Баллада большой Медведицы

Вдыхает воздух зябкий маннелинг и цветочек к носу подносит, будто запах его на вкус пробуя; душистым полем он напитан, да солнцем теплым заласкан. Лисица хвостом рыжим по небу проводит, кончиком к облакам воздушным прикасаясь, выкручивая из них зефирки, которые в пламени заката тонут. Любуется Юнги лучами золотистыми, и огонь это небесный льдинки в груди топит. Веет ветерок влажный из лесов, прохладу хвойную приносит, а она на плечи его укладывается весенним платьем нарядным. «Будет — не будет…» Отрывает он еще один лепесток от ромашки, губу пожевывает с волнением слабым. Не хочет наперед он знать, сколько лепестков осталось, потому снова глаза вперед поднимает, вершинами сосен молчаливых любуясь. Столько лет на груди его замок тяжелый висит, но с каждым днем он будто легче становится — будто кто-то нести его помогает. Когда сглатывает маннелинг, то сладость во рту ощущает, а она подумать о кое-ком заставляет.

Горе моe, горе

Горе мое, горе

Горюшко большое

Когда б к этому горю

Когда б к этому горю

Родна омегушка пришла

Говорил бы с нею

Говорил бы я с нею

Всю ночку до свету

Расскажи мне… расскажи…

Неслышно маннелинг песню старую пропевает, с тоскою о папе своем думая: руки его мягкие — большие-большие, необъятные, которые с головы до пят обнять его могли и которые теплее одеяла были; вышивка его кружевная, которую он в сундук складывал и рассказывал с улыбкою, что приданое это его, с которым омега в дом к мужу будущему отправится; смех серебристый, который во всей деревне слышно было… Остались от папы теперь только заплатки на памяти, тщательно ниточками пришитые. Прильнул бы к папе он сейчас, спросил бы робко: «А вдруг?.. Вдруг этот выбор правильным будет? Вдруг не ошибается сердце мое, хоть и слушать я его не хочу, ведь кажется мне, что нельзя мне?..» «Станет — не станет…» Лепестки белые на тунику его голубую ложатся, как снег первый, и тогда с волнением он волосы свои белоснежные на палец накручивает; уж дурости омежьи это, о которых думать нельзя ему, пока привязан Глок к нему. А уж если удастся избавиться от него… Странно Юнги думать, о том, что дальше с ним будет; порою кажется ему, что никогда они Медведицу не найдут и никогда они Снора не прогонят, а уж как без Глока жить, не припомнит он уже: если удастся Хосоку разделаться с чудищем, то что же делать дальше ему?.. То, что домом было, чужбиной стало, и понимает сейчас омега, что едва ли он чувствовал там себя на месте своем. Еще не отрывает он лепесток, но задумывается о трепете том странном в груди, который возникает время от времени; как спокойствие это у очага в хижине уютной: только вот давно они уж в хижинах не ночевали и у очага не грелись. И под небом открытым в укрытиях слабых делается порой ему очень тепло. «Он — не он…» Каждый лепесточек оторванный больше смущения в душе его сеет. Остается ему лишь последний свой вопрос ромашке задать и ответ свой неуклюжий получить — ведь знает он, что часто цветы над омегами подшучивают и за нос водят — тогда и чувствует Юнги, что теплее воздух рядом с ним стал. Не слышал он шагов ахилейца — Юнги завидев, Хосок, наверное, решил не беспокоить его, и не догадывается омега, что от иного альфа дыханье потерял и забылся на мгновение, остановившись на опушке. Усмехается омега, с земли вставая, и сыпятся лепестки с ног его, отчего почти робеет маннелинг: гадания это — глупости омег молодых… и уж понятное дело, на что омеги гадать любят. Хосок взгляд отводит, вид благородный делая, что не заметил ничего, хотя прикусить ему омегу хочется, чтобы фырканье его излюбленное услышать. Хмурится Юнги, когда замечает, что держит Хосок в руках своих что-то, будто преподнося ему. – Ну это что за косматый медведь вновь передо мною?.. — с цветочком в руках приближается к нему Юнги, в волосах смольных репейник замечая. — Не говори мне только, что в канаву упал. Опять!.. — На этот раз не так все было!.. — сутулится альфа, буркая тихо. — Кролик там был! Я — за ним. А быстрый такой!.. А я что — охотник? Нет! А потом… Ну, не заметил я ветку! В деревне нашей нет лесов таких — не привык я еще, что ветки со всех сторон лезут! А она хлыздь — и вот!.. — лицо приподнимает, жалуясь. — Еще немного, и все — не было бы глаза у меня! — Ну, ну. Вот же глупые ветки… — усмехается омега, ссадину на щеке замечая. Хосок продолжает руки перед собою вытягивать, и видит омега в руках его ягодки лесные, туманом вечерним обласканные, листиками прикрытые, росою смоченные. Вспоминает омега еще один вопрос для цветочка, не заданный еще, а он в сердце его застывает, заставляя холодом ночным облиться: «Любит — не любит…» — Не ядовитые они. Вроде… — всматривается Хосок в находки свои лесные. — Откуда знаешь, что не ядовитые?.. — Юнги бровь приподнимает, холод свой из тела выдыхая — но странное делается с ним: теперь жар спину его прикусывает. — Ну… я попробовал уже… — хмыкает, голову ниже еще опуская. — Ну! Омега! Видел же я, что ты такие же собирал! В этот раз точно не ядовитые!.. — Знает ли этот альфа, что ежевику лесную спутать легко со змееживой лживой? А знает ли этот альфа, что с человеком делается, если он хотя бы пол-ягодки съест? — руки за спину убирает, да губу прикусывает, чтобы не хихикнуть громко. — Сколько листиков было у ягод этих, когда срывал ты их? Три или два?.. — Шутишь надо мной, да? — в ответ голову склоняет. — Какие же шутки тут? Теперь вопрос это жизни твоей! — Ах! — топает. — Ну! Три листика было! — Жаль… — Юнги руку на плечо ему кладет. — Хорошим ты альфой был. Нет от змееживы противоядия… Буду грустить я без тебя, когда ты в следующий мир отправишься от того, что опять всякое непонятное из леса в рот тащил!.. А ведь говорил я или не говорил?.. — Ах, ты! Колючка ты лесная! Вижу же, что шутишь надо мной! — ладони он свои к лицу омежьему подносит, и смеется тогда Юнги, такую редкую улыбку свою показывая, от которой перестает Хосок сердиться. — Я же это… для тебя! — добавляет он позже, и застывает улыбка на лице белоснежном, будто туманном — но не мутный туман это, а от Луны светящийся. …И забывается ахилеец, когда маннелинг к волосам прикасается, а потом начинает осторожно репейник цепкий доставать: — Нет никакой змееживы — выдумал я ее, но каждая ягодка, которую не знаешь ты, оказаться ядовитой может. Уж покажи мне сначала. А с одеждой-то что опять?.. — причитает вдогонку. — Снова стирать, да штопать нужно. На лице царапина… — Да я... — А ягоды засушить можно. В дороге отлично сгодятся они для перекусов быстрых, хотя и ненадолго: уж не думал я, что два взрослых альфы и один Сокджин так есть много могут. — Если бы я хотел эти ягоды разделить, омега, я бы к костру их принес, да каждому бы по горсти дал… Для тебя это. Не для Тэхена и для Сокджина… — голос свой опускает. — Хотя бы потому что им уж без разницы что есть: сапог или кору древесную. Да и я, если нужно, палкою какой-нибудь перебьюсь, а ты… Не отпирайся, лис полярный. Видел же я, что любишь ты этими ягодами полакомиться. Может, там, куда идем мы, не будет уж ежевики лесной!.. Ну, все, не пререкайся!.. Оставляет на нем взгляд свой Юнги, забываясь ненадолго. Щекочет ветер тело его под одеждами, да по волосам проходится, и вспоминает он о двух оставшихся лепесточках на цветке в руке его. Выпускает омега стебелек, и падает он на землю, к ногам их. Удивляется альфа: — Чего ты! Уж знаю, что гадал ты! Два лепестка осталось всего лишь!.. — Не нужен цветок мне, альфа, — улыбается, ладони свои для ягод подставляя. — Наверное, знаю я ответ.