Натурщик, или красота - убойная сила

Свою коллекцию механических часов Саныч не только носил сам, но и раздавал своим подчиненным, когда всей команде надо было держать фасон. Сегодня для вечернего выезда “в люди” Шуре был торжественно выдан джеймсбондовский Омега Симастер, гориллоподобному Денису - Таг Хоер Каррера; шофер Витек получил строгий элегантный Шопард, а Димочке обломился “Танк Францез” от Картье. Но Юра прекрасно видел как все четверо, застегивая свои обновки, косятся на его руку, где уже несколько месяцев несменно обретался Ролекс Эйр Кинг - невзрачный стальной браслет с невзрачными стальными часами без цифр и индикатора даты. Словоохотливый дворецкий Емельян поведал Юре, что винтажный Ролекс был привезен из Лондона три года назад, когда хронометры за несколько тысяч долларов еще были для хозяина довольно редким баловством. Раньше, Саныч не давал их никому, да и сам носил не часто, в основном на деловые переговоры. То, что любимая хозяйская цацка сразу и прочно осела на руке нового консультанта по секьюрити было необъяснимо и своей необъяснимостью напрягало коллектив. Юру это тоже напрягало, но по другой причине: часы теряли по пятнадцать-двадцать секунд в день, и будь его воля, он бы с удовольствием сменил бы их на дешевый и надежный кварц. - Полчасика, и по коням, - сказал Саныч, запирая дверь на ключ и код, когда все вышли из комнаты-сейфа. - И оденьтесь прилично. “Прилично” на его идиоме значило, что все достают из шкафов Армани. Юра прошел через библиотеку, кинув взгляд на рояль, заваленный Люськиной нотной бумагой, и спустился обратно в гостиную, где Баба Даша мурлыкала под нос старинный романс, протирая тряпкой золотые часы, громко тикающие на каминной полке. “Долго я тогда смотрела ему вслед…” - тихо и меланхолично тянула она. - “Помутился предо мною белый свет.…” Еще минут десять, Юра знал, она будет протирать эти часы, подсвечники с декоративными свечами, громоздкие золотые рамы вокруг копий Рембрандта, и ручки старинных кресел из орехового дерева; потом встанет на табуретку, полировать многочисленные подвески хрустальной люстры; затем той же тряпкой любовно смахнет пыль с огромного, метр в диаметре, телевизора Сони ПВМ; а напоследок возьмется за роскошный, трехцветный паркет. На этом уборка нижнего этажа завершится; завтра она займется вторым, послезавтра - третьим, а потом снова первым. В какой бы день и час Юра ни приходил, баба Даша была при деле. Миновав темную кухню, Юра завернул в чулан без окон, где располагался его кабинет. Здесь он зажег свет под низким потолком, закрыл дверь и направился к шкафу, где за зеркальной дверцей висели несколько костюмов, ряд белых рубашек, и набор баснословно дорогих шелковых галстуков. Он снял свитер, стараясь не растягивать растущую у воротника дырку, и уложил в ящик. Надо майку бы тоже поменять, подумал он, перебирая рубашки. Все-таки весь день носил… В дверь постучали. - Войдите, - позвал Юра. - Успел! - прозвучал Степин голос. Юра вскинул голову. - Поймал! Закрыв за собой дверь, Степа стремительно обнял Юру сзади и засунул ладони ему под клетчатую рубашку и майку. - Привет, ковбой… - пробормотал он Юре в шею, целуя его под челюстью. - Тебя Люся искала. - Уже нашла, не волнуйся. - Слегка отклонившись, Степа вынул из-за воротника очки с синими стеклами, положил их на полку шкафа, и притиснулся еще крепче. - И я тебя искал, в академии, - сказал Юра с укором. Степа сжал под майкой его грудную мышцу. Юра сглотнул; в джинсах становилось тесно. - Я должен переодеться, - сказал он, перехватив Степину ладонь. - Ну так давай помогу... - Степа потянул рубаху с его плеча и приложил губы к обнажившемуся черному узору на коже. - Прекрати, Степ. Не сейчас. - Ну пожалуйста… - Мне скоро выезжать. - Пять минут. - Степа толкнулся в него сзади явным стояком и тихонько добавил: - Валетом, на кушетке. Ты меня, я тебя. Все аккуратно, все чистенько… - Здесь нет замка на двери, ты же знаешь. В любой момент могут зайти… Степа вздохнул и положил подбородок Юре на плечо. - Вечно у тебя отговорки… Он явно успел побывать у парикмахера - начинающая опять лохматится золотая грива была безупречно-небрежно уложена под “серфера”, красиво разлетаясь над плечами. Сегодня на нем были темные вельветовые штаны, светлая куртка из мягкой кожи поверх синей шелковой рубашки с искрой, а на белой шее, ожерелье из мелких ракушек. Даже в тусклом свете кладовки, его бледная кожа словно светилась, а огромные серо-голубые глаза с темным ободком игриво лучились. Он был невероятно хорош собой, этот жадный до жизни и любви мальчик, и зеркало безжалостно отражало его золотые волосы на смуглых Юриных плечах, и его белые руки обвитые вокруг Юриной талии, и собственное Юрино хмурое, безнадежно корявое лицо - весь их ужасный, смехотворный мезальянс, союз лилии и жабы…

***

Юра вдруг вспомнил, как прошлой осенью грыз ногти в коридоре дорогой частной клиники, пока Степе делали биопсию двенадцатиперстной кишки. И как еще через неделю, они сидели в кабинете у поджарого гастроэнтеролога в модных очках и при галстуке, вещающего что-то про “субтотальную атрофию ворсинок” и “значительное углубление крипт”, пока Степа недоумевая разглядывал стекла с фиолетовыми пятнышками биоптата. - А через это, синдром мальабсорбции. Словом, классическая целиакия, - подытожил модный гастроэнтеролог, забирая у Степы стекла обратно. - И что это значит? - спросил Степа. - Это значит, что Вам нельзя есть хлеб. - Что значит, нельзя? - не понял Степа. - Потолстею, что ли? - Не потолстеете, а заболеете. Вернее, заболеете еще хуже, чем сейчас. Нет, хлеб нужно полностью исключить из рациона. А также макаронные изделия, пиво - вообще всю еду, содержащую пшеницу, рожь, или ячмень. - Как это, жить без хлеба и макарон? - оторопел Степа. - Я ж с голоду помру! Врач посмотрел на Степу поверх своих импортных очков с вполне советской снисходительностью. - Так Вы уже помираете с голоду, молодой человек! У Вас дефицит цинка, витамина D, кобаламина, железа, кальция, и хроническое обезвоживание через понос. Все, что Вы едите просто пролетает через организм, не всасываясь, и к тому же раздражает по пути кишечник. У вас не кишка уже, а шланг! А если будете продолжать есть продукты с клейковиной, то запросто наживете себе еще и лимфому. Да-да, настоящую энтеропатическую Т-клеточную лимфому! Напугав таким образом Степу до состояния покорности, доктор вручил ему список разрешенных продуктов и отправил домой, переваривать диагноз. За дверями клиники, Степа добрел до ближайшей скамейки и с размаху приземлился на нее. Юра осторожно присел рядом. - Но ведь это очень хорошая новость, - сказал он мрачному Степе. - Болезнь не смертельная, даже лекарств не надо. Просто надо соблюдать диету… Степа посмотрел на него ядовитым взглядом василиска. - Юр, ты эту диету видел? Он вытянул перед собой руку с листом и принялся томно зачитывать: - “Из злаков и бобовых: рис, кукуруза, гречка…” Гречка, на минуточку, уже трешник за кило на рынке. “Пшено, картофель…” А картофель - гривна двадцать, и это такой картофель, что недели не пролежит. “Из мясного. Запрещено: мясные блюда приготовленные с использованием муки. Разрешено: говядина, свинина, курица, индейка, баранина”. То есть, котлеты из столовки по семьдесят копеек мне больше нельзя, в них хлеб. А говядину по семь гривен за кило - пожалуйста, сколько угодно! Что дальше... Так... “Из молочных продуктов, разрешено: молоко, сливки, некоторые виды сыра…” Степа картинно ахнул. - Некоторые? О Боже, не томите душу: какие?! А вот пожалуйста: “Моцарелла, проволоне, маскарпоне”. Уна канцоне, пьяно-пьяно. “Пармезан, чеддер, рикотта, эдамский…” Пармезан, Юра. Чеддер! Он вдруг злобно скомкал лист и изо всех сил запулил им в проезжую часть. - Я два вида сыра знаю: твердый и плавленый! - сказал он. - А мясо ем одного вида: “дают в столовой”! Пиздец они мне диету прописали, из ананасов и рябчиков... И еще с тебя за диагноз содрали небось черт знает сколько. Оно того стоило?! - Стоило, - твердо сказал Юра. - Болезнь и легче и дешевле предупредить, чем лечить. Да, продукты дорогие, но здоровье дороже, во всех смыслах, уж поверь мне... И потом: у нас ведь есть деньги. - Это у тебя есть деньги, - буркнул Степа, вскакивая и доставая пачку “Примы”. - А у меня тридцать баксов от гонорара за платье осталось. И те уйдут долги покрывать. С новым диагнозом, Степина жизнь в общежитии стала невыносимой. Теперь, когда обычное студенческое питание было ему строго заказано, оказалось, что все вокруг только и делали, что жрали лапшу и бутерброды, прямо у него под носом. Попытки же готовить себе на кухне по вечерам гречневую кашу кончались плачевно: весь с трудом раздобытый дефицит разбредался из заныканного пакета по чужим кастрюлям. Степа перескандалил с половиной соседей, так и не понявших, в чем был прикол: ведь "обожри ближнего своего" было доброй общажной традицией, и сам Степа раньше тоже не раз бывал "саранчей". В один прекрасный вечер, Степа заявился на улицу Артема с большой набитой спортивной сумкой и с альбомом под мышкой. - Как сказал де Сент-Экзюпери, мы в ответе за тех, кого приручили, - сварливо заявил он, топая мимо Юры в гостиную. - Ты меня приручил? Приручил. Теперь корми. Через две недели диеты, Степа перестал маяться животом. Через три, опало его "пивное брюшко", оказавшееся печально воспаленным кишечником, а с лица и плечей сошли прыщи, тоже оказавшиеся аллергической сыпью. Юра смотрел на него, и не знал, что ему делать. С одной стороны, становилось ясно, что врач был прав: Степе не предстояло ни ложиться под нож, ни принимать дорогих лекарств, ни даже проходить лечебных процедур. Следовательно, уважительных причин идти в бодигарды к Анатолию не было. С другой стороны, была уважительная причина не отказываться, а точнее семь конкретных причин с именами и фамилиями. Все зависело от того, где кончалась благосклонность Анатолия и начиналась его мстительность, а этого Юра знать не мог. Но пока он распутывал проблему защиты Анатолия от мира и мира от Анатолия, гордиев узел перерубил сам Степа. Примерно через месяц после их первой встречи с криворожским меценатом, он опять завалился домой нагруженный авоськами. - Не боись - это я на свои! - гордо сказал он, шмякнул на пол пакеты и упаковки с мясом, и выложил на стол перед Юрой пять стодолларовых купюр. Только тут Юра узнал, о чем они так подолгу трындели с Люськой вечерами по телефону в спальне, пока Юра занимался с боксерским мешком, глухой ко всему. Оказалось, что Люськин концерт собрал достаточно зрителей и средств, чтобы оправдать дополнительное представление. На второй концерт народу пришло еще больше, и среди них довольно много родителей с детьми. К третьей дате, детей стало еще больше, особенно девочек, а касса объявила аншлаг. Разгадка не заставила себя ждать. После биса и анкора и еще анкора, в букетах вручаемых Люське стали появляться записки от богатых мамаш. Все они сводились к одному и тому же: “Моя дочка влюбилась в “принцессино платье с листиками” и непременно хочет такое же. Подскажите пожалуйста, где достали, и есть ли у них детские размеры?” (На этом месте Степа заржал.) Посовещавшись с автором платья, Люся начала вежливо, словно нехотя, откликаться на приставания в театре, бутиках, спа-салоне, и вообще везде, где ее уже узнавали. Там, где она брала, больше нету, говорила она с огромным сожалением - ведь оно не брендовое, а штучное, сшито ее личным модельером. Кто он? Ну, Вы его не знаете. Он вообще москвич, в Киеве недавно. Кто-то там из мэтров его невзлюбил, за смелость взглядов и за угрожающий потенциал - то ли Зайцев, то ли Юдашкин. Вот он и ретировался сюда, творить без оглядки на авторитеты. Нет, бутика он не держит. Он - истинный художник текстиля, не любит мирской суеты, а предпочитает сам выбирать себе клиентов и работать над уникальными заказами в закрытом ателье. Сейчас он занят нарядами для ее новогоднего шоу, но если Ваше дорогое дитятко не находит себе покоя, то она, так и быть, похлопочет… Прикинув человекочасы и материалы, добавив общую вредность работы с детьми, и призвав в помощь свою природную наглость, Степа оценил упрощенный и уменьшенный вариант “принцессиного платья” в двести баксов. Люська посмотрела на него с умилением, потрепала по нечесаным космам, и вернулась с охоты на мамаш с тремя заказами по тысяче. - Запомни, Степка: для этих людей, чем вещь дороже, тем она ценнее, а не наоборот, - поучала его Люська на кухне среди завала эскизов, потягивая ананасовый сок из высокого стакана с трубочкой. - Если хотят дешевле, пусть хиляют на Владимирский рынок. Ход был рассчитан верно. В кругах “новых украинцев” — чиновников, банкиров, быстро разбогатевших бизнесменов, итд. - считалось, что чем дороже, тем лучше. В бутиках вроде “Санахант”, где на входе стояла охрана, отшивая больше покупателей нежели впуская, подделки элитных мировых брендов продавались по цене выше оригиналов, и чем абсурднее была цифра, тем быстрее расходилась обновка. Так Степа вступил на поприще свободного предпринимательства. Возможно, он и поостерегся бы браться сразу за три заказа так близко к праздникам, но сметливая Люська нашла ему в подмогу двух пожилых швей с собственным инструментом и общим стажем в восемьдесят лет. А так как жилплощади у Люськи было хоть жопой ешь, то организовать эрзац-ателье решили у нее. - Отдельное помещение пока брать не будем, - поведал Степа Юре за ужином: запеченная курица, в честь их первой совместной трапезы, но уже не горелая, а румяная и сочная. - Налоговка пронюхает, да и объема заказов еще нет. А мне обосноваться надо где-то. Швейная машинка нормальная наконец будет, раскройный стол, оверлок, обметочная машина… Первые заказы как раз мне инвентарь оплатят. Прикинь, я там буду шить на втором этаже, а внизу Женька будет художничать. Заодно их шофер нас из академии вместе забирать будет. - А с ее мужем ты разговаривал? - осторожно спросил Юра. - Не мужем, а продюсером. Он только за. Говорит, рад, что Люська себе нашла развлечение. Ты знаешь, по-моему он подозревает, что я голубой. То есть, ревности ноль вообще. Юра поджал губы. - То есть, ты теперь будешь дизайнером, - хмуро подытожил он. - Ну! - А как же академия? - Ну, я от нее не отказываюсь. - Степа пожал плечами. - Буду ходить между заказами. Мне ж не план выполнять. Три штучных наряда до Нового Года, а дальше, кто знает… На все лекции не успею, но мне и не надо. - У нас сессия на носу, просмотр. Разве ты все сдашь? - спросил Юра, уже без надежды. Степа отхлебнул чая и помолчал - неожиданно долго, словно действительно серьезно обдумывал ответ. - Сдам, - наконец сказал он. - Ты знаешь, с меня в последнее время словно морок спал… Как будто я уже много лет все делал во сне, а теперь проснулся. Действительно, с тех пор, как Степа подлечил живот, его словно подменили. Теперь он уже не валялся до полудня в постели, не дремал на лекциях, и не копался с отрешенным взглядом за станком. Эскизы сыпались из него, как из рога изобилия. Он перестал прогуливать утренние пары, не вылезал из мастерской, и, даже как теперь оказалось, втихаря претворял в жизнь планы на прибыльную халтурку. Значит, и Степа и Женька теперь будут работать у Анатолия в доме, подумал Юра с тоской. Что ж. Намек понят. После ужина, он позвонил по телефону на визитке и был принят в штат в качестве консультанта. Все трое начали вечерами пересекаться в доме Анатолия, быстро ставшего для них Санычем - помимо бассейна и сауны, Женька взялся расписать потолок в столовой пасторалью под барокко, с озорными нимфами и фавнами под сенью древних лип. По общему соглашению, они не распространялись о своей дружбе, не бегали навещать друг друга, как дети, а чинно занимались каждый своим делом: Степа выдумывал и кроил наверху детские наряды, Женька оживлял своей кистью гипсокартон, а Юра выискивал бреши в личной безопасности патрона, наблюдая за штатом охранников, просматривая его расписание и маршруты, изучая детали жизни его партнеров и конкурентов, и даже следя за акциями их компаний. Время от времени, в хорошую погоду, Саныч звал его погулять в близлежащий Ботанический сад, в который из его владений вела частная калитка. На этих прогулках по безлюдным, заснеженным лугам и тропинкам говорил в основном Саныч и в основном о бизнесе, но каждый раз о разных составляющих: строительная компания, офисная мебель, рекламное агентство. Не то чтобы хвалился, а словно давал отчет о пройденном. Иногда он спрашивал Юру о его собственной жизни, и Юра, как в детстве, рассказывал о своей учебе - какие техники осваивал, над чем работал, как готовился к зимнему просмотру. О прошлом они больше не говорили ни разу. Саныч не соврал насчет оклада: когда пришел день первой зарплаты, Юру направили в какое-то серое офисное здание и скучающая тетка за окошечком отсчитала ему пять тысяч долларов новенькими "франклинами". Юра расписался в ведомости, принял конверт и отложил его в специальный тайник. Работал Юра за эти деньги подозрительно мало. Пару раз, передвигаясь из пункта А в пункт Б с шефом на Порше, Юра ловил “измену”, - как-то не так легли тени в подворотне, как-то странно вел себя соседний Мерседес в потоке - и направлял Витька по иному, хаотическому маршруту, а то и вовсе требовал у шефа отменить встречу. Саныч не спорил, и этим дело заканчивалось. Однажды, Юре показалось, что у пьяненького мужичка, валяющегося под тополем рядом с рестораном “Барселона”, подозрительно оттопыривается карман. Прошмонав его, он изъял из подозрительного кармана паленую чекушку с размазанной этикеткой, явно отпечатанной на струйном принтере. Осмотрев и пьяного и чекушку, Юра вылил ее в снег, дал мужичку пятьдесят гривен и отпустил, глядя вслед, пока тот не изчез за поворотом. В середине февраля, ночью сработала сигнализация. Ни в доме, ни во дворе не обнаружили никого; на въезде, заспанный Глеб давал по очереди зуб, крест, и честное солдатское, что ворот не отпирал, а иного въезда на территорию не было. Когда шофер привез на место Юру, он прошелся вокруг дома, ступая четко по нетронутому снегу, и затем еще раз, когда рассвело. А потом спросил нахохлившегося на морозе Диму, нет ли у них на строительных складах сетки от комаров. - Каких комаров? - опешил Дима. - Обычных, - пожал плечами Юра. - Которые летают и кусают. - Зачем?... - Нужно. Через день, все бойницы-окна, включая решетчатые, имели еще и комариные сетки - не с внутренней стороны, а с внешней. Юра обошел дом, подобрал с земли камень величиной с кулак, и изо всех сил запустил им в окно на первом этаже. Камень отскочил и чуть не угодил ему же в голову. - А почему не обычная противогранатная сетка? - спросил Саныч, стоявший рядом. - Потому что к гранате довольно легко приладить несколько рыболовных крючков, - объяснил Юра. - Чтобы при метании, каким бы боком она не стукнулась о крупную металлическую сетку, она за нее зацепится. А сторона ячейки москитной сетки - миллиметр. Шанс, что за нее зацепиться даже самый маленький и тонкий рыболовный крючок - почти нулевой. С тех пор, на дежурство Юры не приходилось ни одного инцидента. Шли недели, за ними месяцы, зима сменилась весной. Конвертов в тайнике было уже пять. Женька закончил свой потолок в стиле барокко и сосредоточился на мозаиках. Степа получал новые заказы от благодарных мамаш, уже на вечерние платья. А Юра так и не сделал ничего, что могло бы оправдать его присутствие в этом доме. Все чаще на него находило чувство полного несоответствия своему положению. Иногда оно захлестывало во время выездов с Санычем “в люди”, где он сидел в дорогих ресторанах и клубах и ел изысканные блюда среди серьезных людей, обсуждающих крупные дела. Но это было легко перенести - в конце концов, от него никто не требовал вовлечения в разговор. Хуже было, что то же самое чувство накатывало, когда к нему ластился любвеобильный Степа. В такие минуты, все происходящее с ним казалось не то чтобы фальшивым, - нет, оно было настоящим. Фальшивым был он сам. Ни Саныч, ни Степа не понимали, с кем они имеют дело. Саныч считал его профессионалом экстра-класса, хотя Юра ничего толком не знал. Просто ему везло, и шеф путал это везение с компетентностью. А Степа и вовсе выдумал образ героя-любовника и накинул его на первого попавшегося мужчину с совпавшей ориентацией. Его не смущали ни Юрина нелепая внешность, ни его дурной характер, ни темное прошлое, ни сомнительные перспективы. Именно этот герой-любовник, за которого Юра каким-то образом умудрялся выдавать себя снова и снова, удовлетворял Степу в постели, радовал его своим вниманием, и внушал ему, что он, Юра, хороший и добрый человек, который никогда не причинит Степа зла. Иногда сквозь этот морок ненадолго пробивался сам Юра - угрюмый урод, который в лучшем случае был скучен, а в худшем опасен. Но Степа не прозревал; словно человек, услышавший во сне тревожный но негромкий шум, он лишь слегка приоткрывал глаза, и сразу погружался обратно в сладкие грезы.

***

Из ступора самокопания Юру вывел жаркий, влажный шепот в ухо. - Юр, а ты на всю ночь с ним уезжаешь? - Нет, только на ужин. - А потом? - Потом он с охраной в казино едет. Или на стриптиз. Или и то и другое. - Значит ты сюда обратно приедешь? - Нет, домой. Зачем мне сюда? - А давай мы с тобой здесь побалдеем, а? В джакузи посидим, в баньке… - Шепчущие губы щекотнули за ухом. - Ты с ума сошел? - Юра повернул голову и хмуро глянул Степе в его блестящие, бесстыжие глаза. - В чужом доме? - Ну и что? Мы же одни будем. Или у него тут камеры? - Н-нет. Насколько я знаю, нет. - Ну так кто узнает? Мы потом сполоснем все, пол протрем, чтобы луж не было… Юрка, тут так классно, я всегда мечтал в джакузи потрахаться. Можно даже поиграть, типа я у себя дома, а ты маньяк, поймавший меня в душе - свяжешь полотенцем, заткнешь мне рот… Видимо на Юрином лице отразилось все, что он думал про такие игры, потому что Степа немедленно свернул тему: - Или просто в баньке, без фигни всякой. Там тепло, чисто, удобно, даже двоим лечь - скамейки широкие. И не важно что без презерватива, ведь все равно в душе помоемся… - Без презерватива нельзя - отрезал Юра, мягко отстраняя его и стягивая майку и джинсы. - Ты мне можешь наконец объяснить, почему? Ты же говорил, у тебя нет инфекции… - Инфекции нет, но без презерватива все равно нельзя. - Так ведь в бане же, не на простынях - все чисто будет… Не эту. Вот эту, с полоской. Юра послушно взял другую рубашку. - Каждый раз я от тебя слышу про презервативы, - продолжал Степа. - А когда я их купил, ты мне что сказал? - Они были просроченные. - Ну и что? - Степа раздраженно крутанул вешалку с галстуками. - Плесень их что ли съела? Они же запечатанные в фольгу эту свою! На, бери этот. Когда рубашка в вертикальную полосочку, галстук должен быть либо в диагональ, либо в горошек. - Я же тебе говорил: на пакетиках были разводы, - размеренно объяснил Юра, принимая темно-синий шелковый галстук. - Кое-где стерлись буквы. Это значит, что их плохо хранили, в сыром помещении, и с перепадами температуры. Они могут повредиться даже в защитном пакетике и лопнуть, особенно при… когда секс... не вагинальный. Юра с досадой потянул за неудавшийся узел, кривя губы на пунцовую рожу в зеркале. - Так, давай сюда, - скомандовал Степа, властно повернул его к себе и взялся за галстук сам. - Юр, если ты меня не хочешь, так и скажи. То презервативы не те; то лубриканта нет, а слюной нельзя почему-то; то тебе грязно; то мы не дома. Может в этом борделе надо не кровати переставлять, а блядей менять? Признайся уж честно: жопа не та. И не морочь мне больше голову. - Я с самого начала предупреждал, что тебе со мной будет плохо, - вздохнул Юра, поправляя узел и вдевая руки в рукава пиджака, который Степа держал ему. - Спасибо. Как-то узел по-другому выглядит… - Потому что это Виндзор. Пиджак с широкими лацканами и рубашка с широким воротом требуют соответствующий галстук и узел. Так, что у тебя в кармане? Тоже синий в горошек? Вынь, держи белый. Не так. Сложи “по-президентски”, чтобы над карманом был не угол, а полоска. Степа взял его за плечи, бегло оглядел свою работу, и посмотрел Юре в глаза. - Я думал, когда ты меня предупреждал, ты имел в виду ночные кошмары, и что ты меня душить еще будешь. Или ревновать. А ты тупо трахаться не желаешь. Лучше б душил, ей-Богу... Ты не думай, мне и ртом, и руками очень нравится. Но… я большего хочу, Юра. Я тебя хочу. Всего. До одури. А ты то ли брезгуешь, то ли не нравлюсь я тебе… - Ты мне очень нравишься, - поспешно перебил Юра. - …то ли ты мне врешь насчет СПИДа, то ли… - Не вру, - опять перебил его Юра. - Нет у меня СПИДа. Вообще бацилл нет никаких. - Ну так в чем дело? Юра облизнул губы и вдруг глаза его слегка расширились. - Ну вот я и говорю! - сказал он вдруг громче и совершенно другим тоном: развязным и грубоватым. - А он мне: фасон такой, фасон такой… Я ж ему говорил: братан, ну тесно мне, конкретно жмет. Так кто тут мудак, он или я? Он слегка кивнул на закрытую дверь, повел правым плечом и с силой моргнул Степе. Слава Богу, Степа все понял. - Он мудак, без базара, - подхватил он, кладя ладонь на плечо и проводя большим пальцем. - Видишь, тут материя морщится? А она должна прямо лежать. Шов рукава должен совпадать с краем плечевой кости. У тебя тут почти сантиметра не хватает, вот и идут заломы по всему рукаву. Так что мудак он, конкретно. Дверь открылась и на пороге возник Дима.