квартира напротив

сатору почти пищит ультразвуком, когда сёко выуживает сигарету из пачки. вот черт, не прокатило, даже заранее открытое окно не прибавило ей и шанса сделать хотя бы одну затяжку, не выбираясь на лестничную площадку, а годжо так-то утомил знатно — одной не обойтись. она цокает, прижимая к плечу ухо, вдруг начавшее зудеть, и, прихватывая губами сигарету, бьет сатору по голой икре. — ай! — вот тебе и «ай», — иеири щипает его костлявую коленку, на очередное «ай» злорадно хохоча, — снимай тапки, мне в падлу обуваться. годжо закатывает глаза, пальцами с пяток стягивая потрепанные временем тапочки. одни единственные в такой же убогой квартире. когда-то они были белыми, сейчас же в них от цвета одно только название на ценнике, который сатору даже толком и не разглядывал лет пять назад. прикольные, подумал, с собачьими мордами, нужный размер — и в корзину. все было раньше просто. голые теперь стопы наталкивают на мысль приобрести еще одни, точно не белые и не такие несуразные. правда, думал он об этом столько же, сколько и о том, как сильно устал, — сосчитать невозможно. — и халат снимай, — сёко натягивает тапочки, дергая подолы серого халата на бедрах. когда-то она его ему и подарила. совсем давно, на новоселье, когда токио казался им всем чем-то невероятным. и где они сейчас? на отшибе другого города. вернулись туда, откуда начинали. — давай, кому говорю, — она угрожающе чиркает зажигалкой, поднося ее к сигарете, хотя, наверное, стоило к годжо. сатору думает, что она обдерет его до нитки, но капитулирует, стягивая с себя замызганный халат. иеири ловко его надевает, как и делала сотню раз до этого: одним утром с похмелья, в холодный вечер, встречая заплутавшего курьера на улице, бесчисленными ночами, когда измотанный истерикой годжо еле засыпал, вот так вот выйти покурить, потому что одеваться лень. подворачивает длинные, местами подпаленные рукава и шаркает в коридор, разглядывая замятые ушки на тапочках. когда-то они ее забавляли, сейчас даже улыбки не вызывают. грустно. тоскливо. в этой квартире все этим пропитано: от их совместных старых фотографий, выцветающих понемногу, до мелких трещин на стенах и сколов на углах, которые появились в порыве чужого бессилия и отчаяния — щепки какой-то мебели, забытые во время уборки, до сих пор где-то точно валяются. сёко выныривает из квартиры, выуживая из кармана джинс телефон. обещала ведь химэ ответить по возможности, при годжо не стала — последний их разговор превратился в ссору, друг другу много чего сгоряча было высказано. триггерить лишний раз сатору не хочется. если можно избежать ухудшения его настроения, она многое для этого предпримет. — иеири-сан? улыбка пропадает с лица, потому что кто-то вдруг решил нарушить минуту приятного уединения. иеири, обосновавшись на лестничной площадке у открытого окна и облокотившись о подоконник, отрывает взгляд от экрана телефона. но всякий негатив как рукой сняло, когда удается сфокусироваться на знакомых мягких чертах чужого лица, которое она видит в своей аудитории на первых рядах несколько раз на неделе. — юджи? парень белозубо улыбается, вскидывая руку в приветственном жесте. сёко улыбается в ответ и тушит сигарету. не то чтобы она скрывает, что курит, но нечего молодежи здоровье портить — юджи слишком славный малый, чтобы дышать какой-то гадостью. — вы чего тут делаете? — интересуется парень, оглядывая ее с головы до пят. слишком уж домашний вид. — мы что, соседи? — не, господь упаси, — смеется иеири, отмахиваясь и пряча пачку сигарет в карман халата. в этом мертвецки тихом районе, полном пожилых людей, она бы жить не хотела, к тому же безумно далеко от университета — не настолько молода, чтоб скакать до работы невесть сколько. — я тут у друга. нюни распустил, приходится подтирать. итадори добродушно посмеивается, шаря по карманам в поиске ключей. — нобаре передай, чтоб она за допниками ко мне до конца недели подошла, — просит сёко, неторопливо поднимаясь вверх вместе с итадори. — акт профилактики и наказания, чтоб не пропускала пары. — она ж всего одну пропустила, сенсей! — несерьезно возмутился юджи, бренча разномастными брелочками на ключах. — с чего бы? — иеири усмехается, показывая три пальца, и итадори сдается, протяжно вздыхая. в свое оправдание нобара бы точно сказала, что виноват кретин, составляющий расписание: только недоумок поставит пару по топографической анатомии и оперативной хирургии первой. в целом сёко с ней была бы согласна. ее бы воля — не вылезала в несусветную рань из дома. может, к черту преподавание? — ты курить пошла или че? заманала, я от скуки ща подохну, — гундит сатору, выползший из квартиры. он укутался в плед и надел первые попавшиеся носки. разные и уродские по дизайну. как он вообще умудрился их купить? сёко вздыхает, театрально закатывая глаза. годжо нелепый, с колтунами в грязных волосах, с этими пестрыми носками и утопающий в большом плюшевом пледе. стоит и потирает стопы друг о друга, дурака кусок — холодно же так щеголять. обуться не судьба была? — здрасьте! — юджи опережает иеири, думающую, что ляпнуть. выбор у нее был, если честно, небольшой: или «придурок, шуруй обратно», или «ты меня в могилу сведешь». последнее было бы точно в яблочко. — я итадори юджи, из тридцать девятой. похоже, мы соседи? годжо морщится. он же даже не спрашивал. и разве в этом доме не перевелась молодежь? все всегда отсюда бежали, одни старики да облезлые кошки, шныряющие на клумбах, остались. или на то и дан принцип сансары — на место одних приходят другие. все в этом мире закономерно. ирония жизни. — ага, — совсем незаинтересованно отвечает сатору, не желая даже представляться. ну сосед и сосед, ему-то что? не чаи же к нему ходить гонять. — идешь, сёко? — это годжо сатору, — иеири его показательно игнорирует, но вздернутые от возмущения белые брови ее забавляют. — да, твой сосед. точнее тот еще геморрой, помянешь мое слово когда-нибудь. — сенсей, — итадори смеется, немного смущенный такими откровениями, — нельзя так. — полностью согласен, засранка, — кривится сатору, так по-детски показывая ей средний палец. ей же? — ни стыда, ни совести. — годжо-сан, и так тоже нельзя, — юджи качает головой, проходя мимо. — ладно, был рад повидаться и познакомиться! хорошего вечера. сатору вздыхает с каким-то недюжинным облегчением, когда незнакомец, пусть и представившийся, скрывается за дверью своей квартиры. прямо напротив его квартиры. — боже, какой дурацкий парень, — морщится сатору. — и вообще, «сенсей»? один из тех самых бестолочей? — главная бестолочь в моей жизни — это ты, поверь, никто тебя не сдвинет с этого почетного места, — сёко шутливо вздыхает, хватая годжо за щеку. — и вообще, ты носки свои-то видел? вот они дурацкие, недомерок ты. — да какой адекват репу в розовый покрасит? — бурчит годжо, растирая покрасневшую кожу. — а какой адекват интимные стрижки делать будет? — с издевкой парирует иеири, припоминая поступок идиота, который больше всего его же и смутил. — ошибка молодости, — отбивается сатору. еще немного — и боевую стойку примет. ну а что такого? всякое хочется попробовать, когда гормоны выше крыши. — ошибка молодости, — передразнивает сёко, пожимая плечами. — ты лучше мне спасибо скажи, что это не «сугуру» черным прямо на заднице, — годжо усмехается натянуто, пропихивая подругу в квартиру. — о, а я думала, в планах было красным, ну или каким-то вырвиглазным, — смех иеири прерывает пинок под задницу. сатору замолкает. так всегда: одно лишь упоминание гето вытягивало из него всю ту энергию, которая с таким трудом копилась. но так уж происходило, осознанно или нет переставшая было кровоточить рана, все еще донимающая острой болью, снова вскрывалась. и ведь должно быть легче с каждым таким разом, не так сильно болеть, но нет — болело словно в сотни раз сильнее, кололо под ребрами так, что вдохнуть было сложно. может, дело действительно во времени? и почти два года — чертовски мало. сёко забивается в угол дивана, раскрывая руки для объятий. годжо понимает ее без слов: падает рядом, свернувшись калачиком, и прячет лицо в сгибе чужого локтя. от халата пахнет сигаретами, сатору морщится, но не выказывает недовольство. он бездумно теребит ногтем дырку на спинке дивана — сам прожег однажды, когда попытался закурить и закашлялся, — пока не сдается, прикрывая глаза. устал. хорошо, что иеири рядом, еще так аккуратно перебирает волосы на голове, гладит. это успокаивает. не ошибкой ли было перебраться на старую квартиру? казалось, в этом было спасение — подальше от шума токийских улиц, надоедливых знакомых лиц, от чужой квартиры, находившейся в пару кварталах от собственной. но сейчас как-то тошно, будто бы в разы хуже. хотя что там, что здесь одинаково — одиноко и пусто. наверное, так и будет всегда, и сатору задохнется в этой старой коробке, переполненной пылью и пережитками прошлого в виде желтых альбомов с семейными фотографиями и безвкусным антиквариатом, который собирала мать когда-то. в помойку бы все это барахло, да только рука не поднимается — себя в эту помойку, кажется, как-то проще запихнуть. дни серые. пустые. сёко пусть и приезжает надолго, но делает это редко ввиду работы и других своих забот. годжо не осуждает, благодарен за то, что она и так дает и делает для него. правда, думает, сколько еще так протянет, в очередной раз меняя позу и по самый нос натягивая одеяло. в этой квартире всегда было так холодно? выкрутить бы подогрев на максимум, чтоб свариться, вот только подняться кажется чем-то неосуществимым. сатору вздыхает, смотря на сиротливую банку таблеток на углу прикроватной тумбочки. вот бы упала и невесть куда закатилась. жаль, телекинезом не обладает. он горестно усмехается своим мыслям, поднимаясь. иеири его непременно затерроризирует, если не примет предписанные врачом лекарства. вряд ли они сами пили эту гадость, эффективность которой равна нулю. плацебо в чистом виде, просто сатору самовнушения не достает. какая жалость. может, в унитаз смыть? ровно столько, сколько нужно принять за дни вне пристального контроля подруги. не докажет же, что не пил, — в мусорке одни гниющие объедки. так бы и сделал, если бы конспирация воодушевляла, сейчас это кажется пустой тратой времени и сил, которых и так нет. к тому же они все равно окажутся в унитазе — наизнанку выворачивает каждый раз, этот едва ли станет исключением. кто вообще придумал пить лекарства курсом? лучше бы этот кто-то озаботился созданием волшебной таблетки, хотя бы снимающей все симптомы. об устранении очагов воспаления годжо вообще молчит, но было бы славно. вот у него их два — ноющее сердце и воспаленный мозг. избавиться бы от них — и жизнь медом покажется однозначно. жаль, не все так просто. за размышлениями сатору вытряхивает из баночки на ладонь кучу таблеток, закидывает в рот две, а остальные засыпает обратно. на полу у кровати услужливо стоит бутылка воды, невесть когда открытая. даже ее затхлость его не останавливает — запить чем-то нужно. если бы годжо попросили себя описать, раньше бы он ответил: «гений, миллиардер, плейбой, филантроп». половина из этого была бы под вопросом — едва ли он миллиардер и филантроп, зато как звучит. сейчас же все куда прозаичнее, «день сурка»: от былых интересов и настроя ни следа. правда, эти серые, зацикленные дни стал разбавлять шумный сосед. ну или сатору просто преувеличивает, и в свои тридцать решил пополнить ряды ворчливых и, по ощущениям, немного поехавших стариков, которые покоя не дают жителям одного подъезда. он бы предпочел тогда уж всему дому покоя не давать. каждому бы жильцу докучал — красиво и со вкусом. или, может, прав был психотерапевт, говоря о повышенной чувствительности и высокой раздражительности. мол, стоит быть к этому готовым. годжо тогда отмахнулся, рассмеявшись. «вы нанами не видели», до него ему было как до луны. и неважно, что триггерил своего зама именно он. в оправдание сатору бы отметил, что подшучивания над кенто скрашивали невыносимые офисные будни. к тому же не такой уж он и садист! вон, выплаты большие гарантирует и отпуска по месяцу, а нанами только в радость, потому что без него сатору, как белка в колесе, ушивается. за страдания расплачивается — баш на баш. на самом деле шума больше не сколько от соседа, сколько от его друзей, часто к нему приходящих. и вот сейчас в коридоре гавкают собаки одного его дружка. вот он не мог подождать его с ними на улице? годжо стерпел раз, второй. бог любит троицу? да черта с два. не в смену годжо сатору. может, его обессиленный и изголодавшийся по эмоциям организм просто ищет любую возможность хоть как-то восполнить пустые запасы гормонов? сейчас вот ему, например, хочется адреналина и с кем-нибудь посраться, хотя сил на это он не предусмотрел. и вообще не то чтобы годжо был скандалистом, но все же открывает дверь с желанием приструнить молодежь и добиться тишины. на него тут же уставились три пары глаз. если считать собачьи, то все пять. сидят же, черты ушастые. хвостиками туда-сюда, глазками блестят, принимая мячи из чужих рук. могут даже не стараться. — годжо-сан, — юджи, сидящий на корточках напротив черной собаки, оборачивается, улыбаясь во все зубы, — добрый вечер! сидящая рядом с ним и тискающая светлую собаку девушка вздыхает, отворачиваясь и уделяя все внимание животному. и что она хочет этим сказать? — вы бы не могли, — раздраженный сатору обводит взглядом собак и ребят, остановившись на итадори, словно он виновник всех бед, — их успокоить? уже не в первый раз от них слишком много шума. темненький парень уставился на него озадаченно, нахмурившись. ну пусть попробует что-то ляпнуть, годжо вышвырнет это порождение готов с этими собаками прямо в окно, вслед за ним полетит эта цокнувшая девчонка. а какая судьба ждет соседа… сатору пока не придумал. нужно что-то более изощренное. — а… — юджи опешил, поднимаясь. — извините… они просто очень соскучились. мы уже уходим. конечно же, они уходят, задержись тут еще на минуту — и годжо дырки в них просверлит своим отяжелевшим от злости и негодования взглядом. он даже не отвечает, просто закрывает дверь. — ты когда ему насолить-то успел? — слышится недовольный женский голос. — да мне откуда знать? — юджи вздыхает. — все твоя рожа виновата, — продолжает девушка, — уродился же, ну. сатору гаденько посмеивается себе под нос. полностью с ней согласен. — ха?! — возмутился итадори под чужой тяжелый вздох. — да кто ж тебя так обидел?! — че?! — взвыла девушка. — ну ты паршивец! я тебя сейчас!.. — вы орете прям под его дверью, на вашем фоне собаки немые, — с какой-то долей усталости прозвучал третий голос, не давая и шанса продолжить остальным пререкаться. — идем уже. годжо доволен собой. правда, возвращаясь обратно в постель, понимает, что игра не стоила свеч, — минутная радость только ухудшила состояние. он снова пришел к выводу, что ненавидел тишину ровно так же, как и одиночество, — до зубного скрежета и не пролитых слез. пускай бы они дальше гавкали и галдели, играли на его нервах, но не давали окончательно, с головой пропасть в этой темной коробке. он, обессиленно прикрывая глаза, засыпает под какой-то ситком — «друзья», кажется. единственное, о чем он думает перед тем, как окончательно провалиться в сон, — вот бы по пробуждению перестала болеть голова. хотя знает, это из разряда фантастики. он просыпается только поздним вечером под закадровый смех в сериале. может, тоже посмеялся бы, если бы успел услышать шутку и не острая боль в висках. вставать не торопится. жмурясь, катается по постели, с головой заворачиваясь в одеяло, — импровизированный кокон. жаль, не убережет. из полудремы вытягивает настойчивый стук в дверь. слышимость, конечно, в этой картонной коробке просто невероятная. хотя, может, проблема в чутком слухе годжо или в убогой планировке. в любом случае он предпочтет стоящего за дверью игнорировать. хорошо, что звонок сломан, — на один способ его достать меньше, так что чинить он его точно не будет. но стук повторяется снова и снова. сатору, поднимаясь, уже мысленно выворачивает эту паршивую руку, мучающую его и его дверь. — простите за беспокойство, годжо-сан, — годжо не успел даже рот открыть, хотя уже готовил обрушить целую тираду из смеси недовольства и злости и красиво захлопнуть дверь перед чужим носом. у сатору глаз дергается. и все из-за дурацкого соседа. дурацкая улыбка до ушей. дурацкий блеск в больших глазах. дурацкие морщинки под ними же. дурацкий цвет волос. дурацкий ученик сёко. бесит. — это вам, — юджи осторожно поддевает полотенце, показывая спрятанное под ним свежеиспеченное печенье. оно с шоколадом. прям как и любит сатору. — в знак извинения. — у меня аллергия, — годжо сказал, как отрезал. правда, смолчал, что на все разом: и на печенье, и на соседа, и на этот чертов дом. и на себя. — правда?.. — огорченно вздохнул итадори, поджимая губы. — иеири-сан не предупредила. вот коза. благодетельница хренова. не поддержит, так погубит. — тогда сама их и съест, — сатору кривит лицо, резко вырывая из рук соседа тарелку с печеньем, — и «спасибо» тоже сама скажет, — и закрывает дверь, оставляя оцепеневшего юджи одного. годжо небрежно опускает тарелку на кухонный стол. еще немного — и она бы рухнула на пол. есть он не будет: не хочет и раздражен слишком. думает и вовсе выбросить это чертово печенье, пока набирает сёко. и неважно совсем, спит она там или с кем-то. — ты меня подставила, — шипит он гневно под протяжный зевок, раздавшийся по ту сторону. — очень, оч-е-е-е-нь подло поступила. супер-супер подло! — мне сделать вид, что я понимаю, о чем ты, или ты пояснишь? — иеири снова зевает, пытаясь обмозговать чужие слова. — сосед. печенье, — натужно говорит годжо. — и все из-за тебя, засранка. — м-м-м… — протянула сёко незаинтересованно. только вот этот ее звук заставил сатору нахмуриться. — «м»-кает она! — годжо уходит с кухни — исходящий от печенья аромат, пусть и приятный, его нервирует. — я придушить тебя хочу. — да, да, — усмехается сёко. — ты чего так взъелся? славный же малый. рассказал мне, что ты на него и его друзей разозлился из-за собак. ему стыдно стало, поинтересовался, как загладить вину. вот я и поделилась, — объясняется, закуривая. сатору долго молчит, разглядывая маленькие трещины на потолке. — не можешь справиться с эмоциями? — спрашивает она спокойно. звучит вкрадчиво. — проблема же не в собаках, да? годжо сейчас в состоянии «если плохо мне, должно быть плохо всем». мириться с чужими радостями он не в силах. — тебя злит сам юджи? — продолжает иеири. прощупывает почву совсем искусно, понимая, что один неосторожный шаг — на мине подорвется сама и утянет с собой годжо. — потому, что он кажется легкомысленным? она понимает, что если не права, то очень близка к истине, потому что дыхание у годжо сбивается. это как «горячо-холодно», когда по чужой реакции понимаешь, в каком направлении ты двигаешься. а еще сатору ненавидел две вещи в этой жизни: себя и людей, похожих на него прежнего, знающих вкус жизни и легких на подъем. такие, по его мнению, глупцы и слепцы. именно поэтому он себя ненавидит: не понял, не заметил, не помог, не уберег. так много «не» вокруг потери. — перестань, — шепчет сатору, ему не нравится направление, в котором идет этот разговор. от злости ни следа, теперь ощущаются только усталость и уныние, — пожалуйста. — конечно, — сёко соглашается, снова чиркая зажигалкой. — просто не суди по обложке, ладно? и держи себя в руках, иначе мне придется ему автоматы ставить, чтоб твое гадкое поведение компенсировать, — смеется. — да тогда он мне еще должен будет, — ее смех успокаивает, годжо разваливается на диване, переставая бездумно сверлить потолок тяжелым взглядом. — у него нет проблем с учебой, — отмахивается иеири, в трубке раздается громкое шуршание непонятно чего, — чтоб ты понимал, он без ума от моего предмета, ну или меня. — фу, — сатору показательно гримасничает, показывая язык, — и на то, и на другое очень сильное фу. — ну ты и засранец, — фыркает сёко. они говорят до тех пор, пока иеири, совсем потеряв нить разговора, не начинает клевать носом, через раз отвечая. годжо отключается, желая ей спокойной ночи и оставаясь без ответа. про печенье он вспоминает только через неделю. они зачерствели, хоть орехи ими коли, поэтому решение принимается закономерное — отправить их в помойку. правда, рука с этой несчастной тарелкой замирает прямо над мусорным ведром. годжо хмурится, пытаясь понять, что у него сейчас в голове творится: там сплошное перекати-поле и ни одной здравой мысли. он раздраженно цокает, оглядывая кухню: у него ни чая, ни кофе, ни тем более сахара. не будет же он себе зубы ломать этими камнями и давиться ими в сухомятку? и почему он вообще думает над тем, чтобы их съесть? не голоден ведь. сатору возвращает тарелку на стол и принимается шарить по шкафам. так ему удается найти невесть кем забытую пирамидку чая — такой, кажется, пила сёко в их студенческие годы. вот же жизнь эту пирамидку потрепала, конечно, подумал годжо, нервно усмехаясь. забилась в угол и так и чахла. параллели так и просятся. он разглядывает забитую посудой раковину, переводит взгляд на замызганный, покрытый накипью чайник. мыть ни то, ни другое ему не хочется, а на чай уже настроился, хотя сахар еще не нашел. боже, почему так сложно? сатору устало трет лицо ладонями, вздыхая так громко, как только возможно. в голове сияет лампочка, наконец-то его посещает дельная идея. ну по крайней мере он так думает. в нижнем шкафчике он находит чистый сотейник и, кое-как раздвинув завал грязной посуды в раковине — не без брезгливости, и неважно, что сам до этого довел, — наполнил его водой. поставив его на плиту кипятиться, годжо задумался над сахаром. оформлять доставку влом — это надо ждать, плюс обязательно захочется заказать что-то еще потому, что как это — и один сахар? так не пойдет, а это значит, что он потратит на выбор чего-то съестного минимум час. годжо лезет за сахарницей. думает, кипяточком зальет многолетние сахарные камни, и вуаля — будет ему сладкий чай. но хрен там плавал: сахарница просто сверкает, она настолько чистая, что слепит глаза. ну вот, сёко даже тут поднасрать успела. он ей припомнит. к соседям же обычно ходят соль просить? и неважно, что с самим сатору ни разу такого не случалось: никто к нему не стучался посреди дня попросить соли и сам он не захаживал к кому-то — зачем ему вообще соль? не готовит же. но вот сахар — это другое. ради сахара он даже готов пойти на убийство. или, например, пойти к дурацкому соседу. точно! дурацкий сосед. сатору искреннее обрадовался. быстренько натянув халат и запрыгнув в тапочки, он выскользнул из квартиры, сразу же подступив к чужой двери. шибко не задумываясь, нажал на черную кнопочку звонка, который оказался настолько громким, что взволновал его на секунду. шарканье за дверью заставило его выдохнуть — ура, дурацкий сосед дома, а значит он получит желанный сахар. — что… — юджи, заспанный и растрепанный, осекся, рассмотрев, кто перед ним стоит. дремал, что ли? вечером-то? хотя кто такой сатору, чтобы осуждать кого-то за дерьмовый режим. — о, годжо-сан, здрасьте. что-то случилось? — сахар, — тут же выпаливает годжо. ни «привет», ни «извини за беспокойство» сосед не дождется. — сахар есть? — добавил он конкретики, заметив, как итадори непонимающе заломил брови. — а, — юджи кивнул болванчиком, — есть. минутку. он даже не стал закрывать дверь, так и пошел на кухню. «заходи и бери что угодно» называется. но сатору не из таких и едва ли его заинтересует что-то в квартире дурацкого соседа. он стоит так, в тамбуре, переминаясь с одной ноги на другую, но одним глазом все же разглядывая чужую светлую прихожую. так он замечает всякие фотографии и открытки на зеркале, но разглядеть их тяжело. видит только на одной открытке цветным «happy birthday» криво написано, а на фотографии около куча лиц и две розовые репы. — держите, — итадори протягивает упаковку кускового сахара, сатору смотрит странно. теперь его черед пояснять. — я без сахара пью все, это брата, он за границей и невесть когда вернется. а если и вернется, я куплю ему еще, так что забирайте. — а, — годжо по-глупому моргает, где-то в голове раздается голос сёко, напоминающий ему не терроризировать парня. — спасибо, — он принимает сахар и разворачивается, только вот сосед не намерен так просто его отпускать. — как печенье? — интересуется юджи. — у сёко спроси потом, — просто отвечает сатору, пожимая плечами, мол, не знаю я. ну на деле ведь правда не знает и не расколется, что будет сейчас их грызть. хотя, может, сёко давно уже сказала ему, что не смогла до них дорваться. сосед как-то огорченно вздыхает. — может, хотите что-то другое? — предлагает он. — я много чего могу приготовить! да, годжо хочет что-то другое. например, чтобы он оставил его в покое. — кикуфуку хочу, — он не озвучивает то, о чем подумал. какой дурак моти дома готовить будет? вот-вот. к тому же это популярный местный десерт, едва ли домашний аналог сможет с ним потягаться. — вот черт… — юджи вздыхает и растерянно чешет затылок. — этого я не умею. — печально, — годжо победно усмехается, скрываясь в своей квартире. он наконец-то заваривает чай, кидая в кружку с бесчисленными сколами пять кубиков сахара. красота. аж на душе птички поют. ненадолго, правда. на экране снова «друзья», бесконечный поток нелепых ситуаций и шуток, сатору не вникает, усиленно обдувая горячую кружку, чтобы чай поскорее остыл. он осторожно макает черствое печенье в сладкий кипяток, так оно во рту почти растворяется. вкусное. супер шоколадное. наверняка свежим в разы было лучше. годжо аж жалеет. съедает немного. все же большую часть придется выбросить да аппетит не то чтобы велик, а еще чай отстой. бездумно ковыряется в телефоне, заходит на почту, а там огромное количество писем от нанами. депрессия депрессией, а работа… не совсем, конечно, по расписанию, но как-то да надо. он подписывает все, что требует его подписи, совсем без задней мысли, не читая ничего. может, кенто там уже все его наследство на себя переоформил? да и бог с ним. хотя нет. нанами не такой — он попросит куда больше за свои моральные страдания. например, отправить сатору в космос и забыть там его на веки вечные. стук в дверь отвлекает. годжо, напрягшись, переводит взгляд в сторону коридора и ждет. может, уйдут, но черта с два — стучат снова. дурацкому соседу сахар захотелось вернуть? как тяжело в наши времена быть студентом — с голодухи сахар грызть начнешь, размышляет он, ступая к двери. — вот, — это действительно дурацкий сосед. правда, сахар он не требует, а протягивает фирменный пакет «kikusuian», — вам. итадори выглядит так, словно марафон пробежал: лицо красное, дыхание тяжелое. ему жарко, он оттягивает шарф от лица, глубоко вдыхая. у годжо в голове пазл складывается моментально: поздний вечер, закрытие кафешек, его любимый десерт. этот кретин что, бежал, чтобы успеть? это ж супер далеко. — ты что, придурок? — сатору искренне не понимает, что он чувствует. зачем стараться так для него? он же только и делает, что малину портит. — а вы в кого такой грубиян? — юджи, однако, обиженным не выглядит: лыбится так, что морщинки под глазами похожи на лучики. — если печеньем не получилось замолить грехи, то с этим точно должно получиться, — объясняется он. — о, действительно, потрясающая логика, — сарказмирует годжо, разглядывая пакет, все еще ему протягиваемый. — берите, берите, — итадори, игнорируя колкости в свой адрес, легонько трясет пакетом, — я последние урвал, — настаивает, продолжая улыбаться. сатору не торопится принимать пакет. отходит от двери, теряясь в коридоре собственной квартиры, и рыщет по карманам курток в поисках кошелька. перед тем, как снова выйти к соседу, он бросает взгляд на свое отражение в зеркале. и почему вообще сейчас задумался над тем, как выглядит? не все равно ли? — сколько? — спрашивает он, быстро заправляя сухую прядь за ухо и тут же доставая из кошелька купюры. в его руке оказывается куда больше, чем юджи мог потратить. — достаточно? итадори выглядит глупо: моргает быстро-быстро, приоткрыв рот, а потом хмурится. губы его складываются в тонкую полоску — точно недоволен. — не нужны мне они, — качает он головой, — говорю же, в знак извинения. — ладно, — сатору сдается, пряча купюры обратно в кошелек, а его — в карман халата. — забыли, — и забирает пакет. юджи в этот момент прям весь светится. — супер, — он хлопает в ладоши, — спокойной ночи! годжо оставляет его без ответа, просто закрывает дверь и какое то время еще стоит в коридоре, рассматривая то пакет в руке, то свое отражение в зеркале. да, он определенно устал. слишком насыщенный день вышел, потому и чувствует себя выжатым как лимон. точно. — чего? — непринужденно спрашивает сëко, поудобнее располагая телефон, и палочками размешивает лапшу. она смотрит в камеру на годжо. выражение его лица настолько сложное, что посмеяться хочется. — ну? сатору в камеру показывает тот самый фирменный пакет и напряженно молчит. мол, «неужели непонятно?!», а иеири правда непонятно. ну моти и моти, от нее-то он что хочет? — я если мукбанг посмотреть захочу, то на ютуб зайду, — отшучивается она, отодвигая от себя тарелку. вместо трапезы она решает закурить — вот с годжо всегда так. — ты мне объясни, что не так? невкусные? несвежие? они ж тебе всегда нравились. перестали? годжо мычит, качая головой, — не угадала. — не говори, что даешь мне еще одну попытку, — несерьезно хмурится сёко. — я тебя прибью. — это итадори принес, — наконец подает голос сатору, убирая пакет из поля зрения камеры, — я просто ляпнул, что хочу кикуфуку. он хоть и любит их безумно, но на деле не хотел. просто подумал, что дурацкий сосед отстанет, но и вообразить не мог, что тот окажется настолько отчаянным и усердным. — о-о-о, — сёко посмеивается, прикрывая глаза. юджи ей всегда казался удивительным — душа для всех нараспашку, несмотря на то, сколько им было пережито. — я же говорила, он славный, — сатору закатывает глаза, цокая. — закатывай, не закатывай, а мальчишку перестань донимать. — да я ж ничего не сделал! — взвыл годжо, размахивая руками. иеири прищуривается, задерживая сигарету у губ. накануне юджи к ней подходил, спрашивал про печенье, а она и забыла вовсе об этом — руками развела и в шутку сказала, что сатору аж пальцы себе чуть не отгрыз, пока уминал их за обе щеки. так и завязался непринужденный разговор: оказалось, собаки у мегуми совсем недавно появились, они из приюта и порой действительно с ними тяжело. а еще он поделился своим беспокойством касательно годжо, мол, выглядит болезненно, все ли с ним в порядке? сёко не стала раскрывать ему все карты, только игриво подмигнула и, перестав смеяться, попросила приглядывать за ним одним глазком. она просто подумала, что у него получится. получится помочь сатору, погрязшему в чувстве вины и закрывшемуся от всего мира. — сатору, — сёко, выводя окурком кривые узоры на дне пепельницы, смотрит на него серьезно, — юджи недавно деда потерял, он ему, грубо говоря, родителей заменил. тяжело отходил, в учебе просел ужасно сильно, пока не взял себя в руки. он может казаться чудаковатым из-за своего вида или открытости, но все же будь с ним мягче. годжо нервно прикусил щеку изнутри. иеири будто бы его пристыдила, хотя, очевидно, не была намерена этого сделать. — он что, теперь один?.. — тихо спросил он. — нет, есть родители, брат, — иеири пожала плечами, — они близнецы, — добавила она, и сатору вспомнил две розовые репы на фотографии. у них что, одна дурацкая клетка на двоих? оба в розовый красятся? он посмеялся своим размышлениям. — только тот за границей, работает и поддерживает его. они хорошо ладят, насколько я знаю. сатору просто кивнул. хорошо, если так. — ладно, больше никаких претензий к розовому, — годжо зарывается рукой в пакет, вслепую вытягивая упаковку моти. сёко смеется, — и по поводу рождества… — он звучит совсем спокойно, только вот подруга замолкает, вдруг напрягшись. — все нормально, проведи этот день с химэ, ладно? романтик там, все дела, — хохотнул сатору, запихнув моти в рот и разведя руками, — не мне вам рассказывать. — а ты?.. — тихо спросила сёко. рождество для них особенный день — день потери лучшего друга, утраты частицы себя. — о, у меня куча вариантов, — годжо смеется, но в смехе этом ни капли искренности и тем более радости. он разрывает очередную упаковку моти. — например, проспать весь день или… заказать огромный баскет в кфс и посмотреть какой-нибудь тупой ромком, а то и не один, — иеири молча наблюдает, как он меняет положение, разваливаясь на диване. — на крайняк займусь работой, глядишь, нанами мне «спасибо» скажет. сатору искренне благодарен сёко за поддержку, недаром она его лучшая подруга. но тащить ее за собой в яму, в которой он оказался, не хочется — она уже и так потратила на него слишком много времени, слишком много энергии и сил. еще и отношения свои под угрозу ставит, а годжо не хочет, чтобы они начали трещать по швам из-за него: ни она, ни утахимэ этого не заслуживают. — давай я все же приеду? — иеири не теряет надежды. она, пока годжо отвлекся на телевизор, убирает пепельницу и возвращается к еде. аппетита нет, если честно, но она лениво выбирает мясо и закидывает его в рот. — не, — сатору непреклонен, — просто… положи от меня цветы. — ладно, но ты на связи со мной весь день, ясно? — сёко тоже не лыком шита, на одни условия всегда предложит свои. — я не хочу быть участником лесбийского секса! — взвыл годжо, кусочки моти вылетели у него изо рта. иеири рассмеялась. — а ты просто будешь наблюдателем, ну или слушателем, — она играет бровями, пока сатору хрюкает в порыве смеха и вертит головой. вот бы все вернулось на круги своя, мечтала она.