Колыбельная семи морей

— Давайте сразу на берегу всё проясним, – Кристофер буравил тяжёлым взглядом упрямо отвернувшегося от него Джисона и начинал понемногу беситься, – мне тоже не улыбается объединять усилия с вами, но куда поплыла эта чертова армада, знаете только вы. И что-то мне подсказывает, ты приложил к этому свою легкую руку. Прошло уже около двух склянок с момента штурма города. Побледневшего Джисона едва сняли с крыши до того, как капитан «Гидры» успел отправить того в свободный полёт. С тех пор Хан уже час сохранял гробовое молчание под натиском Кристофера, изредка метая взглядом молнии в оппонента, показывая всё отношение к диалогу. Смеркалось. Переговоры двух команд очевидно топтались перед тупиком, не продвинувшись и на дюйм от начальной точки. Минхо непоколебимой скалой стоял позади своего капитана, надев на лицо нечитаемую маску. Равнодушным взглядом он жадно выискивал в чертах другого капитана подвох, и лишь мелко выстукивал пальцами по гарде купленной давеча у Алоиса сабли. Металл отзывался на нервные прикосновения холодным покалыванием, будто мелко бился током так, что показывал своё недовольство ситуацией и хозяином, вырывался из грубых рук. — Так мы ни к чему не придём, – устало выдохнул Кристофер. Капитан «Гидры» мысленно досчитал до четырёх, на дольше его никогда не хватало, потёр переносицу и вновь поднял взгляд на Джисона. – Я потерял трёх своих лучших людей из-за тебя! – Кристофер рывком достал из-за пазухи кинжал и вонзил его в бочку, за которой капитаны и сидели. Заскучавшие пираты тут же встрепенулись. – И если ты сию секунду не скажешь мне, куда их черти французские понесли, клянусь «Гидрой», я… — Не смей угрожать мне, прощелыга подкильная! Джисон кинулся навстречу Кристоферу, обнажая на ходу удлиненный нож, но в следующее мгновение клинок с пронзительным лязгом встретился с чужой саблей. Минхо до выступивших на загорелой коже вен сжимал рукоять новой сабли, заблокировав удар. Рёв Джисона эхом пролетел по порту, сплетаясь со скрежетом металла. — Неплохая сабля, – взгляд капитана «Лахезис» на мгновение приобрёл привычно холодную расчетливость, скользнув по витиевато украшенному клинку, чтобы затем снова разгореться бурей. Минхо лишь равнодушно отступил, пряча саблю обратно. Мгновения спустя он всё ещё чувствовал трепетную дрожь, с которой та отозвалась, стоило клинкам сомкнуться. — Моих людей черти французские тоже забрали, – скалился Джисон, загнанным зверем глядя на капитана «Гидры» из-под полы шляпы, – так что не нужно меня этим попрекать. — И что прикажешь делать? Продолжим сидеть и надутыми индюками друг на друга глазеть? – ядовито усмехнулся Кристофер, внутри бурлила буря, мыслями он был со своими людьми, далеко-далеко отсюда на французских кораблях, но телом всё не мог сдвинуться с мертвой точки, и это раздражало. — По мне так прекрасная идея, – в ответ плюнул ядом Джисон, – люблю смотреть на твою хмурую рожу, на сморщенную жопу обезьяны смахивает. Перепалка грозилась перерасти в драку, если бы не ещё один удар по бочке, разделявшей капитанов. Пираты дружно повернули ошарашенные взгляды на лоцмана «Лахезис». — Да осточертели вы оба! – гремел Чанбин, размахивая в воздухе длинным ножом, второй такой же держал наготове Джисон. – Если даже смерть ваших людей, которая с каждой минутой подбирается к ним ближе, не заставит вас поднять свои гордые жопы и вместе отправиться за ними, то это сделаю я. Никто не смел издать и звука. Обычно уравновешенный и рационально мысливший лоцман сейчас казался страшнее самой грозной фурии не только «Гидре», но и даже команде «Лахезис», уже засомневавшейся в том, а знали ли они своего лоцмана так глубоко. — Ты, – Чанбин указал лезвием ножа на Минхо, – поднимешься на наш борт, а я буду на «Гидре», – лоцман тут же взглянул на своего капитана, упреждая чужую бурю недовольства. – Так никто не сможет обмануть другого и слинять под шумок. Все поняли? Пираты постепенно приходили в себя после оцепенения от проникновенно яростной речи. Джисон нахмурил брови ещё сильнее, явно не одобряя решение отправить последнего оставшегося у него приближенного на вражий корабль. Но иначе бы команды точно не отправились из порта раньше конца света. С другой стороны Кристофер крепко сжимал плечо своего старпома, так же цепляясь за Минхо из последних сил. Как вдруг всеобщее молчание прервал тяжёлый вздох. — Давай найдём их и вернём домой, – Кристофер напоследок посмотрел на Минхо и, увидев в глубоких чёрных зрачках несокрушимую уверенность, отпустил друга. Минхо невесомо улыбнулся своему капитану и прошёл несколько шагов навстречу команде «Лахезис». И что-то в то мгновение треснуло внутри Джисона, стоило пирату встать по левую руку от него. — Готовить корабль к отплытию, – хрипло произнёс Хан, глядя вслед Кристоферу, ведущему команду к кораблям. – Эй, капитан, – прикрикнул Джисон напоследок, – не смей обижать моего лоцмана! — А ты береги моего старпома, – хитро улыбнулся Кристофер и даже махнул рукой на прощание. — Верно же его торгашом зовут, – уже с борта своего корабля, будто бы сам себе проговорил Джисон, глядя на постепенно отдалявшуюся фигуру Чанбина, – так быстро никто бы нас не заткнул. *** Последний шаг по трапу Минхо сделал особенно медленно, нерешительно вступив на борт «Лахезис». Корабль встретил старпома «Гидры» мерным покачиванием на прибрежных волнах, запахом свежесрубленной древесины, видимо, недавно ремонтировали часть обшивки, и неприятно ворочавшимся чувством беспокойства где-то чуть выше солнечного сплетения. За свою мореходную карьеру Минхо ступал на борт многих кораблей, ему было не привыкать менять суда, но отчего-то сейчас душу грызло ощущение неправильности. Рядом не было Чана. Непоколебимый задор капитана «Гидры» сопровождал закрытого в себе, словно древнее проклятие, как однажды сказал кто-то из матросов, Минхо с самых первых месяцев их службы на корону. Они вместе прошли едва не задушивший их волю к жизни плен, вместе сбежали и вместе продолжили ходить под парусом в одном пиратском экипаже. И вот сейчас родной корабль шёл от Минхо на расстоянии пушечного выстрела, а рядом стоял совсем другой капитан. Минхо взглянул на Хана, сосредоточенно выводившего курс на старой карте. Его лоцман был на другом корабле, старпом и вовсе попал к французам, рядом стоял чужой, по сути, человек, и природная гордость просто не позволяла дать определить курс кому-то другому. Усталость и злость, возможно, даже на самого себя вздулись проступившей веной на лбу капитана «Лахезис». — Есть идеи, куда могла уйти их армада? Возможно, оправдывал себя Минхо, ему просто надоело идти непонятным курсом непонятно куда. Военная дисциплина клокотала внутри и требовала сейчас же отобрать у капитана, ставшего вмиг неловким и суетливым, карту и самому проложить курс. Вместо этого Минхо терпеливо и, как мог, мягко вмешался в потуги капитана. Хан лишь нервно вздохнул, стараясь унять дрожь, похожую теперь на едва скрываемую истерику. Ещё один вдох, и полуют разразила вспышка похожего на сдерживаемый одной лишь стиснутой челюстью рычания. — Барбадос. Одно слово, и Минхо бросило в холодный пот. Перед глазами вспышками пронеслось несколько особенно болезненных воспоминаний, и будто палуба стала уходить из-под ног, старпом сильнее вцепился руками в штурвал. Послышался хруст древесины. Капитан «Лахезис» лишь с въедливым вниманием наблюдал за реакцией старпома, заглядывал глубоко в глаза, словно пытался что-то найти. Но Минхо быстро пришёл в себя, и капитан погрузился обратно в терзание карты. Он то и дело резко подскакивал, сверяясь с положением первых звёзд на темневшем небе. — Твой лоцман сейчас на нашем корабле, – продолжил Минхо спустя ещё несколько минут, – просто передай ему местоположение, и он сам рассчитает верный курс. — Нет, я сам построю курс! Хан гневно рявкнул, к груди старпома с остервенением припечатали секстант, и только тогда Минхо разглядел то, что грызло капитана изнутри, – чувство вины. Ненавидеть его за то, что тот, по сути, отправил его товарищей в совсем недавно пережитый ад, больше не осталось сил. Пальцы сами скользнули вниз и аккуратно сжали эфес новой сабли. Минхо никогда не считал себя особо сочувствующим другим человеком, но сейчас смотреть на чистой воды раскаяние, в котором захлёбывался капитан «Лахезис», было невыносимо. Старпом отошёл к фальшборту. Сумерки постепенно накрывали корабли, размывая очертания неспешно передвигавшихся по борту «Гидры» пиратов. Всмотревшись в родной полуют, Минхо разглядел в тусклом свете бортовых огней силуэт Чана и стоявшего чуть поодаль от него лоцмана «Лахезис». Руки сами потянулись к горевшему рядом фонарю. Погрузившийся в дело, котором он никогда особо не разбирался, доверяя это Чанбину, Хан даже не заметил, что молчаливая тень старпома куда-то отходила. Со смертельной усталостью в глазах капитан скользнул взглядом по снова подошедшему к нему Минхо и обессилено упал на фальшборт. — Море – самое призрачное место во всём мире, – Хан даже не заметил, как вздрогнул, услышав зашелестевший совсем рядом голос старпома. – Количество пропавших здесь душ неисчислимо, каждый прилив – путешествие назад во времени, каждая китовая песнь – чей-то затерянный в глубинах моря голос. Хан в очередной раз едва заметно вздрогнул. Ещё будучи матросом на «Лахезис», тогда носившем имя «Эльдорадо», бывалые пираты сравнивали Хана с китовой песней – чем-то неземным и завораживающим, идущим прямо из сердца моря. — Да, но, – капитан прочистил горло, но почти что сверхъестественно легкое чувство в груди только сильнее зашевелилось внутри, и он позволил течению унести себя, – думаю, встретить корабль-призрак не самое приятное событие. — Думаешь? – Минхо усмехнулся, в глазах загорелся хитрый огонёк. – А ты знаешь, что делать, если столкнулся таки с кораблём-призраком? — Может, не сталкиваться с ним вовсе? – Хан оставил, наконец, старую карту в покое, сложив руки на груди. — Ха! А вот столкнулись уже, что тогда? Поздно уворачиваться. — Что за глупости, – тихо пробормотал капитан, всё же подхватывая чужую озорную улыбку и добавляя уже громче: – конечно же претендовать на одну из двух возможных должностей. Старпом облокотился на фальшборт и подпер подбородок, лишь подталкивая взглядом капитана продолжать. — Пират-призрак или пират, выпотрошенный призраками, – с непоколебимой и даже слегка жуткой улыбкой пролепетал Хан. Минхо держался ровно мгновение перед тем, как совершенно не свойственно ему искренне расхохотаться, стараясь всё же заглушить часть подступавшего истеричного хохота. Лицо капитана, с которым он изрёк сие, было даже смешнее самой шутки. — Подсказка, – сквозь аккомпанемент смеха старпома проговаривал Хан, – лучше выбрать должность пирата-призрака. Внутри это самое что-то сильнее закопошилось и будто заурчало, как довольный кот, посылая приятные волны по коже. Вроде чувства, когда от души напился грога ровно перед тем, как его стало слишком много, золотая середина. Или ощущение духовной сытости от витавшего над кораблём всеобщего довольства недавней добычи, когда команда, припевая залихватские пиратские песни, занималась повседневной работой на палубе. Смех старпома был вовсе не громким, каким обычно грохочут пираты его лет. А сколько ему было лет?.. Хан точно знал, что старпом и капитан «Гидры» должны были быть ровесниками, раз вместе служили ещё во флоте короны, а Кристоферу совсем недавно исполнилось чуть более тридцати лет. Если капитан «Лахезис» ненароком никого не спутал. Самому же Хану едва стукнуло двадцать пять. — Да ты, капитан, – сквозь смех, утирая слёзы, проговорил Минхо, – смотрю, знаток в делах призрачных. — Конечно, – Хан деловито поправил треуголку, так, что едва было видно глаза, и скроил самую важную гримасу, – мне же великие из уже мертвых капитанов советы давали. Рядом снова зазвучал смех, и Хан почувствовал себя попугаем, ещё больше распушившим цветастые перья. — Во-первых, – капитан сдвинул треуголку совсем по самый нос и продолжил басом, – постарайся не схватить своей бочиной пиратскую саблю. Или, во-вторых, не докатиться до прогулки по планке прямо к акулам. Ну, и конечно же, в-третьих, если вдруг случайно получишь по тыкве от другого пирата, мешок замороженных бобов послужит прекрасным компрессом. Сил смеяться уже не осталось. Минхо вытер рукавом камзола последние слёзы и встал подле штурвала, глянув на «Гидру», шедшую теперь впереди них и заметно южнее курсом. — Тебя прекрасно натаскали товарищи, капитан, – искренне сказал старпом, а рядом с ним, проследив направление взгляда, Хан от веселья постепенно переходил к непониманию, а после и к взрыву. — Они, – голос дрогнул, – они идут курсом на Барбадос. Что должно было быть вопросом, к концу фразы стало утверждением. Минхо легко кивнул. — Как они узнали? Старпом безмолвно подошёл к ближайшему бортовому фонарю и с разными интервалами в секунду или пару секунд несколько раз пронёс ладонь перед огнём. — Ясно, шифр. А ты молодец, я даже не заметил. И Хан должен был быть страшно обозлён на чужого старпома за его самовольство, но отчего-то невесомое чувство спокойствия не дало заполнить грудь тягучей тяжелой ярости. Капитан выдохнул и отбросил старую карту со всеми приборами. Минхо специально отвлёк его. Но опять же, из всех отчетливо понятных чувств была одна только благодарность. — Капитан, – голос Минхо приятным теплом прозвучал где-то совсем рядом. Хан обернулся, последний солнечные лучики играли с задорными огоньками в глазах старпома, – только смелым покоряются моря. *** — Волнуешься за них? Чанбин встрепенулся, вмиг выйдя из задумчивости. Чуть поодаль позади него стоял Кристофер, взгляд его так же был направлен на ставший идти позади «Лахезис», но в отличие от лоцмана, в уголках глаз капитана «Гидры» залегли мягкие морщинки, а губы лишь слегка изгибались в полуулыбке. Да, Чанбин нервничал. Он знал вспыльчивый характер своего капитана, вспышки которого теперь было некому тушить, и он также не мог предугадать реакцию совершенно чужого человека на местами излишне эмоциональные выпады Джисона. Что уж там говорить, но за все годы, что они ходили под парусом вместе, Чанбин успел привязаться к юркому шалопаю, выросшему в авантюрного сорвиголову. Лоцман и сам не заметил, какой тяжёлый, полный груза ответственности вздох он испустил. Позади послышался легкий смешок. Да, вопрос был риторический. — Думаю, за все десять лет, что мы с ним знакомы, я никогда ещё не был так далеко от него. — Приличный срок. — Да уж, – Чанбин так же прыснул от смеха, – звучит больше как наказание. — Не люблю отзываться плохо о людях за их спинами, но, думаю, с Ханом жизнь как на пороховой бочке. Попутный ветер донёс до отошедшей от «Лахезис» уже дальше, чем на пушечный выстрел, «Гидры» обрывки пиратских разговоров. Они походили больше на бессвязный набор звуков, чем на полноценные слова, лишь голоса в отдалении. — Мы все не подарок, – Чанбин сделал над собой усилие и отвернулся от «Лахезис». Он бегло сверил курс, переданный ранее Минхо, по навигационным приборам, призадумался, взглянув на набежавшие на ранее ясное небо тучи, а затем сдержанно добавил: – издержки профессии. Голоса с «Лахезис» вскоре заглушили игравшие на снастях и парусах, словно на музыкальных инструментах, порывы ветра. Погода стремительно ухудшалась; над кораблями, в противоположном к ним направлению, пролетела небольшая стая чаек, их голоса присоединились к музыке ветра. Добрые морщинки в уголках глаз капитана «Гидры» исчезли. Кристофер проследил за последней пролетевшей чайкой, а затем поймал настороженный взгляд лоцмана, коротко кивнувшего ему. — Птицы коль к берегу держат свой путь – ветер здоровый, поверь, будет дуть… Старые морские присказки не раз выручали пиратов во время долгих плаваний в непогоду. И сейчас с полуюта поступила команда спустить паруса. Пираты дружно, выкрикивая счёт, стягивали рвавшуюся в полёт парусину, и играли с штормом наперегонки. С вороньего гнезда, прежде чем покинуть его, донеслось не утешающее «гроза прямо по курсу». На другом конце шторма, едва его покинув без потерь и обогнув простиравшийся к востоку аппендикс Эспаньолы, в открытое море вышло несколько французских кораблей. Относительно безопасные для них воды заканчивались с пределах нескольких миль, и следующие две трети пути французы пробирались с воинственной настороженностью. Собственные колонии изобиловали рабами, зато жадные до рабочей силы англичане любезно скупали почти что всё предложенное. Потому путь трёх груженых пойманными каторжниками и просто невезучими доходягами кораблей лежал до небольшого островка близ английских владений на мелких островках, огибавших Карибское море с запада. К концу дня, полностью проведённого в пути, корабль с благородным, но ироничным названием «Свобода» бросил якорь у скалистого берега нейтрального для торговли порта. Французские моряки механически отточенными движениями разгружали трюм, наполненный бочонками разных размеров и наполнений, мешки со специями, огромные мотки тканей. Последним нутро корабля покинул особый груз. На опаляемую полуденным солнцем и отчасти занесённую песком площадь причала вывели три десятка человек. Понурые головы больше не украшали сорванные с них ещё сутки назад остроконечные шляпы, кое-где потёртые, но все же аккуратно ношеные камзолы уже пошли на продажу вместе с выгруженными ранее товарами. Шеи некоторых тоскливо украшали оставленные в знак прошлого опыта тонкие платки, завязанные свободным узлом. Живой товар выставили в две шеренги перед уже подошедшими состоятельными покупателями. Торги начались. Феликса мелко трясло. Воспоминания о рабстве, кровавым кошмаром преследовавшие его ещё долгие месяцы после освобождения, полыхали ослепляющими вспышками даже за закрытыми веками. Пират цеплялся за рукав изодранной рубахи Чонина, стоя у того за спиной. Он хотел провалиться сквозь землю, испариться в душный воздух, впитаться в облизываемый морской пеной песок, но только не стоять перед будущими хозяевами. Лоцман «Гидры» стоически терпел изучающие взгляды, принимая всё воспалённое жаждой рабства внимание за троих. За широко расправленными плечами и раздуваемой прибрежным ветром рубахой Чонин прятал двух дорогих ему людей, двух товарищей по команде, чьи руки он держал в ладонях, захлопнувшихся подобно медвежьему капкану. Адреналин распалил кровь, что казалось по телу течёт кипяток, в ушах стучал бешеный пульс, но Чонин всем существом вслушивался в местами непонятную речь покупателей. Он один из немногих смотрел поработителям прямо в глаза, внушая им: либо берут их втроём, либо никого. Рядом во второй шеренге, безразлично опустив голову к щипавшим голые ступни острым песчинкам, стоял Сынмин. Его почти не было видно за высоким Каузаком. Пират понимал каждое слово состоятельных покупателей и ушлых работорговцев и с каждой минутой чувствовал прохладу от освобождавшихся рядом мест всё больше. И даже через двух человек Сынмин отчетливо ощущал дрожь Феликса. Ко времени обеденного чая на помосте их осталось около десяти. Рабовладельцы грузили новоприобретенную рабочую силу в грубые тележки, напыщенных костюмов перед ободранными пиратами было трое. Джентльмен в строгом сером костюме на беглом французском с явным английским акцентом что-то пояснил работорговцу. Тот сально ухмыльнулся и резво засеменил к Чонину, осмотрев его десны и зубы, словно породистого скакуна, а затем дёрнул того за шею, заставив склониться. — Этот хорош, – лепетал торговец. Ему самому надоело это представление. Всё, что он сейчас хотел – это скорее пропить часть заработанного. Серый костюм на мгновение задумался, а затем неспешным движением достал из кармана пиджака небольшой мешочек. Чонина тут же схватили под руки и хотели было поволочь к поданной повозке серого костюма, но лоцман лишь с силой сцепил зубы и в мертвой хватке повис между французами и своими товарищами позади. — Да что за черт! – выругался торговец и достал из-за пазухи длинную палку, ударив ею в солнечное сплетение пирата. Чонин прошипел сквозь зубы и осел на колени, но рук Феликса и Хёнджина не отпустил. Сынмин и Каузак ошарашено глядели на акт героизма со стороны лоцмана «Гидры». Вдруг мысли Кима пронзила догадка. Ранее игнорируя состоятельных рабовладельцев, сейчас он тщательнее всмотрелся в черты серого костюма. Он его знал. Серый костюм тяжело вздохнул, но добавил к и без того увесистому мешочку ещё несколько монет. Довольный таким раскладом, работорговец жестом приказал грузить всех троих в заждавшуюся их повозку. Подбежав за золотыми, француз успел что-то шепнуть серому костюму, указав на одного из новых его рабов. Взгляд серого костюма задумчиво проводил рабов в повозку, когда один из них смотрел совсем в другую сторону. Хёнджин лихорадочно метался от сбившихся в один дрожавший комок Феликса и Чонина к стоявшим на продаже Сынмину и Каузаку. Казалось, совсем недавно зажившее сердце пирата снова рвалось напополам. Серый костюм уже попрощался с работорговцем. Квартирмейстер «Лахезис» последний раз судорожно взвесил все возможные последствия и толкнул Каузака, стоявшего перед ним, и сам упал прямо в ноги серому костюму. Рабовладелец изумленно глядел на позволивших себе такую дерзость рабов, пока торговец суетливо поднимал пиратов с колен. Новые россыпи ударов посыпались на Сынмина и Каузака, едва державшихся на ногах на тех же местах, откуда недавно забрали их товарищей. — Постойте, – серый костюм подозвал к себе кучера, мгновенно вскочившего с повозки. Юркий старикашка достал из глубоких карманов слегка потрёпанный мешочек с монетами и протянул хозяину, – беру и этих. Глаза работорговца вмиг стали похожи на две монеты, почти такие же, какие ему предлагали за рабов. Вскоре, все пятеро пиратов в унисон тряслись в слегка кривой повозке. — Учтите, – заговорил серый костюм, когда повозка выехала за приделы города, – вас я покупать не планировал. Новый хозяин обвёл строгим взглядом четверых пиратов. Смысл его слов был понятен даже недалекому кучеру. Жизнь рабов теперь напрямую зависела то того, смогут ли они окупить понесённые рабовладельцем затраты. К тому времени, как солнце перестало беспощадно жалить непокрытые головы и спряталось за горным массивом острова, повозка доставила своих пассажиров к крохотной бухте. Места в ней едва хватало на небольшую одномачтовую канонерку, такая как раз мерно раскачивалась на волнах, ожидая новых гостей. Бухта укрывала от чужих взглядов корабль и позволяла любому уйти незамеченным. Очутившись в родной стихии, пираты, как один, шумно выдохнули. Однако, то было лишь напускное спокойствие. Совсем скоро их владелец, их хозяин и господин доставит их на свой тихий отдаленный остров и запрет там в рабской кабале навеки. Едва подавив одну истерику, в глубине груди Феликса зарождалась другая. Пират тяжело уронил голову на мачту, к которой они впятером были привязаны, и глухо застонал. — Да что с ним такое? – тихо, чтобы серый костюм не услышал, прошипел раздражённый Каузак. — А я смотрю ты прямо само спокойствие, стоило тебя в рабство сдать! – с противоположной стороны мачты плевал ядом Чонин, он крепко держал друга за руку и как мог помогал тому прийти в себя. От такой нападки Каузак на мгновение стих, чтобы продолжить мысль уже спокойнее: — Это, конечно, не самое лучшее, что могло случиться, но мы хотя бы живы, – никто не ответил, но молчаливое согласие окружило пятерых пленённых пиратов. – А пока наш сердце бьются… — Наши сердца, – больше в силу привычки флегматично поправил того Сынмин. — А пока наши сердца бьются, – акцент Каузака, ранее мешавший и даже порой раздражавший, сейчас напоминал пиратам о доме, – а руки и ноги способны работать, мы можем выбраться. Моряки смолкли. Проникновенная речь старпома «Лахезис», полная авантюризма и даже слегка наивного романтизма, вдохновляла, но повидавшие на своём веку немало жестокости пираты готовы были сложить оружие перед нынешним своим положением. — Феликс уже однажды выбрался, – совсем тихо заговорил Чонин, машинально он рисовал на руке друга причудливые узоры большим пальцем, – и вот он снова здесь. — А кстати, – подал голос Хёнджин, вынырнув из глубоких мыслей, – куда мы плывем? Я не узнаю этих мест. На горизонте, почти там, куда клонилось закатное солнце, появился остров. Казалось, с каждым мгновением он растягивался всё шире, разрастаясь по бескрайним морским просторам. Вскоре солнце зашло за одну из вершин острова, подсветив тот, чем придало будущей тюрьме мистический ореол. — Это Барбадос, господа. Голос Феликса звучал холодно и жестко. Лицо пирата не выражало более никаких эмоций, и только проступившие желваки выдавали напряжение в каждой мышце. Квартирмейстер с ненавистью во взгляде смотрел на принимавший всё более чёткие очертания остров. *** Застигнутые врасплох штормом, командование «Лахезис» и «Гидры» приняло непростое решение отклониться от курса, чтобы обогнуть морскую бурю. Потерять половину дня времени на тот момент было меньшим из зол. По крайней мере, лучше, чем потерять скорость и, возможно, пару рабочих парусов или даже мачт. — Мы будто разозлили море, – Минхо всматривался в потемневшую, слившуюся с морем линию горизонта и старался помогать Джисону идти тем же курсом, что и «Гидра». – Когда шторм уже закончится… — Кажется мне, что тебе хотелось бы побыстрее успокоить море? – вкрадчиво, совершенно не соответствуя ситуации, заговорил рядом капитан. Минхо с недоверием глянул на Хана. Неподходящее время для проявлений эксцентричности. — Прости, у меня нет подходящего совета, – Джисон пожал плечами и вернул всю концентрацию к управлению судном, – но не мы были теми, кто решил расстроить целое море. В который раз что-то странное на мгновение заворочалось внутри Минхо. Эффект тут же спал, стоило волнам особенно сильно столкнуться с бортом. Старпом взглянул на корабль впереди. «Гидра», шедший впереди, словно ледокол, прокладывал путь меж огромных, с целый бриг высотой, волн, то и дело лавируя между возникавшими за столпами брызг скалами. Шторму, казалось, не было края, но Чанбин упрямо вёл корабль юго-востоком, четко уверенный в своей правоте. Несколько раз ему приходилось делать над собой титаническое усилие, чтобы игнорировать местами несвязную брань капитана «Гидры». Пока на горизонте прямо по курсу не появилась волна в полторы высоты грот-мачты. — Что делать, если видишь, как приближается это? – интонацией Кристофер выделил последнее слово, глядя на надвигавшегося на них титана. — Сразу пожалеть о решении взглянуть, – но Чанбин непробиваемо продолжил вести корабль точно на волну. – Шаг второй: притворись, что всё в норме. Кристофер даже не сразу поверил своим ушам. Он повернулся к лоцману, одарив его взглядом, полным сомнения, а в добром ли рассудке находился тот. Но Чанбин игнорировал и это, лишь слегка нахмурившись, когда корабль носом дал крен, будто кланялся волне. Как вдруг осознание резкой вспышкой озарило сознание лоцмана, в памяти тут же промелькнул случай, описываемый одним старым морским волком. К основанию шкафута подбежал старший матрос, доложив, что все паруса убраны. — Отлично! – прогремел с высоты Чанбин. – А теперь поднимайте паруса обратно! – Что?! – одновременно взревели капитан и спустившиеся с такелажа пираты. – Обрасопить паруса второй грот-мачты и фоковые паруса! Привестись к ветру! Команда, как и капитан, стояли в оцепенении. И только второй грозный окрик лоцмана, подгонявший пиратов шевелиться быстрее, подействовал, и дюжина матросов, уповая на спасательные тросы, уже карабкалась обратно на мачты. «Гидра» неохотно повернулся боком, уводя нос от удара о поверхность воды. Вскоре корабль подошёл ко впадине волны и начал всходить на ее гребень. — Шаг третий, – прокричал капитану лоцман; говорить становилось неизмеримо сложно, как и держаться прямо на ногах, Чанбин крепче вцепился в штурвал, – если притворяться достаточно сильно, всё будет в порядке! «Гидра» оседлал волну, на мгновение выровняв положение, чтобы затем полететь вниз почти что в свободном падении. — Ничего не будет в порядке! – орал Кристофер, изо всех сил держась за фальшборт. Корабль нёсся вниз по волне с бешеной скоростью. Заглушаемый чудовищным гулом слышался треск деревянной обшивки, смешавшийся в адскую какофонию с гулкими ударами волн о борт. Ветер сбивал дыхание, не давая даже немного вздохнуть, что казалось – это конец. Как вдруг корабль плавно проскользнул на более спокойные воды, выравнивая положение. Кристофер скомандовал выровнять курс, спустившись обратно под ветер. Не прошло и одной склянки, шторм миновал. Кристофер нервно стёр испарину со лба, а затем, оглядев с высоты шкафута состояние корабля и команды, сорвался вверх к кормовым огням. Взобравшись к ним, капитан выдохнул с облегчением: «Лахезис» целый и невредимый, повторивший манёвр «Гидры», шёл ровно за ними. — Шаг четвёртый: грогу всем! – громогласно провозгласил Чанбин. — А верно говорят, – Кристофер спустился к штурвалу и довольно похлопал лоцмана по плечу, – спокойные воды никогда не смогут создать умелых моряков. На борту «Лахезис» Джисон тяжело выдохнул. Внизу, на шканцах команда победно скандировала кричалки, в воздух летели остроконечные шляпы. Руки капитана тряслись. Джисон крепче хватался за штурвал, будто корабль всё ещё мотало из стороны в сторону, ноги едва держали его. Давно, ещё когда «Лахезис» звался «Эльдорадо», они вдвоём с Чанбином услышали байку старого опытного пирата о том, как он на своём бриге оседлал волну высотой в три грот-мачты. Тогда небылица отшлифовалась кружкой выпитого грога, но отчего-то подробная инструкция по управлению кораблём в такой ситуации отпечаталась в памяти. И тогда, увидев, что именно делал Чанбин, когда «Гидру» вот-вот поглотила бы огромная волна, память услужливо выложила перед глазами всё методическое пособие с подробностями. Хан повторял всё за Чанбином, молясь, чтобы и «Лахезис» успел увалиться в нужный момент. Минхо был рядом. Старпом «Гидры» отдавал команды, когда голос Джисона уже не мог перекрыть собой свист ветра и гвалт волн. Минхо успел схватить штурвал, когда от удара при восхождении на волну его почти что выбило из рук Хана. Заныли совсем недавно травмированные во время дуэли капитанов рёбра. Сейчас, когда смертельная опасность миновала, сознание Джисона сняло блок на все мешавшие тогда чувства, и на пирата обрушилась вся сдерживаемая им боль. Зажглись бортовые огни. Капитан и не помнил времени, сколько ещё он так стоял. Минхо всё ещё был рядом. — На ночь ложимся в дрейф, – Хан не узнал собственный голос, сорванный во время шторма, сейчас он напоминал хрип почтенного старца; он сглотнул, но в горле так пересохло, что от этого стало только хуже, – вахтенные будут следить за курсом. Можешь свободно располагаться в моей каюте. Джисон наконец выпрямился. Спину невыносимо тянуло, мышцы стенали от напряжения. Он бы и сам с удовольствием завалился в мягкий гамак, но чувствовал, что сегодня уснуть ему не суждено. — Вряд ли я сегодня сомкну глаза, – словно прочитал мысли, ответил Минхо, – да и негоже старпому отдыхать, когда капитан бодрствует, – а затем добавил, мгновение погодя: – тем более, в таком состоянии. Минхо внимательно, даже пристально, всматривался в Джисона, словно хотел одним взглядом и сдвинуть того с места, и донести свою мысль, не проговаривая её напрямую. От такого взгляда всем обычно становилось тяжело. Хан помнил этот взгляд. Заметил его остроту и тяжесть ещё во время дуэли капитанов. — Будь по-твоему, – сил на сопротивление не осталось, и Джисон капитулировал, вскинув руки. Молча они проследовали вниз на шканцы, где уже праздновали маленькую победу над стихией пираты, молча прошли за тяжелые деревянные двери, а затем, минуя ещё одни, оказались в покоях капитана. Каюта была несколько просторнее, чем занимаемая капитаном на «Гидре», но своды опускались к высоте собственного роста больше, да и сквозь закоптившиеся окна было почти что ничего не увидеть. Взгляд первым делом приметил широкий стол в конце каюты, освещаемый больший фонарем, нависшим с потолка. Все стены каюты вплотную были заставлены шкафами, до верху заполненными книгами, отдельными бумагами, картами, астрономическими и географическими приборами и просто безделушками вроде охапки перьев попугаев или черепа, на котором красовалась широкополая шляпа. Что-то из этого барахла в беспорядке занимало горизонтальные поверхности полок всех шкафов и стола, какие-то из них валялись на полу, на некоторых даже красовались следы от ботинок. И во всем этом хаосе Минхо не сразу заметил повидавший многое гамак, притаившийся между очередным шкафом и слегка неуместной колонной у крайнего окна. — Располагайся, – кивнул Джисон на гамак, устраиваясь в жестком кресле. Он тут же погрузился в работу, выудив откуда-то из недр царившего на столе хаоса подробную карту островов близ Барбадоса. «У Чонина карта и то подробнее», – мысленно хмыкнул Минхо, а затем аккуратно ввалился в капитанский гамак. Мучительная слабость тут же дегтем разлилась по всему телу, старпом скривился и поежился, силясь побороть неприятную тяжесть. Гамак слегка покачивался, и Минхо даже пару минут вздремнул, как до чуткого слуха донеслось несколько рваных и явно наполовину проглоченных вздохов и проклятий. Мысленно Минхо улыбнулся, его явно старались не разбудить. — Я не сплю, – старпом сдвинул с лица шляпу, в лицо тут же засветил фонарь, покачивавшийся под потолком, теперь Минхо точно не уснул бы. Капитан пару мгновений молчал, резко вынырнув из потока собственных мыслей и пытаясь понять, к чему это было сказано. — Хорошо, – а потом тише, чуть задумчиво, – хорошо. И снова музыка корабля заполнила пространство. Где-то под ними, на нижних палубах, развернулась небольшая ссора между подвыпившими пиратами, из приоткрытого окна слышен был плеск волн и стук их о борт корабля. В каюте капитана слегка отдавало затхлостью старого, пропитанного солью дерева, пылью и копотью жировых свечей, но еще больше — непередаваемым запахом потрепанной от бесчисленных путешествий с корабля на корабль бумаги, на которой уже выцветавшими чернилами витиевато танцевали очертания островов и тщательно скрываемых удобных путей прохода кораблей. Задумавшись, Минхо сделал вдох полной грудью, и от такого набора ароматов очертания каюты на мгновение расплылись перед глазами. — Мне всегда было интересно, – голос капитана вдруг заиграл нотками безудержной жизнерадостности и легкой беспардонности, которые прославили своего хозяина во всём Карибском бассейне, – действительно ли Кристофер отказал самой британской короне в предложении помилования и лицензии? — Всё правда, – старпом украдкой смерил капитана строгим взглядом, издержка профессии. – Как он тогда им сказал, – Минхо прокашлялся, подражая голосу своего капитана, – смерть мне милее, чем быть навеки связанным с мерзостной кучкой негодяев вроде вас. Каюта разразилась громогласным смехом Джисона. Капитан заливался хохотом, колошматя кулаками по столу, и захлебывался воздухом. Часть хаотично разбросанных приборов навигации и просто мусора с грохотом повалилась на пол. — Как здорово, – каждое слово тяжело давалось капитану, – я даже его представил, – вытер рукавом камзола выступившие слёзы, – такой важный, надутый стоит перед англичанами и им в лицо плюет это, вот умора! Оказалось, смешить Джисона было чуть ли не приятнее, чем смеяться над хорошей шуткой самому. Лучезарная улыбка заражала, старпом приподнялся на локтях, чтобы видеть лицо капитана лучше, и не мог больше сдерживать улыбку сам. Казалось, все существо капитана светилось от мимолетного ощущения радости, от глаз-полумесяцев расползались шутливые морщинки. Всмотревшись, Минхо заметил на загорелом лице Джисона еще много-много таких же. Соленый морской воздух, словно вода, точившая скалы, избороздил ожесточившийся лик капитана тоненькими тропками сухих морщинок. Да, морская жизнь не щадила никого. Раньше, в самом начале своей военной карьеры Минхо даже называли красивым среди своих. Грубые в манерах моряки показывали пальцами на щеголеватых аристократов, неспешным шагом прогуливавшихся по набережным городов, к которым причаливал их корабль, и, громогласно гогоча, говорили, что Минхо бы пошли обтягивающие стройные голени кальсоны. Годы спустя кожа лица и рук старпома огрубела от сухого соленого ветра и стала бронзовой, и он больше походил на своих морских товарищей, потеряв былую аристократичность. Джисон же был прост во всем. Громкий, во многом беспардонный, плюет с самого вороньего гнезда на свою безопасность ровно столько же, сколько следит за благополучием команды. По свидетельству пиратов, побывавших на «Лахезис», Джисон мог спокойно пробежаться от носа корабля до самой кормы босиком, а потом с заливистым хохотом доставать из пяток занозы. Внешне капитан также не блистал красотой, у него были неестественно для тяжелой и часто голодной пиратской жизни круглые щеки, по-девически тонкие руки и запястья, на которых мешковато висел кафтан. Большие и наивно распахнутые глаза Джисона производили обманчивое впечатление, чем капитан не раз пользовался, скрывая свою личность и положение в пылу боя. Но сверкал все же на самом дне карих глаз жесткий огонёк, небольшое пламя, никогда не потухавшее, но разгоравшееся геенной огненной в минуты ярости. Из мыслей Минхо вырвал резкий звук. Джисон икал от смеха, схватившись одной рукой за грудь, а второй удерживая равновесие в кресле. — А знаешь, я когда ведь только стал частью команды, – рукавом камзола утерев последние слезы, – надоедой таким был. Постоянно за Чанбином бегал и ересь всякую спрашивал. И один раз я спросил… Капитан резко умолк. На пару мгновений уставившись в стол, он сидел неподвижно, а затем резко сменил тему. Скрыв за шляпой легкий румянец. — Так вот, Джисон в нашей команде всего день. Тем временем, на борту «Гидры» её капитан и чужой лоцман, сидя в обнимку, травили байки про каждую из своих команд. — Погода сказка, закрепляем такелаж, и тут он внезапно поворачивается ко мне и выдает: пятьдесят шесть человек, еды на месяц, а гальюн есть? — Так, а ты ему? – Чан внимательно следил за движением каждого мускула на лице Чанбина, изредка он терял фокус, глаза непроизвольно косили, и капитану приходилось переключаться в ручном режиме. — А я, значит, говорю ему, – лоцман «Лахезис» громко икнул, – за борт. Хотя шутка явно не дошла до логического завершения, Чан громко засмеялся, заражая весельем Чанбина, силившегося сквозь смех закончить рассказ. — А он и говорит, – приступ икоты одолевал лоцмана не меньше приступа безудержного хмельного хохота, – якорь мне в глотку, только вопрос задали, куда в туалет сходить, а человека сразу за борт! Гогот старших пиратских офицеров, казалось, дошел до второго корабля. От смеха Чан не удержал равновесие и, утянув за собой Чанбина, повалился на еще мокрые доски полуюта. — Меня во время бури медуза ужалила или я слышу смех Чанбина? – уже на «Лахезис» Джисон вслушался в относительно тихую ночь. — Да, – прислушался Минхо, – а с ним и наш Кристофер. — Быстро же они спелись, – усмехнулся капитан, а сам с хитрым прищуром разглядывал Минхо, развалившегося в гамаке, словно сошёл с полотна горячо любимых губернаторами английских колоний художников, изображавших Аполлонов в минуты неги на циновках. — Капитан наш редко улыбается, но дай ему пинту хорошего пива, добрую историю, и он станет тебе лучшим товарищем. Минхо улыбался. Джисон заметил, что старпом «Гидры», большую часть времени державшийся холодно и отстраненно, всегда искренне и легко улыбался, рассказывая о своем капитане. Это ли не высшая степень уважения и настоящей крепкой дружбы, какая только может быть между пиратами? Капитан «Лахезис» не знал, рассказывал ли кто-нибудь из его команды о нем с такими же горящими глазами. Джисон снова погрузился в раздумья. Еще одна черта капитана — непостоянство эмоций, словно погода в море сменявших друг друга. Минхо со своей стороны так же мысленно это подметил. — Не разговаривай с мертвецом, не доверяй ему тайн, – запел Минхо на старом наречии. Джисон поднял на старпома «Гидры» задумчивый взгляд, и не смог его оторвать до самого конца песни. А меж тем, Минхо продолжал тихо, будто им одним. — Песен не пой старым костям, не шепчи ни молитв, ни проклятий, ведь не раскроет он глаз. Не переставая петь, Минхо сделал знак капитану, чтобы тот присоединялся к нему, но Джисон, словно черепаха в панцирь, втянул шею, хотя знал и очень любил эту песню. — Но под летней луной, – продолжал Минхо, – когда в сладкой истоме по полям ходят духи ушедших баллад, тот, кто спал под холмом, вдруг стряхнёт с себя смерть, и почувствует силу в остывших костях. Минхо встал и, подойдя к столу капитана, подал тому руку, пригласив танцевать. Джисон еще яростнее закачал головой, скрестив руки на груди и даже забравшись в кресло с ногами, как вдруг почувствовал мягкую, но властную хватку на руках и позволил таки Минхо утянуть себя на середину каюты, более менее свободную от мусора. Силясь удержать равновесие, Джисон рваным движением обхватил Минхо обеими руками. Под тонкой материей рубахи вдруг почувствовалась испещренная глубокими бороздами шрамов широкая спина. Старпом притянул капитана «Лахезис» чуть ближе, так же невесомо положил одну свою руку чуть выше поясницы того, другой же взяв Джисона за руку, стараясь не причинять боли ранее раненному запястью, и повел его в вольной интерпретации вальса. Среди пиратов в минуты празднеств широко были распространены танцы от польки до вальса, модернизированные под отсутствие среди них дам. Пираты не чурались танцевать с товарищами и не видели в этом ничего зазорного, наоборот, любили от души поплясать. Джисон не умел танцевать. Он предпочитал либо отсиживаться в гордом одиночестве, а лучше в небольшом отдалении от команды, наблюдая за ними, как отец следит за шаловливыми детьми. Каузак, известный среди пиратов «Лахезис» дамский угодник, мог закружить в танце как прелестную девушку, так и их старого канонира, посему однажды покусился на танцевальную невинность своего капитана, за что был побит. Сейчас же, в надежных руках чужого старпома, спасшего его корабль во время недавнего шторма, Джисон расслабился, что совсем тихо начал подпевать Минхо. — И тогда время вспять потечёт, – их голоса теплым дыханием поднимались к мерно покачивавшейся над ними лампе, – и мертвец, что уже не мертвец, побредет по земле, чтоб тебя отыскать и поведать, о чём ему снились те древние мшистые сны. — Ты это специально сделал? – так же тихо проговорил Джисон. И хотя песня уже закончилась, они все еще покачивались в своем неспешном ритме. — Что именно? – казалось, лукавство было заразно. — Это же проклятая шанти о пропавшей в море команде, но пока ты её поешь, на корабле пропадает матрос за матросом, пока на всем корабле не останешься ты один горланить эту песню. — Правда? Не знал. — Всё ты знал, – Джисон в шутку ударил Минхо кулаком в грудь, тот притворно скривился от боли. – Даже на старом языке спел, хотя среди пиратов ходят слова на новый лад. — Честно, про суеверную её сторону я даже не догадывался, хотя что-то такое слышал в тавернах. Но даже если так, – старпом игриво подмигнул, чему сам тут же смутился, мгновенно вызывая у Джисона приступ хохота, и либо Минхо всё же случайно ударился головой во время шторма, либо вид улыбавшегося капитана совсем-совсем рядом вызывал внутри такой же силы шторм щекочущего, но до спертого дыхания приятного чувства, – неплохо остаться в такой приятной компании одним на целом корабле. — Так и знал, вы там на «Гидре» вечно зуб точили на мою команду. — А если серьезно, – Минхо всё же поймал себя на любовании широкой улыбкой Джисона и пообещал сам себе серьезно подумать над этим чуть позже, – впервые меня научили этой песне еще на военной службе. — Ты служил? – искренне удивился капитан. – Короне? — Да, не самая яркая часть моей биографии, но все же ей есть место быть. Я тогда был еще зеленым матросом, тяжело переживал разлуку с родной Англией, и по вечерам, чтобы ободрить таких же молодых и неопытных, как я, бывалые моряки пели нам на старом наречии, – от тяжелых воспоминаний меж бровей старпома залегла глубокая складка. – Память у меня натренирована на одну морскую науку, а потому запомнилась мне одна эта песня. Не зная, что еще ответить на такое откровение, Джисон тихо проговорил: — Ты отлично поешь. *** Пока «Гидра» и «Лахезис» приходили в себя после шторма, установив курс на Барбадос, на самом острове уже стемнело, когда пленники сделали первые шаги на разгоряченный дневным солнцепеком песок. К серому костюму спешно подошел пожилых лет слуга, судя по его потрепанному годами сюртуку, забрал у хозяина пальто, хоть и клонило к вечеру, но было еще достаточно жарко, и, что-то ему шепнув, привязал себя к пятерым новоприбывшим. — Профилактика побегов, – пояснил серый костюм на недоумевавший взгляд Каузака, после чего задержал взгляд на Феликсе. Глаза его недобро сверкнули. В гору, на основную занимаемую плантациями часть острова, шли пешком. От такой же укромной бухты, из которой они недавно отчалили после рынка рабов, в темноте по крутым склонам, то тут, то там собирая носами ботинок все торчавшие из земли корни и коряги. Вскоре, когда уже и отголоски света от маленького фонаря, освещавшего дорогу одному только серому костюму, не помогали видеть землю хотя бы на половину шага вперёд, на горизонте показался большой особняк, а за ним и пологие склоны сахарных плантаций. Двухэтажный дом болезненно-желтого цвета отгорожен был от остальной территории высоким решетчатым забором, а примерно в метрах ста от него расположился небольшой городок хилых деревянных хибарок с соломенными крышами, больше похожих на загоны для скота. Серый костюм зашагал прямо к особняку, а старый слуга вместе с новоприбывшими свернул налево к хибарам. — Не понимаю, – Феликс старался говорить как можно тише, чтобы его могли слышать одни пираты, – когда мы сбегали, хозяином плантаций здесь был противный слизняк, сэр Джон Уитэм, – имя плантатора пират проговорил так, будто его скрутил приступ морской болезни. – А он слёг два года назад, – чересчур весело ответил старый слуга, как оказалось, он всё услышал. – То ли холера, то ли еще что, нам даже толком не сказали. Сразу же пришел новый хозяин, старого похоронили наспех, да забыли. — Этот серый костюм? Где-то я его видел, – Феликс, казалось, совсем расслабился, углубившись в воспоминания. — Не-е-е, после сэра Уитэма будто бы от самой короны прислали сэра Ричарда Даттона. Толстый боров, ни разу даже не вышел на обход, так до минувшего месяца и просидел в особняке, жир после него оттирали целую неделю. — Ну, а нынешний хозяин? – вдруг подал голос Сынмин, не проронивший ни слова с самого отхода с рынка. — А это наш Эдвин Стид, он здесь уж как десять лет. Начинал работать еще секретарем при почившем сэре Уитэме. Как боров убился, так Эдвин и стал единолично управлять плантацией, а неделей ранее и от властей добро пришло. Лицо Феликса просияло осознанием. — Я помню его! Старый Уит любил выходить на показательные порки средь бела дня, при нем тенью неизменно следовал Эдвин, – как вдруг гримаса боли вновь исказила лицо пирата. – Я один раз попал в число «счастливчиков», и не помереть от располосанной в мясо спины мне помог именно он. Эдвин тогда остановил руку старого Уита и увел его к чертям собачьим от нас. — Да-а-а, – мечтательно протянул старик, – были времена. Так наш мир и был устроен, сейчас всё совершенно по-другому стало. А вот и пришли. Процессия подошла к самому большому бараку, на дом это никак не тянуло. Со всех сторон робко стали подтягиваться другие рабы, покончившие со скромным обедом, глядя на новоприбывших исподлобья, как одичалые звери. Пираты хотели было попятиться назад, вот только мешали оковы, один Феликс со смертельной тоской глядел в глаза рабам и вспоминал себя пятью годами ранее. Из серо-коричневой массы, собравшейся в почти что весомую толпу, вышел мужчина, чьи иссиня-черные волосы уже тронула седина, но глубоко посаженные глаза еще сверкали бурным жизненным потоком. Он единственный из рабов выглядел по-настоящему живым. Неверующим взглядом он обвел новоприбывших и, остановившись у одного, аккуратно, словно боялся, что тот исчезнет как мираж, хрипло проговорил: — Сынмин?