квартира напротив

сатору в целом давно перестал отслеживать дни в календаре. ему все равно, какой день недели, какое число, но всю последующую неделю он все чаще возвращается взглядом к дисплею на экране телефона, который всегда подскажет и день, и дату, и чувствует, как разваливается на части. рождество уже завтра. новый день через шестнадцать минут, и он никогда еще так не желал, чтобы завтра не наступало. но оно наступает, потому что природе желания какого-то там сатору годжо безразличны. сатору не вылезает из постели весь день: засыпает, обессиленный из-за истерики, просыпается, дезориентированный и уставший, и снова засыпает. где-то между этим возникает сёко, у которой выпытывает, как он там, пришел ли кто-то к нему. «нет» вызывает приступ удушья, слезы обжигают лицо. он давно перестал кричать, но сейчас так хочется, правда, сил не находится. беспомощный скулеж заглушает рваная подушка. иеири шепчет что-то утешительное, и годжо кажется, что она прям тут: прячет его в своих нежных объятиях. он теряется в этом ощущении с головой, накрывая дрожащие плечи одеялом. сатору поднимается, когда на часах перевалило уже за восемь вечера. с невесть откуда взявшейся злостью, жалким отчаянием наводит бардак в квартире в поисках сигарет — иеири точно оставляла у него пачку. ему просто хочется, жизненно необходимо отравить свой организм, затянуться до боли и закашляться до слез, хоть что-то сделать в этот сраный день. сигареты находятся под диваном. вот он что, кретин? какого черта вообще их туда запихнул? годжо, утерев мокрое от слез лицо рукавом халата, поднялся с пола. ноги ватные, голова трещит, еще и мутит. отвратительно, поэтому самое оно — добить себя никотином. на лестничной площадке тихо и холодно, но сатору решает еще и окно нараспашку открыть, чтоб до озноба тело пробрало. он вытаскивает зажигалку из пачки — спасибо подруге, которая предусмотрительно ее туда всегда запихивает, стоит месту освободиться, — и, вздрагивая, подкуривает сигарету. он даже не держит ее во рту, просто наблюдает, как она постепенно начинает тлеть, и только потом подносит к губам. на улице метет. синоптики, кажется, обещали, что эта зима станет рекордной по осадкам за последнее время. в распахнутое окно залетает снег, мокрым холодом бьет по горячим щекам, и сатору морщится. тушит не до конца выкуренную сигарету о деревянную раму, выбрасывает окурок в банку, стоящую в углу подоконника, — видать, какой-то старик тоже травится, — и подкуривает новую. в голове ворох дерьмовых мыслей. на улице громко лают собаки, и годжо вылезает лицом наружу, подставляясь под морозный холод. а там, внизу, оказываются те самые собаки, которых он давно уже не видел, дурацкий сосед и его готский друг. сатору, затягиваясь в очередной раз, наблюдает за ними — они прощаются и расходятся: сосед забегает в подъезд, а его друг, развернувшись, пошел с собаками в противоположную от дома сторону. юджи, наверное, не ходит, а летает, если уже через минуту-полторы оказывается на их, четвертом, этаже. — годжо-сан! — радостно произносит он. — здрасьте! с рождеством вас! годжо не торопится показаться, продолжает разглядывать заснеженную улицу и дрожать от холода. неужели его присутствие настолько очевидное? нельзя было проигнорировать? или проблема в дурацком соседе? — и тебя, — негромко говорит он, потушив снова недокуренную сигарету. у юджи красные щеки, красные пальцы и красный шарф с нелепым рисунком. и неважно, что того толком и не видно — для сатору априори он нелепый. мокрые пятна от снега на куртке и ботинки в снегу, волосы торчат в разные стороны. он глупо улыбается, выглядя слишком счастливым. в конце концов не всем же в праздник страдать. — у нас на районе, — итадори начинает жестикулировать озябшими руками, — крутая ярмарка новогодняя! сходите как-нибудь. там глинтвейн вкусный, — он улыбается, — ну, безалкогольный, — тараторит, — а еще блинчики всякие и яблоки в карамели! сатору бы подумал, что парню попросту не с кем разговаривать, но друзья у него явно есть. вот и зачем ему это все рассказывать? язвить сил нет да сëко же обещал, поэтому просто безмолвно кивает. — вы ж так простудитесь, — юджи, осторожно двигая годжо в сторону, закрывает окно, — уже капюшон весь в снегу, — и стряхивает крупные снежинки с серого халата. годжо не знает, куда себя деть. он не смущен, нет. он в полнейшем смятении и словно в рот воды набрал. — ладно, — итадори отходит, запрыгивая на ступеньку, — хорошего вечера. сатору смотрит, как он поднимается. расстояние между ними быстро увеличивалось, и радоваться бы этому, потому что вот оно — заветное спокойствие, но годжо вдруг делает шаг вперед. ох, сосед сейчас уйдет… и он испытывает непонятные ощущения из-за этого. — юджи, — с трудом вымолвил сатору, прозвучав при этом как-то резко, — постой… итадори остановился, обернувшись. он смотрел на него, ожидая, что же ему скажут дальше, и не переставал легко улыбаться. — составишь мне компанию? — спросил годжо. — на ярмарку. от своего же предложения он опешил. серьезно? он вправду этого хочет? он даже не успел обдумать все, как с языка сорвалась такая чепуха. нет, нет, нет. он и дурацкий сосед? он и улица? ни за что. — эм… я… — сатору совсем растерялся. надо сказать что-нибудь, выкрутиться, придумать причину тут же все это отменить, но в голове просто каша. — я буду рад, — ответил юджи, полностью развернувшись к годжо. — сейчас хотите? — он смотрит в телефон. — у нас есть два часа до закрытия. сколько на сборы нужно? от паники у годжо сердце бешено забилось и к щекам прилила кровь. откуда он знает, сколько ему нужно времени? он не мылся недели три. есть ли у него вообще чистая одежда? боже, кто ж его за язык тянул? — может… полчаса? — неуверенно предположил сатору. итадори показал ему «окей». вернувшись в квартиру, он несколько раз прокрутил ключ в замочной скважине, чтоб наверняка никто не достал, и так и застыл у двери. что ему делать? точно, можно же сказать, что стало плохо, — и дело с концом. годжо, готовый завыть, покачал головой. от него же не убудет, если он подышит свежим воздухом, верно? он же не может постоянно бегать от себя… не может жить так постоянно. размышления придают небывалых сил. сатору залезает под горячий душ. он настолько сильно усердствует с мочалкой, что кожа начинает адски гореть и наливаться красным. с колтунами на голове приходится куда тяжелее: на нервах он выдергивает волосы с корнем, пытаясь их распутать. наверное, сначала стоило бы расчесаться. да плевать. годжо чертыхается под нос, оставляя волосы на бортиках. кое-как вымыв голову, он вылезает из ванны, мигом обтираясь полотенцем. — что я делаю… — вздыхает сатору, разглядывая себя в зеркале, и опирается дрожащими руками о раковину. — что я вообще творю… — он зло кусает губы, закрывая глаза. — я не могу… не могу… — бормочет, смаргивая слезы. и все же его «не могу» становится «могу»: он чистит зубы, стараясь не концентрироваться на своем отражении, и пытается сбрить щетину. правда, безуспешно — станок тупой и руки вялые, совсем не слушаются. впрочем, не то чтобы оно ему надо. он что, на свидание собрался? собственные мысли вызывают кривую усмешку. хотя чем черт не шутит? вот вдруг выйдет на улицу и тут же влюбится в кого-нибудь с первого взгляда. лучше такому никогда не случаться. его сердце не готово к очередной катастрофе. он находит черный лонгслив в шкафу и светлые, в некоторых местах затертые джинсы — сколько им лет? там же под руку попадаются длинные носки с принтом утки. и вот годжо опять в коридоре, даже не знает, сколько времени прошло. крутит в руке флакончик любимого парфюма, использовать его не решается — стриггерит слишком много воспоминаний. в поле зрения попадает фотография на зеркале, которую он так старательно всегда игнорирует: на ней он, сëко и сугуру улыбаются и отмечают последний новый год в сендае. перед переездом иеири закрепила ее здесь, в углу зеркала, и с тех пор она сдвинулась разве что на сантиметр. сатору отворачивается, обувается и, смахивая с лица мокрые волосы, кутается в шарф по самые уши, скрывая половину лица. залезает в пальто и замирает. думает, может, к черту все? раздеться и лечь спать, этот день почти закончился, он его стоически выдержал, пережил. так зачем куда-то идти? зачем, зачем, зачем. сëко однажды, когда утешала и обнимала его, разбитого и рыдающего, сказала, что он справится. непременно сделает это, потому что он сильный и у него есть она, вместе им все под силу. и сатору тогда не хотел это слышать. все отрицал. не мог даже допустить мысль, что со временем станет легче. — прости… — глядя на фотографию, тихо шепнул он, обращаясь невесть к кому: к себе ли или к кому-то из друзей, а, может, ко всем разом. в конце концов он должен попытаться. ради сёко, ради сугуру. ради себя. юджи ждет его, привалившись к стене у двери собственной квартиры. оказывается, прошло сорок пять минут вместо тридцати, но сосед ничего по этому поводу не сказал, только улыбнулся и пошел к лестнице. спускаются они в тишине, и если итадори очень бодро преодолевает лестницу за лестницей, то сатору немножко штормит из-за шалящих нервишек. он оглядывается, желая вернуться в квартиру, но из мыслей его быстро вырывают: — идете, годжо-сан? — спрашивает юджи, ожидая его на лестничном пролете. годжо кивает, говорить из-за шарфа все равно не очень удобно. на улице холодно, мороз забирается в мокрые волосы, наверняка пожалеет о невысушенной голове. он морщится, пряча руки в карманы, так поступает и итадори, на шаг его опережающий. они молчат и по пути на ярмарку, пока не доходят до яркой из-за огоньков арки. — о, — юджи останавливается, — я устал ее тут фоткать, — смеется, на телефоне показывая снимок девушки. той самой рыженькой, — а тут собаки якобы кадр испортили, — пролистывает, показывая очередной снимок с этой девушкой, только в углу теперь две смазанные собачьи морды, — ну это по словам нобары, мне и мегуми она нравится, — сатору думает, что это, наверное, потому, что лицо у нее тут перекошенное из-за возмущения, потому-то ей кадр и не нравится. невольно вспоминается собственная галерея, где не сосчитать нелепых скорченных рож, где лица смазаны из-за дерьмового освещения и три пары конечностей непонятно как сплетены во сне. там вся горячая юность, все самое сокровенное: от чувств до событий; и он, готовый к любому вызову жизни. ярмарка небольшая, но красивая: много огней, ярких украшений и смеха. рождественская музыка дополняет атмосферу, и сатору был бы очарован, если бы не чувствовал себя так подавленно. настроения нет ни новогоднего, ни тем более рождественского. вообще никакого нет, но годжо старался на этом не зацикливаться. — годжо-сан! — юджи машет ему рукой, встав у какой-то палатки. сатору к нему подходит, поднимая голову. это палатка с напитками, меню небольшое, но на первой его строчке он видит глинтвейн. наверное, тот самый хваленый. — счастливого рождества, — говорит им улыбающаяся краснощекая женщина и протягивает два бумажных стаканчика. пряный аромат, тут же ударивший в нос, подтвердил догадку годжо. — и вам счастливого рождества, — у итадори все просто: он на улыбку отвечает еще более широкой улыбкой. по возможности оттягивает рукава свитера, торчащие из-под куртки, по самые пальцы и прихватывает стаканчик двумя руками. — наверное, нужно было сначала спросить? — хихикает, забавно шмыгая носом. — будете или нет. годжо пожимает плечами. не то чтобы он любитель глинтвейна. слишком специфический вкус у него, но от стаканчика раз в год ему хуже не станет. — спасибо, — произносит он, оттягивая шарф, и подносит стаканчик ближе к носу, согревая лицо. они идут дальше, по прямой. к елке, наверное, думает сатору. люди снуют туда-сюда, дети гогочут и носятся, иногда задевая. так юджи ловит одного падающего ребенка за руку, обжигая собственные пальцы горячим напитком. он не подает виду, но когда ребенок уходит, поклонившись в знак благодарности, раздувает щеки, задерживая дыхание, и быстро машет рукой. ожог если и будет, то небольшой — рукав впитал большую часть. — ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает годжо, ставя свой стаканчик на ближайший столик-бочку, и берет чужую руку в свои, одна из которых теплее другой. от контраста температур итадори морщится, кривя губами. — н-нормально, — жалобно выдыхает юджи. сатору хочется посмеяться из-за того, как он стоически сдерживает слезы. годжо осматривает покрасневшую кожу. пару раз в жизни он тоже обжигался, приятного в этом ничего нет. он шарит по карманам в поиске платка — спасибо сугуру, приучил его таскать с собой один-второй на всякий случай, — и находит его во внутреннем кармане. он мятый, невесть как сложенный, но, вроде, чистый. в любом случае не сморкаться в него предлагать будет. развернув платок, он загреб в ладонь снег и, скомкав его в увесистый шарик, завернул в ткань, прикладывая импровизированный компресс к пострадавшему участку кожи. итадори аж выдохнул, но, почувствовав холод, клацнул зубами. — минут десять и хватит, — проинструктировал сатору со знанием дела. — мгм, — невнятно пробормотал юджи, прижимая платок к руке. — спасибо. — он твой, — годжо, смотря на красную лужу на снегу, берет свой стаканчик, показывая ему. он сделал от силы пару глотков, так что сосед ничего не потеряет. — за такой героический поступок, — смеется. юджи ему улыбается. они идут дальше, и он вдруг начинает что-то рассказывать: о дедушке и его пристрастиях — оказывается, тот обожал карты и был тем еще шулером, а еще каждую пятницу выкуривал одну дорогую сигару с очень важным видом, — брат его всегда мечтал об америке и успешно там устроился — всегда приезжает на их общий день рождения и постоянно шлет из других стран, по которым путешествует и ездит по работе, сувениры. итадори рассказывает очень увлеченно, хочет жестикулировать, но с пострадавшей рукой ему не очень удобно. и, если честно, сатору не из тех, кто любит слушать, обычно в компаниях он тот самый, кто тараторит без умолку, дает пищу для размышлений или задает настрой разговору, но сейчас у него нет энергии на рассказы. да и на то, чтобы слушать, ее тоже нет, но все же он слушает, внимательно и чутко, потому что голос юджи наполнен трепетом, жизнь в нем так и бьет ключом. поразительные ощущения. — о, годжо-сан, — юджи дергает головой в сторону очередной палатки. «яблоки в карамели», гласит разукрашенная вывеска. — ну, это звучит безопаснее глинтвейна, — сатору усмехается, — хочешь? — а вы? — итадори спрашивает так, словно его ответ зависит от ответа годжо. годжо, не отвечая ему, покупает два яблока в карамели. он думает, оно будет похоже на те самые фрукты в стекле, которые его постоянно преследовали в шортсах ютуба и тиктоке, на деле же это было худшим, что он когда-либо пробовал: его невозможно было нормально надкусить, незастывшая карамель липла к зубам, деснам и склеивала губы. юджи, рот которого оказался переляпанным из-за вязкой карамели, разделил его мнение. — ну… — вздохнул он, оглядывая кое-как надкушенное яблоко. — попробовать все же стоило… — а ты тот еще оптимист, — с усмешкой отметил годжо, выбрасывая яблоко в первую попавшуюся урну. — считаю это хорошим качеством, — беззаботно парировал юджи, выбрасывая свое яблоко следом. — как рука, кстати? — поинтересовался сатору, внимательно наблюдая, как сосед убирает платок в сторону и показывает руку, словно ждет осмотра. — болит? — годжо оглядывает покрасневшее место, прощупывает осторожно. его радует, что вряд ли появится волдырь. — не-а, — итадори лыбится, стряхивая с платка остатки снега, — все благодаря вам. — хорошо, — сатору отстраняется, они меняются: он забирает мокрый платок, а юджи принимает его едва теплый глинтвейн, — и можно на «ты» тогда уж. юджи снова складывает ему пальцами «окей» и улыбается широко. они приближаются к елке, высокой и красочной. ее облепили желающие пофотографироваться, и сатору, чтобы не мешать, встал максимально поодаль. со своим-то ростом он тут каждому кадр испортить может. итадори, явно очарованный видом перед ним, стоит, разинув рот, словно впервые эту елку видит, хотя, очевидно, с друзьями уже был тут. размышления прервал телефонный звонок. — чего молчим? — спрашивает иеири. — говорил же, лесбийский секс мне неинтересен, — сатору улыбается. сосед косится на него. наверное, он не знает, что его «любимый» препод — лесбиянка. стоит ли ему обращаться к ней по имени? — а он у нас на ночь запланирован, — сëко в трубку хохочет, — ты как? — дерьмово, — без прикрас ответил годжо, — но я гуляю… э… с юджи, — шепчет, прикрывая рот ладонью, чтобы никто больше этого не услышал. — когда я просила его не донимать, я не имела в виду «позови его на свиданку», — шутит иеири. — а я думал, это значит «затащи его в постель», — сатору точь-в-точь копирует ее язвительную интонацию, — как обычно неправильно тебя понял. у юджи непонятно отчего краснеют кончики ушей: может, мороз дал о себе, наконец-то, знать или тупой разговор вогнал его в краску. — как обычно, — подтверждает сëко, не прекращая посмеиваться. — хорошо с ним? годжо молчит. отвечать на этот вопрос он не хочет и в целом не имеет на него ответа, потому что не думал над этим совсем. он даже не понял, как вообще все дошло до этого, как он осмелился. хотя, наверное, на глупый поступок смелости шибко не требуется. — следующий вопрос, — он знает, она не станет настаивать и донимать его. — о чем думаешь? — иеири легко поддается смене темы диалога, но далеко не уходит: вектор все равно направлен на друга и его состояние. — ты знаешь, — просто отвечает сатору. он думает о сугуру, их прожитых рука об руку годах, недопониманиях и своем эгоизме, легкомыслии. о том, что ему следовало сегодня быть вместе с ним, почтить память, даже если это значило снова разбиться на мельчайшие осколки от столкновения с жестокой реальностью. но вместе с тем где-то там, совсем на краю этой бездонной пропасти, мысли кружат вокруг историй, рассказанных соседом. это как безопасный островок, на котором хотелось бы остаться, потому что за его пределами безумно опасно, страшно, — но… сейчас мне немного спокойнее. — хорошо, — сëко улыбается — годжо в этом уверен, — я рада. они прощаются. сатору и не заметил, как юджи отлучился выбрасывать пустой стаканчик из-под глинтвейна. — домой? — спрашивает итадори, пряча руки в карманы. — да, слишком уж холодно, — соглашается годжо. юджи всю обратную дорогу скрашивает своей болтовней: говорит о школьных драках и сбитых в кровь кулаках, подруге и ее любовных терзаниях, друге и его собаках, брате и его бунтарском характере — по его инициативе они впервые оба перекрасились в розовый и делают так по сей день, — о любви к острой еде и треш-кино. сатору замечает, что у него скулы начинают побаливать из-за долгой улыбки и смеха. как давно он не чувствовал себя так расслабленно и спокойно. и чем ближе они к дому, тем сильнее он ощущает тоску и тревогу. не хочется возвращаться в эту унылую коробку с трещинами. — годжо-сан? — зовет юджи, когда замечает, что за ним в подъезд не заходят и дверь почти закрывается. сатору не сразу реагирует, смотрит в небо, подставляя лицо холоду и снегу. может, еще куда-нибудь пойти? пропасть где-нибудь. это, оказывается, не так уж и страшно. итадори, кажется, уловил его настроение — ему в какой-то степени тоже тоскливо и грустно. — хочешь фильм посмотреть? — предлагает он, выплывая из подъезда. дверь за ним закрывается. — я не люблю трешак, — сатору усмехается. — а я и не его предлагаю, — юджи зеркалит чужую усмешку своими губами. — «один дома»? обожаю первую часть, или старый «гринч»? классика! — что угодно, — сдается годжо, цепляясь за возможность не оставаться в яме удушающего одиночества. он впервые за долгое время так отчаянно борется. дома у соседа светло, тепло и чисто. уютно настолько, что сатору мигом расслабляется, только переступив порог. какой же яркий контраст с его собственной квартирой, еще и это пресловутое «чувствуй себя, как дома» одновременно и под дых бьет, и голову кружит. теперь удается разглядеть ту кучу фотографий на зеркале: итадори с братом безумно похожи — ну не даром ведь близнецы, — только у брата черты лица острее и взгляд цепкий. тут же какой-то старик с недовольным разрисованным лицом — наверное, дедушка, — школьное фото юджи с выпуска и много фото с друзьями. годжо раздевается и проходит в зал. там, в углу, стоит небольшая елка. живая, судя по сильному хвойному запаху. он присаживается около нее, разглядывая игрушки. сам второй год пропускает всю новогоднюю суету. юджи игнорирует основной свет — от гирлянды и так достаточно освещения, — и плюхается рядом. — эту, — он касается деревянной игрушки оленя, — дед сам стругал, а я красил, — рассказывает. — вот эту, — теперь он указывает на сине-белый шар, он весь в трещинах, — я случайно разбил в детстве, настолько сильно расстроился, что заплакал, потому что из этого набора осталось всего пару шаров, — вспоминает и улыбается. — брат ржал надо мной, а дед вздыхал и помогал склеивать, — юджи задирает голову. — за ней, — указывает на звезду, — целая охота была: су объездил полгорода в ее поисках. можешь поверить? нигде звезды не было! хотя, наверное, неудивительно, учитывая, что тогда уже был вечер тридцать первого… мы просто поздно спохватились. сатору смеется, искренне и простодушно. — су принес ее с таким видом, словно получил тот самый золотой билетик вилли вонки, ты бы видел! — у юджи глаза горят, с губ не сходит улыбка. — еще сказал: «паршивец, ты мне по гроб жизни обязан», — он меняется в лице, очевидно, пародируя выражения лица своего брата и его интонацию. — кажется, ты был капризным малым, — отмечает годжо, продолжая рассматривать елку. — ну… — итадори смущается, чешет кончик носа. — самую малость, ладно, — признается он. — мы с ним в целом по характеру разные: он кажется той еще язвой, одним взглядом шею свернуть может, но на деле безумно добрый и отзывчивый, — улыбается, смотря на сатору, — вы в этом очень похожи. годжо удивленно хлопает глазами. медленно переводит взгляд на юджи. наверное, так и есть: он залез в другую личину, чтобы было проще выносить болезненные удары судьбы. — не боишься прогадать с предположением? — спрашивает сатору. — нет, — юджи отвечает так просто и так быстро, словно действительно уверен, что прав на все сто. он так хорошо разбирается в людях или годжо просто как открытая книга? сатору хмыкает. быстро его раскусили. — о, кстати, — итадори поднимается на ноги, — я днем готовил для ребят торт. не хочешь? — не говори, что дед тебя учил готовить и параллельно объяснял, как дурить людей в карты, — годжо смеется, поднимаясь вслед за ним. — как ты угадал?! — удивление соседа наигранное, но такое забавное, что вызывает улыбку. — интуиция, — так же наигранно хвастается сатору. юджи из холодильника достает классический бисквитный торт с клубникой. такой, который заполняет прилавки магазинов и пекарен в преддверии рождества и быстро сметается с полок. два кусочка уже были съедены, а с одного бока, очевидно, кто-то без особого стеснения ел прям ложкой. — а, — итадори, достав приборы, проследил за чужим взглядом, — это нобара так ела. не обращай внимания, я отрежу нормальный… он замолк, стоило годжо подхватить чайную ложку и отломить большой кусочек от торта. отправив тот в рот, он поддел целую клубнику вместе с кремом с самой верхушки — та быстренько пропала там же, во рту. — вкусненько, — прокомментировал довольный сатору, съедая еще одну клубнику. юджи не стал возражать: убрал нож и присоединился со своей ложкой к поеданию торта. пока закипал чайник, они болтали. — твой брат приезжает только на день рождения? — спрашивает сатору, облизывая ложку и осматривая кухню: на холодильнике огромное количество разномастных магнитов, розовые прихватки в цветочек лежат около плиты, на ручке двери духовки висит чуть обгоревшее по углам полотенце, в руках соседа кружка в большой выцветающий красный горошек с небольшим сколом наверху — много повидала. может, дедовская? — на новый год тоже, — отвечая, юджи показался немного поникшим. — правда, в этом году у него не получится… я немного расстроен, но уже есть планы с друзьями, родители все равно рванут на окинаву — хотят остров обкатать на великах. а ты как новый год обычно встречаешь? обычно с друзьями. втроем было и море по колено, и любой праздник веселым. сейчас не хочется ни новый год встречать, ни новый день. — за работой, — сатору хочет рассмеяться из-за того, как брови юджи стремительно взлетают к линии роста волос. в целом не то чтобы соврал. наверное, следующий год так и встретит: проспит полдня, разгрузит заваленного работой нанами и однообразно ответит всем коллегам и партнерам на их такие же однообразные поздравления с новым годом и всякие пожелания. иногда он думает устроить в компании конкурс на самое оригинальное поздравление. в рамочку то поставит, как эталон, и премию выпишет. может, сëко приедет пропустить бокальчик-второй в его трезвой компании. итадори, кажется, воды в рот набрал. наверное, перспектива скорого трудоустройства его теперь пугает вдвойне. — блин, сахар… — юджи опешил, поднося чайник к кружке, и обернулся к сатору. последний песок он потратил на торт. — ты на брата обиделся, потому-то и отдал мне аж всю упаковку? — рассмеялся годжо. — это так очевидно, да? — подыгрывает итадори. — думаю оставшиеся его вещи на помойку отправить. — а, то есть сахар был акцией «в добрые руки»? — сатору улыбается. ему нравится, как просто юджи ловит волну. — он просто ни в чем не виноват, — юджи разливает кипяток по двум кружкам и хмуро смотрит на одну из них. — так что?.. — да забей, — отмахнулся годжо: чай сейчас не стоит его нервов. он не хочет возвращаться в квартиру. и хоть это желание новое и сбивает с толку, предпочтет к себе прислушаться. — и так нормально, — он съедает еще кусочек торта и откладывает ложку, — спасибо. у тебя явно талант. — когда-нибудь и кикуфуку научусь делать, — говорит итадори с улыбкой на губах и ставит дымящиеся кружки на стол. сатору хочет сказать, что он может даже не пытаться, местные не превзойдет, но вместо этого хмыкает, мол, взял на заметку, и сдувает упавшую на глаза челку. они уходят в комнату юджи — в зале сломан телевизор и прохладно из-за сквозящего балкона. мягкий фруктовый запах щекочет носоглотку, будто бы кто-то разлил или вылил на себя с литр духов — сосед сетует на перенервничавшую подружку, которая переборщила с парфюмом, — на столе небольшой бардак: какие-то учебники, толстые тетради, обклеенный наклейками ноутбук, картина по номерам с кучей мелких деталей, большая открытая косметичка — тоже подружки? — и календарик с необновленным месяцем — кое-кто, похоже, все еще в ноябре живет. на спинке стула оранжевое худи, на кровати ворох из незастеленного одеяла и скатанной простыни, подушка вжата в угол. на стенах парочка будуарных постеров с одной и той же женщиной, и сатору никогда бы не догадался, что это дженнифер лоуренс, если бы не надпись на одном. фанат, что ли? годжо решает следовать принципу «чувствуй себя, как дома», который еще на пороге обозначил сосед, и, поправив одеяло, сел на кровать. только вот почувствовал дискомфорт: что-то впилось в бедро. то оказалась тушь. — красишься или?.. — спрашивает он с усмешкой, перекатывая тушь в ладони. юджи вздыхает. слишком протяжно и устало, словно его это достало. — дай-ка, — забрав тушь, он закидывает ее в косметичку на столе и закрывает ту. — сколько раз за вечер я упомянул нобару? — улыбается. вопрос риторический. — на самом деле она и мегуми часто у меня тусуются, ночуют даже, и у нее есть привычка все везде разбрасывать. годжо это знакомо: черные и темно-русые волосы на светлом постельном, в ванне, подгоревшем омлете или недосоленном салате, одна рюмка на троих и одеяло тоже одно, дележка икеевской акулы и путешествующая по квартире полупустая пачка сигарет, разные носки на ногах, надетые спросонья. правда, обычно разбрасывал все именно он: зарядку оставлял где-то на кухне, ремнями забрасывал диван и носки закидывал то в угол комнаты, то под кровать, кружки забывал на прикроватных тумбочках. сëко его всегда по заднице лупила за беспорядок. итадори прихватывает со стола ноутбук и усаживается на пол, прямо около ног сатору. он рефлекторно подтягивает их к своей груди, впрочем стесняться нечего — носки чистые и ни единой дырочки! сосед даже не шелохнулся, продолжил гуглить «один дома», а годжо стал разглядывать рыжеватых уток на носках. в голове тревога с болезненным беспокойством на пару, он поджимает пальцы на ногах до характерного хруста. — кстати… а что с дедушкой твоим? — спросил сатору, сверля чужой затылок. пусть сëко ему и рассказала, он бы хотел лично приоткрыть эту занавесу. юджи даже не дрогнул. — умер, — совсем спокойно ответил итадори, нажимая «плей», — рак был, на последней стадии обнаружили. он… боролся, но все же болезнь оказалась сильнее. его полтора года как нет. — прими мои соболезнования, — сатору произнес это тихо, но от чистого сердца, потому что понимал эту боль как никто другой. юджи, улыбнувшись, кивает. — вы с иеири-сан совсем одинаково звучите, — отмечает он как бы невзначай. — я в первый день после восстановления в универе приперся за тридцать минут до первой пары, ее как раз-таки. уснуть не мог всю ночь, по итогу устал пытаться, собрался да пошел. правда, уже там думал, нахер я так рано пришел — вон, даже препода нет, — смеется. — наслышан был, что она супер лояльная, но нагоняй дать может, еще и из токио перебралась, шутила, что пальцем в небо ткнула — и ей попалась вакансия в нашем унике, так бы ни за что не пошла к нам, — юджи снова начинает активно жестикулировать, сатору думает, что он так делает, когда увлечен разговором. фильм уже не так важен. — а я все думал, и чего она потеряла в сендае, неужели токио оказался бесперспективным? годжо слушает его внимательно, щекой прижавшись к собственным ногам, которые обнял руками. токио всегда был для них возможностью для новой, лучшей жизни. они ей воспользовались: жизнь, казалось, действительно стала лучше — заиграла другими красками, наполнилась волнительными событиями и большими перспективами. но что теперь? он опустошен и разбит, она на грани и обессилена. третьего нет, вместо него — два обливающихся кровью сердца. сосед, придвинув стул к кровати, расположил ноутбук повыше, чтобы им двоим было удобно, и, поднявшись, выключил свет. — ну она тогда пришла за двадцать минут, посмотрела на меня, как на дурачка, — юджи, вернувшись на пол, продолжил увлеченно рассказывать, — и пригласила в аудиторию пройти. так слово за слово — и мы разговорились, — оборачивается к годжо, закинув руку на кровать. — оказалось, оба были друг о друге наслышаны. никогда и представить себе не мог, что буду курить с преподом прямо в аудитории! сатору, прикрыв глаза, смеется. чудная у него подруга. — ты куришь? — поинтересовался он, посмотрев на соседа. — уже как полгода нет, — юджи повернулся к ноутбуку, отвлекаясь на происходящее в фильме, — начал, когда дед захворал. брат сам тогда закурил и мне все руки отбил, типа чтоб не смел, а мне надо было поупрямиться и хоть как-то успокоить нервы, — пожимает плечами, — и бросил, когда вернулся в универ. считай, та сигарета была последней. она просто не оставила мне выбора! — смеется, снова смотря на годжо. — открыла окно, закурила и со словами «мне свидетели не нужны» протянула мне сигарету. — и хорошо, что последняя, — годжо улыбнулся. он искренне не понимал, как сëко выкуривает так много. — ты не думал бросить? — итадори теперь полностью к нему повернулся, локтями упираясь в край матраса. — гадость же редкостная. — я не курю, — невозмутимо ответил сатору, и неважно, что пару часов назад его трясло с сигаретой во рту. юджи, кажется, думая о том же самом, вопросительно поднял брови. — то был экстренный случай. — я понял: это все дурное влияние иеири-сан, — юджи заулыбался, стоило сатору расхохотаться. — ну вот разве я не прав? — она начала курить, когда на носу были экзамены, — издалека начал годжо, — так-то мы все из сендая, но нужно было очень постараться, чтоб набрать баллов для токийских университетов, — у соседа губы складываются в «о». — я пытался ее отучить и леденцы в рот пихал, только толку? конфеты перевел, — смеется, глянув на экран ноутбука. он так много раз видел «один дома», что, наверное, знает каждый кадр — от первой минуты до последней, — но сейчас ему нужно за что-то ухватиться, чтобы не начать нервничать. — мы сначала с другом тоже попытались закурить, но поняли, что это та еще хрень. — о, у вас типа тоже трио? — юджи лыбится, вспоминая своих друзей. — и вы все вернулись сюда из токио? почему? у него чистое любопытство, самый простой интерес без какой-либо подоплеки, но годжо задерживает дыхание, в кулаки сгребая штанины, словно они — чертов спасательный круг. и что ему ответить? «да, все, но один из в гробу»? грубо, некрасиво, сугуру не заслуживает такого отношения, а юджи — колкости. — можешь не отвечать, — замечая смятение на чужом лице, сказал итадори, — все в порядке. сатору на самом деле никогда не чувствовал острой потребности кому-то открыться, быть понятым малознакомым человеком, но сейчас в груди болело так сильно, что хотелось плакать, на душе было столько тревог, что сложно было найти успокоение. может, ему хотелось ответить юджи той же монетой — с ним были откровенными, разве плохо поступить так же? только вот возможная реакция пугала. годжо был не готов снова столкнуться с каменной стеной, с грязью человеческой души. он просто хотел понимания. — мы тут… ненадолго, — тихо произнес он, по крайней мере сëко точно — он не хотел бы, чтобы она прожигала тут жизнь из-за него, хотя понимал, как сильно в ней нуждался. — наш друг… — сатору смотрит на итадори пристально, поджимает губы, пытаясь подобрать слова. — покончил с собой… — на одном дыхании произносит он и резко замолкает, зажмуриваясь. почему-то говорить это страшно, особенно человеку, у которого смертельно-больной родственник цеплялся за жизнь до последнего. слишком уж часто он сталкивался с тем, что самоубийц за людей не считали, их чувства обесценивали, а тяжело принятое решение расценивали как легкомыслие и дурость. но годжо отчаянно верил, что гето тоже пытался, тоже цеплялся за жизнь как только мог хотя бы ради них. ему стыдно и некомфортно из-за своих же мыслей. хочется убежать, но сказанное не воротишь, еще и воспоминания приковывают к месту, заставляют сжаться, перестать дышать. он будто бы возвращается в день церемонии прощания. тогда осознание, что все происходящее — это не какой-то глупый, самый дурацкий на свете розыгрыш или страшный сон, просто опустошило, сделало мир невзрачным и серым, убавило громкость всех голосов и звуков до нуля. сатору тогда не мог понять, почему не может заплакать, почему так резко пусто внутри: ни боли, ни мыслей, совсем никаких чувств и ощущений. думал, что, может, все уже выплакал и выкричал, когда в истерике вырывал себе волосы пару дней назад. на деле оказалось, что совсем нет, то была лишь малая часть его чувств, которых для сугуру всегда было слишком много. годжо помнит тот день урывками: истерика, ссора с матерью гето прямо в церемониальном зале и ее хлесткая пощечина. ему так стыдно перед сугуру, но он не мог спокойно стоять и слушать, как она с безразличным видом говорит собственному умершему ребенку, какой он эгоист и что его поступок — позор. разве это нормально? почему другие молчали? сатору не мог этого понять, поэтому встряхнул ее что есть сил за плечи и накричал. он так злился! а она злилась на него: ядом плевалась и стрелы метала. ненавидела самым настоящим образом. винила его в случившемся, проклинала и бранила на чем свет стоит. он так хорошо запомнил, что она ему сказала после того, как ударила: «это на твоей совести. ты сделал это». почему? что он сделал не так? однако вопросы без ответа не помешали ему погрязнуть в этом навязанном чувстве вины. сатору смаргивает слезы. он, ужасаясь, резко прижимает к лицу ладонь, скрывая глаза. надо уйти. он совершил ошибку. очередную. — мне жаль, — наконец произносит юджи, годжо вздрагивает всем телом, — и его, и тебя с иеири-сан. должно быть, это безумно тяжело, — его голос был наполнен состраданием и пониманием. — прими мои соболезнования, годжо-сан. — спасибо, — сатору, шмыгая носом, растирает слезы по лицу. быть уязвимым и открытым так страшно, но сейчас он не чувствует никакой опасности, у него нет ощущения, что его слабость обернут против него, ранят этим. — давай принесу салфетки? — юджи быстренько щелкает по пробелу, ставя фильм на паузу, и поднимается. он возвращается с целым рулоном туалетной бумаги и стаканом воды. — извини, — итадори глупо улыбается, протягивая рулон, — забыл, что у меня обычно салфетки не водятся, ну как… их нобара переводит, — годжо, принимая бумагу, посмеивается сквозь слезы и благодарит. — серьезно, она просто транжира, — он старается осторожно перевести тему, чтобы не дать совсем потеряться в чувствах, потому что по собственному опыту знает, каково это. сатору сморкается и вытирает слезы с горящих щек. юджи терпеливо ждет, пока он приведет себя в порядок. — ляг, — предлагает он, откидывая одеяло в сторону, — после слез голова пухнет, знаю. годжо не противится, осторожно укладывается на подушку. невероятно сильно устал за сегодня — чересчур много эмоций. голова и вправду нещадно трещит, опухшие глаза болят. он прикрывает их, глубоко вдыхая: в нос забивается запах духов нобары и сторонний аромат, исходящий от подушки. сатору зарывается в нее лицом, еще раз вдыхая. улавливает что-то мятное и цитрусовое — может, гели для душа разные или шампуни, или кондиционеры для белья. ему так все равно, он втягивает носом этот запах и потихоньку успокаивается. юджи посмеивается тихонько, комментируя происходящее в фильме, и у годжо едва хватает сил, чтобы приоткрыть глаза и заметить расправу над нелепыми грабителями. он улыбается, непонятно из-за чего: из-за событий фильма ли или из-за искреннего смеха юджи, или, быть может, из-за вновь нахлынувших воспоминаний. раньше его постельное белье пахло по-особенному. его, сугуру и сёко запахи смешивались, создавая непохожий ни на что аромат. сатору безумно любил этот запах, он всегда ассоциировался с домом, тем самым пресловутым уютом, спокойствием. ничто не могло его так убаюкать, как эта удивительная смесь. годжо вспоминает, как они, уставшие после долгой прогулки, валялись на кровати и он складывал из их длинных волос себе усы. иеири лупила его по бедру закинутой на нее ноги и называла придурком, пока гето заливисто смеялся над ухом. если он и был придурком, то самым счастливым на свете. сатору не замечает, как, свернувшись калачиком, проваливается в сон. итадори не предпринимает попыток его растормошить: когда замечает, что он уснул, ставит фильм на паузу и накрывает его одеялом. совсем тихо возвращает ноутбук на место и придвигает стул к столу. сукуна ему говорил, что его доброта однажды аукнется и кто-то, для кого он душу нараспашку держит, обязательно в нее плюнет. может, такое действительно и случится когда-нибудь, но от этого совсем не страшно: он не может не помочь тому, кто в этой помощи так сильно нуждается. годжо хочет быть спасенным, но боится это признать. юджи знает это по себе, пережившему утрату. — спокойной ночи, — говорит он, пусть его и не слышат уже.