Натурщик, или красота - убойная сила

Спускаясь по черной лестнице, Юра думал, что на месте Саныча, он бы построил бассейн не в полуподвале с ограниченной вентиляцией, а в отдельном павильоне, чтобы не насыщать воздух в жилом помещении сыростью и неминуемым запахом хлораминов. Заодно обустроил бы там же спортзал, и душевую с сауной, а еще застекленную веранду - или нет, оранжерею… Рабочих в бассейне оказалось двое, один молодой и один пожилой, и оба были заняты делом. Гидроизоляция была уже нанесена, и начиналась работа по отделке чаши мозаикой. Сейчас молодой фиксировал свежеуложенные квадраты у борта малярной лентой, а пожилой отбивал линии для новых рядов ватерпасом. Юра прошелся вдоль края бассейна и заглянул вниз, осматривая сложенные на бетоне материалы. Там было все ожидаемое: коробки с мозаикой, контейнер с латексом, мешки с порошковым клеем, и дюжина ведерок с затиркой. В каждом из них, кисло подумал Юра, можно было легко сховать не то что ПМ - целый пистолет Стечкина, а в контейнере с латексом еще и приклад к нему. Десять лет назад, Юра-пограничник потребовал бы открыть все контейнеры и самолично ткнул в каждый шпателем. Но Юра-консультант мог только нервно ходить по краю бассейна. В мире его работодателя, где все держалось на авторитете, проявлять откровенную бдительность было западло. Шмон инвентаря был бы ясным сигналом, что хозяин дома неспокоен, сиречь, бздит. Юра рассмотрел готовую облицовку. Мозаика стыковалась ровно - линии квадратиков совпадали. Сверху на бортах тоже было все хорошо, сетка достаточно растянута для плавного поворота, а ряд по краю выложен не прямым углом, а на сорок пять градусов. Все-таки они настоящие рабочие, подумал Юра. Впрочем, это ничего не значило: он тоже был настоящим электриком. Минут пять он занимался лучшим в мире, согласно Джерому К. Джерому, занятием: смотрел как другие работают. Наконец, пожилой поднял на него глаза. - Слушай, хозяин дома? Спросить кое-чего надо. - Передайте через меня, - ответил Юра. Пожилой пожал плечами и кряхтя поднял с бетона крупный исписанный блокнот. - Короче, у меня тут расчеты на борты и верх, где все фон. Где идут целые квадраты, это мы уложим еще дня за два. Но потом уже надо будет работать с декоративными элементами и под них все подрезать. Когда они подъедут? Вопрос был разумный, и Юра даже почти знал ответ. - Скоро, - сказал Юра. - Они уже готовы, лежат в мастерской. Забрать надо только. Он и рабочий вместе оглядели чашу бассейна. По всей поверхности белели небрежные меловые разметки. - И какой формы они будут? - спросил пожилой с подозрением. - Все разные, - сказал Юра, почти извиняясь. - Дельфины, крабы, осьминоги… Пожилой негромко матюгнулся. Юра представил себе процесс подрезания склеенной в ряды мелкой керамической мозаики так, чтобы она стала фоном для восьми щупалец, и сочувственно поднял брови. А ведь там еще были водоросли, сундучок с золотом, русалка с раковиной… - Жаль, что не круглые, - вздохнул рабочий. - С круглыми все-таки полегче... - Один круглый элемент будет, - сказал Юра. - Вон там. - Он указал на центр бассейна. Рабочий покивал, и вдруг не сдержался: - Слушай, за фигом ему столько? Обычно один или два делают, ну может, три на большой бассейн… А тут штук пятнадцать! Это ж сколько времени займет! На хрена ему такая уйма? Юра только пожал плечами. *      *      * - Не, серьезно, на хрена ему такая уйма? - разглагольствовал Женька, пока листки с распечатками и зарисовками ходили кругом по общажной комнате. - Когда элементов несколько, они сидят на фоне эффектно! А когда их так много, это уже черт знает что. Чистый выпендреж. - Выпендреж тоже имеет свое место в искусстве, - вступился за заказчика Вова. - В каком-то смысле, это похоже на “ойкос асаротос”. - А это что? - спросил Степа. - Было же недавно на истории прикладных, - напомнила Маля. - Опять прогулял? “Неприбранный дом.” Богатые древние римляне иногда выкладывали полы залов изображениями объедков, оставшихся после пира. Нарочито неряшливо. - Но они-то выкладывали с задумкой! - возразил Женька. - “Ойкос асаратос”, это статусная мозаика. Во-первых, изображаются объедки самой дорогой, часто импортной пищи. Индийский имбирь, восточный инжир, клешни омаров, ну и заодно куриные кости всякие. По всему полу - мол, знай наших, вот как мы тут знатно жрем. Вторично статусно, потому что это все мелкие элементы, а значит они идут очень мелкой мозаикой, из полудрагоценных камней. И в-третьих, все это делается чисто по приколу. Пришел высокопоставленный гость, сморщил нос, - “Фу, пол грязный”, - а потом нагнулся и офигел. Женька потряс листами в руке. - Но тут же ничего этого нет! Тут просто куча морских картинок с интернета, пикселированных. Без всякой логики. Вон, один краб натуралистичный, а другой диснеевский, из “Русалочки”. Сундук с золотом из видеоигры какой-то. И в центре всего этого винегрета, он хочет медальон с греческой богиней! Я его спрашиваю: с Медузой Горгоной, что ли? Нет, говорит, хочу нормальную богиню, с волосами. Вон у вас в академии стоит, делай с нее. Ну? на что это будет похоже? - На крупный заказ? - фыркнула Маля. - На то, что о такой практике работы с мозаикой можно только мечтать? - Серьезно, Жека, не вздумай отказываться, - добавил Саня. - Тебе такая удача привалила, а ты кобенишься! - Вы серьезно? Да я до седин всю эту ерунду собирать буду! - Женька вскочил, как будто его тянуло зашагать по комнате, но комната была забита народом, и он плюхнулся обратно на кровать. - И это мы еще с сауной не разобрались! - Бери все, что дают, - приказал Вова. - Соглашайся на любое задание, в любых количествах. Узнай что он хочет для сауны, и бери заказ на нее тоже. Ты же не один, Жень. Нас восемь человек, целая артель! Каждый выберет себе мозаику или две-три помельче и будет спокойно выкладывать. Сколько он платит? - Пять тысяч баксов, - повторил Женька, словно сам не верил в волшебную цифру. - Пять тысяч, делим на десять, - начал считать Вовка. - Тебе две доли, потому что твой заказ и твой клиент. Нам всем по одной доле. И одна доля в запасе, общак на инструменты и тэ дэ. Трудовые издержки. Может, потом выставим счет и за них тоже. Выходит, каждому из нас по пятьсот баксов, а тебе тысяча. В комнате наступила благоговейная тишина. - Помнишь Ваську? - вдруг спросил Вову Саня. - Который гебраухтвагены перегонял из Германии? Ему как раз полкосаря за тачку платили. А он в натуре жизнью рисковал. Там на польских трассах лютый пиздец, реальные банды с автоматами… Морская живность и пиратская атрибутика быстро разошлись по рукам, и Юра взял то, что осталось: круглый медальон с греческой богиней. На следующий день он сидел на первом этаже академии и зарисовывал огромную голову в конце коридора, когда позади бесшумно возник Стас и наклонился над его плечом. - А-а, бассейн-кунсткамера, - хмыкнул он и сел рядом с Юрой на деревянный ящик. - Так это был тот тип, что вернисаж устроил? Действительно мастера искал, дом расписывать? - Похоже, так, - осторожно ответил Юра. - Ну-ну… Впрочем, нет ничего нового под луной. Лоренцо Пополано, он же Лоренцо Медичи, заказывал росписи для своей виллы самому Сандро Боттичелли, а его “Рождение Венеры” повесил у себя над кроватью. И “Весну” тоже, но в другой спальне. М-да. Какое время, такие и Медичи. А что с глазами делать будешь? - В каком смысле? - спросил Юра, холодея. - Ну, у тебя три варианта. - Стас облокотился на ящик, вытягивая вперед длинные ноги. - Двигаясь от абстрактного к конкретному. Исторически, богиня Гера, она же Юнона, звалась “волоокой”, то есть, глаза имела большие, влажные и темные. Так и изображалась на мозаиках. Это первый вариант. Юра перевел дух. - Вариант второй, классицизм, - продолжал Стас, входя в режим лектора. - Юнона Людовизи, то есть эта вот голова, дошла до нас как предмет из белого мрамора. Тогда ты ее выкладываешь как изображение статуи, то есть оттенками серого и с пустыми глазницами. И вариант третий. Если клиента зацепила не форма вообще, а конкретно именно наша статуя, то он захочет увидеть на медальоне ее пронзительный взгляд. - Стас нагнулся вперед и прищурился. - Выполненный, насколько я могу судить, шариковой авторучкой. - Это был не я, - уточнил на всякий случай Юра. - Да я знаю, - улыбнулся Стас. - Это местная традиция. Ей рисуют глаза, иногда ручкой, иногда карандашами, а иногда краской; завхоз ругается и смывает их; они появляются снова. Много лет уже. Кстати, я хоть и не сторонник вандализма, но тут не ясно, кто прав. Ведь изначально, все античные статуи были ярко раскрашены. Девственно белыми они стали только после долгого пребывания под землей: краска истлела, мрамор остался. Интересно, не правда ли? Сколько заумных теорий морали и эстетики было завязано на строгости и белизне этих статуй, сколько наивных выводов сделано о скромных и сдержанных нравах их ваятелей… М-да. Стас вытянул вперед ладони, сложенные “окошечком”. - Шиллер обожал эту голову, - добавил он. - Она поражала его своей “небесной самоудовлетворенностью”. Что бы он подумал, увидев ее размалеванной?.. Юра посмотрел на статую с сомнением. Богиня глядела серьезно и укоризненно, как классная руководительница на великовозрастных троечников. Раскрашенная в телесный цвет, она наверно и походила на такую классную даму, строгую и с высокой прической. - А разве она удовлетворена? - спросил Юра. - По-моему наоборот, недовольна… - Это потому, что ты видишь ее при резком верхнем освещении, - пояснил Стас. - Свет выхватывает из темноты нос и лоб, делает строже контур бровей, придает ее рту угрюмость. А Шиллер созерцал ее в саду виллы Людовизи. Вполне возможно, что она стояла на постаменте, и он смотрел на нее слегка снизу вверх. Ракурс тоже меняет выражение лица: например, брови, которые сверху выглядят насупленными, снизу будут казаться удивленно приподнятыми. Так что с его точки зрения, она выглядела заоблачно-отстраненно, а для нас - как следователь на допросе. Юра подумал. - Но заказчик видел ее во время вернисажа именно в этой подсветке, и с нарисованными глазами, - сказал он. - То есть, суровой. Зачем ему следователь на дне бассейна? Разве это красиво?.. Стас ответил не сразу. - Ты читал когда-нибудь Канта? - спросил он вдруг ни с того ни с сего. - Был у него такой трактат, “Критика способности суждения”, про понятие “возвышенного” и чем оно отличается от “прекрасного”. Так вот, он считал, что наше чувство прекрасного предполагает спокойное созерцание красивого предмета. А при столкновении с возвышенным, в нас происходит нечто противоположное. Оно ввергает нас в священный трепет, тормозит все наши душевные процессы, а затем перезапускает их с новой силой. И тогда мы чувствуем то, что он назвал “возвышенность своего назначения”... Юра вспомнил танцующие в небе стаи скворцов из своего далекого детства, и как они сначала вводили его в ступор, а затем погружали в восторг. Чувствовал ли он тогда возвышенность своего назначения? Если так, то какой же гнусной ложью обернулось это чувство… - …прежде всего грозные явления природы. - Тихий голос Стаса доносился до Юра как будто издалека. - Водопады, горные обвалы, ураганы. Но отсюда же, считал он, происходит универсальное человеческое уважение к воинам. Ведь кто есть настоящий воин? Человек, который одновременно поборол в себе страх, не отступает перед опасностью, и в то же время обладает всеми добродетелями мирного времени: кротостью, состраданием… Юра вдруг понял, что Стас теперь смотрит не на богиню, а на него. По нему вновь прокатилась странная судорога почти-узнавания. Где-то, когда-то он уже видел эти черные жучьи глаза, причем при обстоятельствах первостепенной важности… - Впрочем, все это суетные умствования, - оборвал вдруг себя Стас и встал. - Переносицу чуть-чуточку пониже сделай, и губы слегка более приоткрытыми. Самую малость. *      *      * - Юрий Максимович! Юра вздрогнул и рывком обернулся на голос. Звал Шура, с другого конца бассейна. - Шеф зовет часы сверять.