет лес, голос Фениаса раздается — и он вдруг смирением тихим пропитан: — Пусть так. Признаю это. И поступок твой в Бевисе тоже. Сильно это было — достойно избранника. Но все равно я буду следить за тобою — руки еще неопытные у тебя, а держать жемчужину нужно. Улыбаясь мягко, на Юнги Хосок глядит, прижимая к груди спящий цветок: — Пусть не нравлюсь я тебе, Фениас, но мне зато нравится, как о Юнги ты говоришь. Так что, пожалуй, не буду я грозиться шкуру с тебя снять. — Снять! Уж попробуй — не понравится! — смеется зверь. — Тебе… известно о том, что было в Бевисе? Разве это не Бевис Медведицы, куда никого она не пускает? — Ты это у прихвостни Хели спроси! Он же пролизнул туда! Стал бы этот дух коварный язык за зубами держать? Ха! И правда не замечал ты странностей за Сокджином? Но ладно уж: и правда подлый он настолько, что не все Видящие заметят в нем Хельский запах. Да и не представляешь ты даже, какие духи все сплетники жуткие, — паузу Фениас делает, головой водя. — Смертный. Все дальше мы от земель Медведицы. Пока сил во мне не слишком много: идти пешком придется вскоре. — Но что с Юнги?.. Разве Матерь не обещала защищать его?.. — Духи лгут. Духи хитрят. Какое обещание взял ты с Медведицы? Вспышки острые в Хосоке лопаются, и вспоминает он запах водорослей речных, которыми Снор объят был; воду ледяную вспоминает, которая обжилага его водами своими — помнит он и свет потухший в глазах того, кого отправил на покой. Свирепея, сжимает альфа губы: — Чтобы защищала она его. Оберегала. Чтобы никогда он не пострадал от действий ее. — И что, в опасности омега сейчас? Спит себе спокойно. Защиту сном она дает! Не понял ты еще, как духи играются с тобой, м? Но не думаю я, что сон этот вечный — просто вновь Матерь показывает тебе, кто чей хозяин. Тело фру Юнги ослабло слишком: если очнется он прямо сейчас, то нет у меня никаких умений, чтобы оболочку его физическую подлатать. Матерь не сделает этого тоже: зачем ей делать больше, чем нужно, если попросил ты только защищать его? Хозяина нужно доставить человеческим лекарям. Не злись ты так!.. — ругается Фениас. — Спину жжет. — Хоть Юнги согрею… — сквозь зубы скалит альфа, ладонь на холодную щеку опуская. Чувствует Хосок привязанные ниточки к себе, да разрезать их не может: слишком хрупкий договор меж ним и меж Медведицей — если ж оступится он, то вновь Юнги страдать будет. Темнота леса рассеивается вскоре, но вместе с тем и лис медленнее бежать начинает, уставая заметно — кажется Хосоку, что и меньше он становится. Когда воздух свежий появляется и живой ветерок ветки деревьев обводит, останавливается лис, дыша тяжело: — Время нам нужно какое-то, чтобы к земле привыкнуть… — оправдывается тотем. Мельком Хосок на Юнги глядит, румянец замечая, но не успевает порадоваться он хорошенько — Фениас к земле склоняется, прогоняя со спины его: — Только в грязь его не клади!.. — ругается, отходя за дерево. — И не подумал бы!.. — бросает Хосок, Юнги на руках держа: такой он легкий, что кажется Медведю, что весь день он может с ним пройти вот так, согревая. — Да вам бы, косолапым, только в грязи поваляться: думаешь, не знаю я, как мой благородный хозяин штаны твои кошмарные штопал? Я бы их выбросил на его месте!.. Такой это ужас!.. Тебя зовут Молодым Медведем: ты — тот избранный, который должен поразить избранника Хели. Думаешь в лохмотьях это сделать? Неси это звание с достоинством! Чего ты как шавка дворовая? Мой хозяин тебе такого, конечно, никогда не скажет — уж слишком светлая у него душа, но ты и не надейся, что я молчать буду!.. Коптит Хосок в себе слова острые, в рыжину за деревом вглядываясь, которая рассеивается вдруг — через мгновение перед альфою уже тело человеческое показывается. Юноша грациозный подбородок ворчливо поднимает, да на Хосока взглядом кусачим глядит; на носу его веснушки рассыпаны, как грибы в лесу разбросаны — и думает альфа хорошенько за нос его дернуть, чтоб язык его поменьше гадостей говорил. Желая ржавчину на волосах рассмотреть, все же отворачивается Медведь — вышел тотем к нему голый совершенно. — Чего взгляд воротишь? — смеется Фениас за спиной его. — Не человек же я — ничего у меня постыдного на теле нет: взглянуть можешь. Не ем я, не сплю, не сую части тела своего в тела других людей… Если интересно тебе, то я это гадостью считаю: мы такими низостями не занимаемся — кое-что получше придумали. — Уж заканчивай, — головой Хосок мотает, в зеленые листочки всматриваясь. — Если уж среди людей сейчас, то и веди себя, как человек… — Не предлагаешь же ты в такие же лохмотья мне облачиться? Вот еще!.. Вышагивает к нему преобразившийся тотем, и почти открывает Хосок рот от удивления: точно принц, из легенд вышедший, Фениас в рубаху белую облачился, штаны прочные, да сапожки начищенные, будто собирается он по брусчатке твердой бродить, а не по лесам болотистым. Прядь рыжую за ухо убирая, юноша перед альфой становится, руки разводя — не сразу понимает альфа, что тотем предлагает Юнги на руках понести: — Не смотри, что у меня тело мальчишеское: то прихоть моя так выглядеть, внутри-то все иначе у меня. Я даже не замечу веса своего фру. Идти далеко нам нужно. Еще не знаю я, где нас владения Медведицы исторгнут, но не думаю, что мила она к нам будет. Отстраняется Хосок, хоть и чувствует постепенно, как тяжестью руки заливаются; пусть почти тряпичным Юнги сделался, а сам он только что думал, что весь мир готов он пройти с омегой на руках, очевидное он понимает: рано или поздно придется опустить ему его лиса полярного, чтобы отдохнуть. — Не доверяешь? Уж конечно: после Сокджина и я бы не доверял никому, но я — тотем: я не могу причинить вред хозяину своему. — Что, если ты просто сказал так? Как понять мне, что ты и правда тотем его? Уж докажи. Прав ты: после Сокджина мне каждого проверять нужно. Пронзительно в глаза его Фениас смотрит, и только тогда замечает альфа янтарь горящий во взгляде его: будто в его душу заглядывая, тотем улыбается потом загадочно, руки опуская. — Во мне сила Молодого Медведя… — сглатывает Хосок, шагать начиная. — Я лечить могу. Если ж у Юнги не так много сил осталось, то… пусть хотя бы от моих рук он ее принимает. — Скажи мне, как устанешь, смертный… Недовольно Хосок головой мотает, с неприязнью непричесанной на духа глядя: — И у меня имя есть!.. Отчего же меня постоянно зовут то грязнокожим, то ахилейцем плешивым, то смертным обычным? Или не знаешь ты, как имя мое? Ведь знаешь! Я прошел испытание Медведицы уж дважды — неужели все еще не заслуживаю я к себе обращения по имени моему? — Не злись, человек!.. Все проще, чем думаешь ты. Да, не слишком мне приятна медвежья натура, но у меня просто права нет смертного чужого по имени называть — мне нужно разрешение. — Чего ты говоришь такое? — Ах, настолько плохо все?.. — Фениас вперед проходит, ветвь от лица отодвигая — и высокомерность, которую не встречал прежде Хосок, скользит по лицу наглому, да глаза его бесстыжие закатывает. — Смертный должен знать, что в имени заключена и сила большая. Ведь и деревня, откуда пришел ты, имени не имеет? То потому что в деревнях Видящие не слишком-то сильны: откуда им умения взять, чтобы имя целого поселения оберегать? Если о поселениях мы говорим, то только те, у кого Видящие сильные, названия себе завести могут. Про Рагнагард почему все знают? Оттого что там орден сидит, да всех оберегает. С человеком похоже. Я ведь не смертный — я дух, природу которого познать ты не можешь; и дух непростой — я дух-хранитель. Мы вышли не с перекрестков и не с обочин — у тех ни вежливости, ни приличий!.. Те — хтонь неотесанная. Мы же были у истоков всего: тотемов история дольше, чем история рода человеческого. Мы благородны и чтим ваши законы! Всему тебя учить нужно, м? — смеется Фениас, руки за спину убирая. — Если буду я твое имя с недобрыми намерениями называть, то буду что-то подъедать от тебя — так когда-то давно рассудили. Мне разрешение нужно либо от моего фру, либо от твоего тотема. — От моего тотема?.. — Хосок осматривается вокруг. — Моего слова тебе недостаточно? Что-то не вижу я духов-хранителей…. — Ну, значит, не достоин ты тотема, — бросает Фениас с легкостью, руками разводя. — Дождемся, когда мой хозяин раскроет глаза: если сочтет, что ты не слишком захудалый смертный и что могу я тебя по имени называть, то так уж и быть… — Значит, не достоин. Значит, дождемся Юнги, — соглашается Хосок, слыша в далеке топот тяжелый: уж, наверное, к тракту они приближаются. — Но когда проснется он?.. — Чем дальше мы от Медвежьей земли, тем сон прозрачнее будет, но врачевателей толковых нужно отыскать как можно быстрее. Уж сколько Снор взял от него… Приостанавливает шаг Хосок, вновь на лицо безмятежное глядя: может, и впрямь Юнги полезно будет поспать подольше — слишком боли много пережил омега; может, земли сновидений мягкие побыстрее дыры в нем заштопают. Пусть и тоскует сердце медвежье по лису его, пусть поскорее голос услышать ему хочется и взгляд пронзительный поймать, решает альфа, что если это страдания его облегчает и помогает выздоравливать, то пусть сладко ему во сне будет столько, сколько нужно. И вновь чаруясь лицом его острым, забывается альфа и тихо-тихо напевает он слова мягкие, надеясь, что и это поможет Юнги:

Не шумите сосны, не шумите ели…

Мой малютка дремлет…

Сладко в колыбели…

Ай, баю-баю-баю-баю…

Сквозь дымку прошлого припоминает альфа продолжение колыбельной, которую Юнги ему пел, но не может он завершение вспомнить. Собирается Хосок дальше шагнуть, как цепляется тотем в плечо его, тормоша: — На месте твоем, я бы по сторонам глядел!.. А ну!.. Дай мне Юнги сейчас же!.. Шаг назад альфа делает, пятно бурое меж деревьев замечая; запоздало понимает он, что топот, который услышал он, совсем не лошадям с тракта принадлежит. Сглатывая, быстро он к тотему поворачивается и осторожно, как перышко на острие ножа острого, омегу в руки чужие передает: — Уж если обманываешь ты меня и если ты не тотем его, то слово я Молодого Медведя даю, что разыщу тебя и не дам тебе жить — ни в этом мире, ни в следующем, ни в мире духов — нигде. Уяснил? — Поменьше болтай!.. Хосок к поясу притягивается, но вспоминает, что меч его в пасти волка остался — и теперь, безоружный совсем, должен он повстречаться с медведем, который на них бежит. — Уходи, Фениас… — бросает альфа, спиной тотема заслоняя. — Уж задержу я его: не даст мне Матерь так глупо погибнуть. Ну!.. Чего стоишь! Спасай хозяина своего!.. Прикрикивает Хосок, потом боком к зверю свирепому становясь; краем уха слышит он, как отстраняется тотем, но звук их тихий в реве диком тонет — землю когтями отрывая, скалясь, совсем близко медведь разъяренный подбегает. Разводит альфа руки в стороны, желая больше казаться — зверь останавливается резко, на лапы задние становясь; и когти длинные да острые сам воздух царапают. Воет медведь, а Хосок в ответ кричит — совсем не страшно ему с животным встретиться, будто и сам он медведь, с соперником достойным встретившийся. Себя не осознавая, альфа шаг вперед делает, будто и впрямь ему по силам с хищником сразиться, но одна только лапа медведя сильнее всего его. Будто лепесток он перед силой такой — наваливается на него медведь сверху, а падает альфа, о землю больно ударяясь. Зловоние медвежье ощущая, жмурит Хосок глаза: не о многом он перед гибелью думает — о том, что спасет Фениас Юнги и о том, что Матерь по глупости такой упустила своего избранника. Вспоминая о том, что Медведица пообещала его в глока превратить, вдруг решает он еще за жизнь свою побороться — когда раскрывает он глаза, тогда и понимает, что смерть отчего-то не наступает, а медведь не рвется скальп ему снимать: потому что нет перед ним медведя больше. Молодой мускулистый парень на него сверху наваливается, чистыми да добрыми глазами на него глядя — и там, где руки чужие в плечи упираются, чувствует Хосок жжение необычное, искрящееся. Светится незнакомец так, будто солнце его облило лучами своими, и удивляется альфа, желая назад податься, но только больше мужчина напирает на него — тогда и замечает он, что незнакомец этот тоже обнаженный настолько, насколько возможно это. — Хозяин!.. — лучезарно улыбается пришедший, продолжая нависать над ним. — Как долго я ждал встречи с тобою, фру!.. — Сколько? Три дня? — смеется голос другого тотема, сверкающие сапожки которого рядом с головой Хосока останавливаются. — А я тебе сейчас, лис облезлый, нос откушу!.. — бросает с обидой мужчина. — Фру, этот хвостатый обманул меня!.. Так бы я вас раньше встретил!.. Уж извини меня, что так поздно я явился: должен был я вас у границ ждать, но этот тотем отправил меня в овраги! — А нечего быть доверчивым таким. Мне нужно было наедине проверить, с кем я дело имею, — смеется дух, Юнги на руках держа. — Ну, хватит лежать. Идти нужно. — Ты… ты — мой тотем?.. — ощупывает Хосок плечи свои, все еще напряжение там чувствуя. — Ах, как до него долго все доходит… — закатывает лис глаза, отворачиваясь. Подает парень руку Хосоку, бережно рассматривая его: — Ведь не ушиб я тебя? Еще не слишком хорошо я телом управляюсь — и человечьим, и медвежьим… Я — Роин, твой дух-хранитель, хозяин! Не слушай много этого рыжего: он давным-давно зазнался. Не считает меня достойным… ты уж скажи, если что, я ему вызов брошу и одной рукой проломлю ему череп. Хочешь?.. — Хочу, чтобы оделся ты… — вставая, вновь альфа взгляд отводит, чтобы телеса нагие не видеть — рассеянно Роин сам на себя глядит, потом отряхиваясь. — Не совсем я привык еще к миру вашему!.. И силу еще не привык контролировать!.. Ведь не ударил же я тебя? — Будто ты в другом мире когда-то умел контролировать силу… — Фениас рядом с Хосоком останавливается. — При всем уважении моем, но твой тотем вышел… не из слишком славного рода духов. Мои соболезнования. — Еще слово скажешь, лис, зубов лишишься! Ты меня знаешь: я долго ждать не буду — возьму, да брошу камень на тебя! — из-за спины кряхтит тотем. — Знаешь же ты, медведь, что не имеешь права ко мне прикасаться!.. Да ты только силой своей кичиться и можешь, а в голове, как и у всех медведей, опилки липовые… — Знаешь, что тронуть тебя тут не могу, потому и говоришь так!.. Когда вернемся, ты молчать будешь так, будто вовсе голоса у тебя нет!.. Что-то про мой род говоришь, так и про свой не забывай: Фениас-Фениас, стыдливая брешь в роду! Не так что ли? — Не говорил я о тебе и о твоем роде гадости только потому что хоть какое-то уважение к вам имел!.. Сейчас, думаю, ничто сдерживать меня не будет — если ты их самый славный отпрыск, то страшно мне подумать, что из себя другие твои родичи представляют. Хосок за голову хватается, прошлых своих спутников вспоминая. Распрямляясь, строго альфа на своего тотема смотрит, который облачиться в одежды успел: высокий, мускулистый и широкоплечий, он теперь в рубахе простой, да в штанах широких — если ж Фениас принцем выглядит, то Роин как кузнец из деревни захудалой самой. Ненароком альфа потом о себе думает, да о Юнги: и ясно ему, кто из них двух должен в красивых одеждах ходить и во дворце жить, а кто с меткой ахилейца полы мыть в господских домах. Сожаления эти стирает он из себя, в грозные слова их облачая: — Умолкните вы оба!.. Если духи-хранители вы, то постарайтесь спокойствие сохранить! — переводит он взгляд горящий и на лиса теперь, жжет дыры в нем — и Фениас голову склоняет все же. — А ты, Фениас, если вновь захочешь играться со мною или с моим тотемом, то и впрямь жди последствий: уж придумаю я как их тебе устроить. Если вместе нам теперь идти, то сбрось гордость свою, потому что не в мире духов ты сейчас, а рядом со мною: и тут мы на равных. И я, и мой тотем — обращайся к нему так, как воспитал тебя твой род: ведь говорил ты о достоинстве? И какое тогда у меня впечатление теперь о твоем роде, если ты свысока смотришь на Молодого Медведя и на его хранителя? Хоть и не называет тотем человеком себя, чувства вполне человеческие по лицу его перемещаются — от недовольства подросткового до принятия и стыда красного: — Я был резок, — признает он. — Приношу свои извинения и тебе, смертный, и твоему тотему. — Роин. Ты должен разрешение дать, чтобы он по имени меня называл? — Ах, никогда бы я не позволил этому настырному… — Хватит, — тут же прерывает он, перед медведем становясь. — Сказал же я, что мы на равных: то, что в прошлом было у вас, забудьте теперь. И ты не должен относиться так к лису — хочешь быть хорошим духом-хранителем, так не кусайся в ответ. — Хозяин, услышал я тебя, — кланяется он. — Но все равно этому тотему не дал бы я разрешение на то, чтобы он имя твое произносил. Лисы — они такие. Хитрые что ни один глаз не заметит в них коварства, которое в тишине их прячется. Был бы он волком, то не было бы у меня вопросов: волкам не трудно делиться — они стаей живут и о других думают. Был бы орлом, то положился бы я на его зоркий глаз, который в суть вещей зреть может. А его глаз — лукавый, хитрый… только и ждет, когда ошибку ты совершишь. — Но ведь он — тотем Юнги?.. — Тут твоя правда… — губы дует Роин, по-детски руки скрещивая. — Значит, доверяю я ему, — кивает альфа. — Фру… ты мой хозяин — то истина. Но трудно мне дать разрешение это… — Придумай что-то такое в голове своей, чтоб легко тебе стало. Настаиваю я, — кивает Хосок, и сдается медведь, качая головой. Улыбается Фениас в ответ, к Хосоку затем подходя. Альфа в лицо Юнги заглядывает, замечая, что продолжает он размеренно дышать, сном укрываясь — трепетом, как изморозью первой покрывается альфа, но все же не тянет руки к нему, хоть и желает по волосам белоснежным пальцами провести, да к уху склониться, чтобы до мыслей кисельных добраться. — Хосок, — победоносно тотем произносит, вновь в глаза глядя. — Спасибо тебе за доверие. И я попытаюсь доверять тебе — но доверить моего хозяина… пока я еще присмотрюсь. Идем. Я Юнги тебе позже передам, когда отдохнешь ты: и правда ему будет лучше в руках человеческих, теплых от жизни. — Не просто в руках человеческих, — усмехается Хосок, себя за краешек губы кусая. — А в моих руках. Кажется, вспомнил Молодой Медведь окончание колыбельной, которую Юнги ему пел.

ᚳ

Когда раскрывает Тэхен глаза, то обрушивается на него боль дикая, руку прикусывающая. Нехотя он на бок переворачивается, утыкаясь носом в подушки чистые, когда тормошит его кто-то. Постанывая, отмахивается он рукой левой, желая еще немного в объятиях сна искупаться, но выдергивают его из сновидений в мир темный, в котором раздирает правую сторону тела его. Кэйя, согнувшись пополам, над ним нависает, пока хозяин испуганный в угол прижимается. Уж редки женщины даже в столице Манненвика, что уж об айлах говорить: воительницы дикие не любят в стенах городских обитать: — Этот странный человек говорит, что платить мы должны, — упирается в колени айла. — Откуда громмы у дикой, свободной женщины? Мы не связываем себя такими путами!.. — шикает она, не давая Тэхену глаза сомнуть. — Есть у тебя деньги? — Откуда, айла? — выдыхает альфа, на кровати привставая. — Из нас двоих наемница — ты. — Так не я же деньги брала! Хочет он по лицу рукой провести, чтобы сон смахнуть, но с отвращением останавливается, на культяпку свою бинтами перевязанную глядя. С обидою он айле желает бросить, что зря она не оставила помирать его: если воин без руки остался, то не воин это более — подобие жалкое от человека, которым был он когда-то. Замечает смятение его воительница, выдыхая громко: уж понять может она, как больно Тэхену — и не от телесных мук, а от того, какая буря в груди его закручивается. — Давай я съем этого мелкого человека и детенышем его закушу? — хмыкает она на дрожащего омегу в углу, который к себе ребенка прижимает. — Дом тебе достанется. Я — дикарка! Эти стены душат меня, а тебе, ущербному, где-то ведь нужно жить! Головой качая, альфа на постель садится — от непривычки кружится его голова, и дает он время себе, чтобы в себя прийти: — Сколько времени проспал я? И не нужно никого есть… — он кланяется испуганным людям. — Извините нас за вторжение. Мы вскоре уйдем. — Ты спал несколько дней!.. Мне так скучно здесь было, что я и впрямь была готова выбросить тебя куда-нибудь на улицу, но мое доброе сердце все же запретило это делать. В какой-то момент подумала я, что из тебя через руку вся жизнь утекла — этот омега добрый повязки твои менял, да поил чем-то гадким. Я лезть не стала: если ж даже ядом бы он тебя опоил, так, наверное, и лучше это для того, кто руки лишился. Ведь если воин часть своего тела теряет, так какой он воин теперь? Сама бы я… — Айла, вот бы замолчала ты!.. — тихо Тэхен шипит, сухость во рту сглатывая; от голоса его грозного вздрагивает ребенок в углу, и с сожалением альфа голову склоняет, извинение безмолвное родителю принося. — Яд-то дорогой в последнее время, — омега, взгляд его замечая и все еще сына придерживая, выпрямляется. — Стал бы я эти капли драгоценные на незнакомца тратить? Я бы просто дал бы кровью ему истечь!.. А вместо этого ходил и полоскал повязки!.. Кэйя отмахивается, глаза закатывает: много омег хитрых она повидать успела — никому из них не верит она уже: — Я не высовывалась слишком! Тут все пялятся на меня — наверное, никогда не видели такой красотки! Но, честно скажу тебе, воин: не нравится мне здесь — все еще гарью пахнет, да и траур этот… Совсем тут тоскливо. Я к сестрам пойду. Сейчас в городах прозябать — самое интересное упускать. Столько нечисти за стенами!.. — кивает с жаром. — Идем со мной. На свободе всем есть место!.. — И что я буду делать среди айл? Смешить вас? Мой конь рядом с вашими райками будет пони казаться. Да и на что я способен теперь… — Пони!.. — хохочет Кэйя. — Моя бабка как-то пони зажарила на угощенье детям!.. Мальчишка удивленно охает. Тэхен новыми муками покрывается, от боли головной лопаясь: в деревню родную не вернуться ему уже — своими же руками он себе яму могильную прорыл. Все решения его оказались несбыточными мечтами, которые привели его к этим обломкам жизни: идущий за белоликим омегой, горел он чувствами своими, от которых угольки остались. Сжимает он грудь свою, будто надеясь в себе эти развалины ощутить, но боль здоровую руку прикусывает, напоминая о тех местах, где никогда уж радости не будет. — Не тороплю я дом покинуть… — сдержанно омега отвечает, к Тэхену приближаясь. — Нет здесь хозяина. Нет альфы. А снаружи… все беспокойнее становится. Так что мне даже лучше, что ты здесь есть. Звать Илирий меня. Сына Эйдисом зовут. И мы оба не любим очень, когда кто-то бездельничает. Хватит жалеть себя, альфа. Ты же гестуром был? — по плечу хлопает. — Видно по телу твоему выправку солдатскую, да сталь, которая все еще там осталась. Омегам теперь небезопасно на улицы в одиночестве выходить: уж больно много гестуров со всего Манненвика здесь появилось. Да и не только гестуров, а всяких… странных альф. Потому приводи себя в порядок, да за едой отправляйся: я столько ухаживал за тобой — должен же ты как-то мне отплатить? Если ж денег нет, то побудь пока вместо альфы в доме этом. Многое починить нужно, приколотить, перенести. Дрова нарубить. Еду в дом принести. Ужин скоро уже — полки все пустые. — Вот уж хозяин!.. — хохочет Кэйя, в потолок плечами упираясь. — А мне не предлагал похлебки!.. Воды горячей даже пожалел! — Уж не знаю, что нужно, чтоб тебя прокормить, большая женщина… — полотенце на плечо закидывает. — Кажется, говорила ты, что из столицы уходишь? Тебя не задерживаю. Висит темное небо над Рагнагардом, когда Тэхен задумчиво по земле мягкой шагает, в грязь да лужи вступая. На улицах узких, столичных всегда зловоние стоит, потому поначалу придерживает альфа пальцы у носа, вторую руку к торсу прижимая и пряча обломок руки под плащом, которым Илирий снабдил его: не стал спрашивать гестур, что с хозяином дома приключилось, лишь молча принял одежду с чужого плеча. Снова он Кэйю обвинить хочет в том, что выцарапала она жизнь его из рук хищников: если б остался он в землях Медвежьих, то героем бы умер и уже на пути в Вальхаллу был — теперь ждет его только серая, гадкая жизнь, голодом обвитая. У замка королевского глазницы темнотой проткнуты. Стены твердыни многовековой, дождем облизанные, мрачной тучей над улицами столицы сгущаются, и не видеть света оттуда — только струящуюся темную ткань, вывешенную в качестве траура. Обожженная верхушка храма Матери Медведицы тоже виднеется: каждый порыв ветра оттуда древесный запах гари несет, и мрак душу Тэхенову обхватывает, стоит представить ему, какой ужас там разразился: и король, и старшие сыновья его в огне погибли — вместе с Ночью Темной на Рагнагард и такая беда свалилась. Воспоминания о тех страшных пламенных языках все еще ярко горят в нем, но сомневается гестур в том, что короли в пожарах умирать могут. За стены крепости он смотрит, но не узреть ему теперь того, что в замке творится. Знает он только то, что когда он в беспробудном сне плавал, Видящие перед народом выступили: пока не объявлен истинный наследник престола, принц Намджун регентом назначен, а орден Алфодр помогать ему в правлении будет — молвили они, что трагедия в Храме Медвежьем говорить о том может, что не жалует Матерь ни Ормарра, ни сыновей его, потому под вопросом и судьба принца Намджуна теперь. Запинается гестур, от замка взгляд отводя: не узнать людям простым, что там на деле происходит — только хлебные крошки они перед властителями. Видит он на столбах объявления потемневшие о гонениях на блатедов — после смерти Ормарра не выискивают больше гестуры двукровок, да и призыв молодых альф на войну приостановлен — будто замерла столица в тягостном ожидании. Тэхен взглядом своим небо недоброе буравит, но Кэйя с восторгом глядит на него, альфу за плечо потрясывая: — Айлы долго часа этого ждали! Долгий день сдался перед Темной Ночью. Что сейчас смертных от духов защитит, м? Будь бдителен, ха! Нам не страшны эти пиявки, но вам, людям, лучше в оба смотреть. — Потому ты радостная такая? — сбрасывает плечо ее с себя. — За плату будете людей защищать? — А кому сейчас легко, а? — Ты же говорила, что вы, женщины свободные, не обременены такими глупостями, как громмы? — Ай, смертный какую-то ерунду мелет! Не я же деньги беру! — хохочет. — Не знаю, как сестры мои, но в этом же весь вкус! Сопровождать обозы с товарами из города в город, изгонять духов, если те уже в деревни проникли, патрулировать дороги… Нечисть свирепая лишь одной вещи в мире смертных боятся: бесстрашных красавиц айл, которые на своих райках ни перед чем не остановятся!.. — А чего ж вы тогда ничего в Атгеире не сделали?.. — Тэхен, губы сжимая, перед воительницей останавливается, да взгляд ей обвиняющий бросает. — Чего ждали вы? Если вы с духами обращаться умеете, то почему позволили Юнги… — Эй-эй… — останавливает его словом твердым. — То другое дело: тогда тварь скрывалась и притворялась ловко — а мы тебе не ищейки, а воительницы! Мы в открытую сражаемся с теми, кто виден! В прятки играть с нечистью во время светлого дня — не к воительницам вопрос. Иначе все теперь, человек. То, чем раньше ты жил, иное теперь — заново жить учись на это время. Изменились сил законы: теперь Хель властвует, Медведицы голос примяв собою. Но не боись… — по макушке, как мальчугана малого, гладит она Тэхена, но тот с отвращением назад подается, — если ж не знаешь, как от злых духов защищаться, то в городе оставайся. В столице-то бояться нечего: тут Видящие защиту ставят!.. А я пойду: мне там — самая жизнь! Вот разыщу я свою Фриту… — руку к сердцу прикладывает. — Хель повсюду теперь!.. Оберег на дверь — злой дух прочь с петель!.. Талисман надень — защити себя!.. Травами трись — нечисть трясись!.. Не приглянулся тотему — надеть диадему. Без тотема жизнь коротка — надевай оберега! Торгаш, возрастом сключенный, к Тэхену подается, пучок трав в руки суя. Бренчат на груди его безделушки сверкающие, пока глаз слепой в небо темное устремляется: — Хель не уйдет!.. Все уже, никак не уйдет!.. Пробралась сюда, тварина!.. Купи оберег!.. Захочет Хель, то и в этот город, как царица войдет!.. Парочка громмов — и отведешь ты от себя беду, альфа!.. Опускает плечи Тэхен, гадкую вязкость на языке ощущая: снова ему хочется, чтобы не было этого ничего — лучше б в лесу он остался, лучше бы помер там, лучше б распнул его Бьерн, волкам оставив!.. И не знает он, что с Юнги теперь — если жив он остался, то разыскать он не сможет его уже — утерян запах его, да и дороги сейчас нечистью заполнены: если сунется он из города прочь, то встретится с той же тварью, какая и в Атгеире сидела. Массирует гестур обломок руки, чувствуя первые дождинки на губах. Карман с громмами, которые Иларий дал ему для еды, теплеет вдруг: там хватит на бутылек яда — хватит ему пару капель для того, чтоб не чувствовать ничего совсем. Задумчиво он за болтающей Кэей бредет, лавки торговые без интереса рассматривая, и мысль о собственной смерти воодушевляет его вдруг: наверное, долг это его — уйти добровольно и позор свой смыть. Если б знали его родители, воины сильные, в бою павшие, что ничего он не добился и так в грязь лицом упал, то отказались бы они от него. Кажется ему невыносимым существование свое же — то место в сердце, где Юнги раньше теплился, льдом покрылось, а без тепла ему ничто уж не мило. — Дяденька!.. — окликает голосок звонкий его. Эйдис, чумазый мальчонка, людей пихает на улице торговой, чтоб к нему добраться. Тэхен вздыхает тяжко, когда видит за пазухой того непомерно большой кинжал — уж, наверное, Иларий его оружием снабдил, прежде чем на улицу выпустить, да вот едва ли в ребенке сила есть, чтоб воспользоваться им. — Дяденька!.. Меня папа за вами послал, сказал, не нужно нам хлеб покупать!.. Нашел он немного муки про запас — лучше, говорит, пока сохранить громмы. А если сыр найдется, то лучше сыру взять!.. И горят пальцы гестурские, и мысли стыдом облачаются: чужие деньги он на смерть собственную пустить хотел! Ребенка лишить еды, чтобы самому трусливо сбежать в Следующий мир!.. Кивает гестур Эйдису, позволяя тому рядом встать, но не говорит с ним, решая кое-что: если уж и покупать яд себе, то на свои же деньги.

ᛋ

Когда шаги в темноте раздаются, так подтягивает альфа к груди своей, взвывая от боли цепкой. Вигго в темнице соседней, тоже шаги заслышав, подался подальше от стены, у которой они весь прошлый час просидели, переговариваясь тихо — когда в себя Хакон пришел, не сразу понял, что жив он еще. Сколько бы не вглядывался он в темноту, так ничего рассмотреть и не смог — только через время стоны брата услышал, обрадовавшись, что и тот жив… но недолго радовались они, поняв, куда угодили. — Кто здесь?.. — смотрит перед собою Хакон, за решетки хватаясь, и горит его кожа обожженная. — Ског… — сплевывает Вигго. — Ског, я скормлю тебя волкам! Мы ведь договаривались!.. Мы ведь заодно!.. Предатель! Ты сдохнешь в муках! — Замолчи!.. — резко прерывает его Хакон, к воздуху принюхиваясь. Раздается треск шуршащий, а потом пламя вспыхивает. Все еще Хакон цепко за решетки держится, когда видит перед собою лицо ненавистное — Намджун, факел в руке держа, глядит с мягкой улыбкой на него.