Колыбельная семи морей

Время будто замерло. Под тяжестью десятков нацеленных на него взглядов Сынмин не мог поднять своей головы, замерев на месте каменным изваянием. Толпа рабов начала взволнованно перешептываться, обступая пиратов все более плотным кольцом. Каузак, спутав хитросплетения их оков и тем самым обрушив на себя немилость старого слуги, почти что перешагнул через Чонина и закрыл собой Сынмина. По выражениям вымученных годами непрерывного рабства лиц невозможно было понять, на какой прием пиратам стоило расчитывать. Мужчина сделал еще один шаг из толпы навстречу. Каузак преградил ему путь, нависнув неприступной стеной. — Мальчик мой, – взмолился раб, он более не пытался приблизиться и лишь выискивал возможность встретиться взглядами, – я и не надеялся тебя когда-либо увидеть. Пираты выжидающе буравили затылок квартирмейстера «Лахезис». Феликс нервно перебирал конец грубой веревки, которой их впятером связали, он силился вспомнить из самого страшного года своей жизни хотя бы один мимолетный момент, связанный с Сынмином. Была ли то жестокая шутка? — Вы, – но голос не слушался квартирмейстера «Лахезис», Сынмин вмиг охрип и едва проговаривал слова, – ошиблись. Мужчина нахмурился. Он еще раз пристально оглядел пирата, а затем, больше подсознательно, протянул было к тому руки, чтобы убедиться в реальности происходящего, но по кистям несильно ударили в качестве предупреждения. — Сынмин, – проговорил он с жалостью, – как же я мог не узнать того, кого сам же вырастил? Острый взгляд тут же взметнулся вверх. Сынмин словно пробудился от кошмара, прожигая раба жестоким взглядом отчаявшегося хищника. Смертельно раненный зверь, окруженный падальщиками, скалил острые клыки и гортанно рычал до последнего вздоха. Мужчина кротко замолчал. Он с поражающей точностью воспроизвел позу каменного истукана, и более за весь вечер не вымолвил и слова, отойдя к остальным рабам. Вскоре вокруг новоприбывших пиратов почти никого не осталось. — Ну вот, – приговаривал старый слуга, пока отвязывал пиратов друг от друга, – будете жить в этом доме, а завтра с рассветом и за работу. Хозяину нужны были пара человек в конюшни, остальные пойдут на поля. Старый слуга проводил пиратов в так называемое их новое жилище. Дом представлял собой грубо сколоченное деревянное строение, больше напоминавшее загон для скота, который пираты увидели еще на подступах к плантациям. Да и внутри мало чем от него отличался, разве что вместо грубых вольеров почти всю площадь занимали узкие деревянные кровати с соломенными матрасами. Собирались ко сну в полном молчании, изредка косились на Сынмина, но тот будто растратил все запасы сил и сразу же уснул. Чонин с Хёнджином по старой памяти сдвинули кровати, а на полные непонимания взгляды скромно ответили, что еще давно привыкли охранять сон друг друга. Феликс не мог уснуть. Пульс бешено стучал в ушах, погружая в странный лихорадочный транс. Пират потрошил собственную память, сотни раз проклиная всечеловеческую особенность забывать со временем самое ужасное. Тогда квартирмейстер представлял Сынмина в их привычной среде, а затем силился поместить его в среду обитания Барбадоса, и… ничего. В отчаянии пират бросился к спавшему на тот момент глубоким сном Каузаку, напугав того почти что до сердечного приступа. — Да черт бы тебя побрал, – не унимался старпом «Лахезис», чертыхаясь еще больше по мере того, как Феликс пытался что-то у него спросить, – ты хоть представляешь, что больше суток без сна может нас угробить быстрее плантатора?! — Уйми свою гневную тираду ради всего святого хотя бы на мгновение, – в ответ закипал Феликс, – успеешь еще поспать. — Светает, – уже спокойнее, будто несмышленому ребёнку. Феликс резко обернулся, в глазах на секунду потемнело. За маленькими, покрытыми копотью окнами небо и правда розовело. Совсем скоро за ними придут смотрители, и поговорить удастся лишь к ужину, и то при самом лучшем раскладе. — Скажи мне, – судорожным шепотом почти что на ухо Каузаку, силясь скрыть содержание беседы от начинавших просыпаться рабов, – молю, скажи, что ты знаешь о нем. — Можешь на меня даже не рассчитывать, – акцент бретонца становился терпимее по мере того, как он окончательно проснулся, – он появился так же неожиданно, как вы когда-то четыре года назад. — И что же, – недоверчиво повернул голову Феликс, – за все годы он ни разу не поделился прошлым? — Ну-у-у, – силясь восстановить доброе имя команды «Лахезис», как понимающей и чтившей братские узы, Каузак крепко задумался. – Единственно знали наверняка, что выудили мы его с Тортуги, а откуда он попал на неё, уже никому неизвестно. Пару раз за кружкой грога он обмолвился, что сбежал из дома за своей любовью, но большего из него никто не смог выудить. — За любовью? – на рваный возглас Феликса обернулись другие рабы. – Этот черствый, неотесанный мужлан умеет любить?! — О, еще как! – вслед за квартирмейстером «Гидры» завёлся Каузак. – Мы даже стихи его находили, но он их сжигал, как только заставал нас за чтением. А жаль, красиво пишет, такой талант пропадает. Закончить разговор пиратам не дали. Прогремел утренний трезвон колоколов с часовни при особняке. Дом пришел в движение. Доведенными до автоматизма шагами мужчины разных возрастов и разной степени изувеченности шрамами с почти что армейской скоростью меняли ночные рубахи на потрепанные до дыр скромные одежды и с мертвыми глазами шли во двор на построение. Мужчина, узнавший Сынмина, с надеждой обернулся, но встречен был холодным безразличием. Сам же Сынмин выглядел страшно уставшим, будто и не спал последние несколько часов. Некогда приятная музыка церковных колоколов сейчас была подобна рокоту всех пушечных залпов «Лахезис», данных одновременно; мышцы от постоянного напряжения болели и сковывали даже простейшие движения. На утреннем построении смотрители распределили объем работ на каждого и небольшими отрядами отправились на поля. Хёнджин и Сынмин вместе с еще парой десятков рабов были отправлены под палящее Карибское солнце без головных уборов собирать урожай, в то время как остальных распределили на работы по хозяйственному обеспечению поместья. Как и сказал старый слуга, серому костюму, точнее, Эдвину Стиду нужны были конюхи. И Феликс мысленно воспел всех известных ему святых за удачу быть сосланным на тяжелую, но не смертельно изматывающую работу. Однако, видеть, как мучился от беспокойств Чонин, было невыносимо. В обеденный перерыв, длившийся от силы половину склянки, а на суше пятнадцать минут, Феликс провел Чонина давно заросшими тайными тропками к самим плантациям. — Так мы сами бегали изучали остров, откуда лучше сбежать, – в памяти болезненными всполохами возникали минуты побега. — Думаешь, Каузак нас не сдаст? – мысли же Чонина были заняты другим. — Не знаю, – честно ответил Феликс, – я уже не знаю, чему здесь можно верить. Только самим себе. Впереди показалась конная охрана. — Тихо. Притаившись в зарослях, Феликс нервно отсчитывал оставшееся у них время. Наконец, когда смотрители отдалились от них на достаточное расстояние, пираты ускорили шаг. Спустя бесконечно тянувшейся пары сотен метров, пираты увидели знакомые лица, успевшие сгореть под полуденным зноем. — Так ты, – обернулся Чонин, прежде чем подойти к Хёнджину, – совсем его не помнишь? — Уверен. Взглядом пират непроизвольно нашел квартирмейстера «Лахезис». Тот работал чуть поодаль от остальных членов команды, уверенными, четкими и быстрыми движениями срезая ростки сахарного тростника. Один взмах заточенной косы — и рядом падали несколько созревших ростков. По сравнению с тем, как медленно и в несколько подходов это делали знавшие лишь морскую работу пираты, Сынмин выглядел человеком, долгие годы назад познавшим сие ремесло через боль в натруженных мышцах и страдания под нещадным солнцем. Горы срезанного тростника только разрастались подле ног пирата, широким жестом он орудовал косой раз за разом, прежде чем остановиться на мгновение: перевести дух и промокнуть струившийся по лицу и шее пот давно пропитавшейся им рукавом рубахи. Рядом возникла еще одна фигура. То был мужчина, давеча узнавший Сынмина; он протянул пирату потрепанную соломенную шляпу, такая же закрывала его собственную уже седую голову, и, на прощание похлопав по плечу, скрылся в зарослях тростника. Сынмин успел лишь коротко кивнуть ему. Пират на мгновение обернулся, но, казалось, не заметил скрывавшегося в зарослях тростника Феликса. В рваной домотканой рубахе, румяный от жегшего щеки солнца, в изветшавшей соломенной шляпе Сынмин теперь выглядел подозрительно знакомо, чем в пиратском мундире. Болезненные всполохи воспоминаний о проведенном годе рабства рваными полотнищами пронеслись перед глазами, Феликс едва сдержал окрик. Вот Минхо стоял лицом к позорному столбу с оголенной спиной, спустя мгновение превратившейся в кровавые лоскуты от бесчисленных ударов плетью. Вот за день до этого он и еще шесть бывших матросов на службе короны пытались выкрасть лодку и на ней уплыть на соседний остров, Минхо тогда взял всю вину на себя. А вот… Феликс зажмурился еще сильнее, будто силясь прогнать воспоминание, заботливо стертое памятью годы назад. А вот Феликс в панике пытался вместе с Чаном облегчить страдания Минхо, бившегося в лихорадке от гнивших заживо ран. Никто из них двоих не обладал познаниями врачевания, запах крови и свежего мяса дразнил и без того пустовавший сутками желудок, суета и волнение только усиливали тремор в руках. Чан выбежал из темного барака искать помощи, оставив Феликса следить за бившимся в агонии Минхо. Знакомая соломенная шляпа появилась в дверном проеме, в руках молодой человек, черты которого были словно в тумане, держал баночки с мазями и чистые лоскуты ткани для перевязи. Человек мягко отстранил Феликса от раненого и принялся за работу. А вот Минхо уже спустя неделю мог спокойно лежать на спине и даже делать простую работу на полях. Очнулся Феликс из-за настойчиво цеплявшегося за его плечо Чонина. Молодой пират с волнением в бегающих глазах озирался на дорогу, силясь выбить приятеля из оцепенения. — Феликс, – судорожным шепотом, то и дело срывавшимся на плохо сдерживаемый крик, – я не помню дорогу обратно, умоляю, давай вставай. Мышцы налились свинцом, Феликс едва мог шевелиться. Кое-как встав на ноги не без помощи Чонина, пират, прежде чем уйти давно заученными тропами, в последний раз обернулся. Лоцман тянул его вперед, в затылок обидно ударила ветка сухого кустарника. Сынмин с непонятной горечью во взгляде смотрел вслед удалявшимся пиратам. *** Джисон неподвижным изваянием стоял на бушприте уже несколько склянок, напряженно вглядываясь в горизонт. До Барбадоса оставалось каких-то чуть более полудня пути, и пустые морские просторы, разрываемые лишь двумя пиратскими кораблями, откровенно напрягали капитана. Барбадос хоть и был английской колонией, но стоял особняком почти что на отшибе карибских вод, окруженный дугой островов, приватизированных французами. А потому проходить через французские воды, не встретив доселе ни одного французского корабля с самого инцидента на Порт-о-Пренс, было подозрительно. Словно горгулья на готическом соборе, капитан «Лахезис» с высоты наблюдал за происходящим вокруг, готовый в любой момент обрушить на неприятеля поток свинца. «Лахезис» вышел чуть вперед, оставив «Гидру» позади, а потому у Джисона в распоряжении был чистый круговой обзор. Он мог поклясться, что нутром чувствовал подвох: не могли они доплыть до Барбадоса без единой встречи с французами или на худой конец англичанами. Минхо на эти гневные с нотами отчаяния тирады лишь сочувственно хмурил брови и сцеплял руки в замок на груди, напряженно вглядываясь вместе с Джисоном в горизонт. «Гидре» опасения Джисона были переданы еще на рассвете, и Минхо холкой чувствовал недовольство Кристофера. Джисон перестраховался и взял курс почти полный левентик, что существенно снизило их скорость, когда как до этого шли галфвиндом левого галса и могли такими темпами достичь Барбадоса еще до заката. Минхо казалось, что он слышал злое пыхтение своего капитана с другого корабля. Шаткое равновесие, которого удалось достичь разве что чудом, а точнее одним разозленным лоцманом, трещало по швам: короткий мир миром, а взаимные претензии и разногласия не исчезли. Но Джисону хотелось верить. Старпом успел наслышаться баек о капитане «Лахехис», как об одном из самых принадлежащих морю пиратах, в чьих венах текла соленая морская вода вместо крови. Сказывали даже, что светло-карие, словно мёд, глаза капитана в минуты ярости становились иссиня-черными, как далекие неизведанные морские глубины, за что его иногда называли синеоким. И за то время, что Минхо пребывал на борту «Лахезис», он не раз убеждался, что Джисон и правда был существом не от мира сего, морской нимфой, не иначе. И сейчас, в очередной раз сверив курс и тяжко вздохнув от вида слабо колыхаемой ветром парусины, Минхо составил компанию морскому проклятию на бушприте его корабля. Джисон сидел, свесив одну ногу вниз и оперевшись подбородком о колено другой. Он вглядывался прямо по направлению на юго-восток, куда и сменили курс, отдаляясь от дуги французских островов глубже в море, однако стоило Минхо забраться к основанию бушприта, капитан резко вскочил на обе ноги, держась только на одном сверхъестественном чувстве равновесия, а затем навалился на фока-штаги, сам став похожим на бушприт по углу наклона. Старпом нервно замер, наблюдая за нечеловеческой ловкостью капитана, а затем проследил за направлением его взгляда. — На «Гидре» меня наверняка сумасшедшим считают, да? – то был голос или песнь такелажа под слабыми порывами ветра – не отличить. – А я знаю, что мы тут не одни, просто за дымкой не видать. — Никто тебя не считает сумасшедшим, – в ответ Минхо получил полный скептицизма взгляд, но упрямо продолжил: – все мы хотим скорее достичь Барбадоса, вот и всё. — И я хочу, – с нажимом в надрывном голосе, – но если мы пойдем галфвиндом, упремся носом во французов! — Еще ни один корабль не показался, как мы вышли из Порт-о-Пренс, – аккуратно продолжал Минхо, меньше всего он хотел, чтобы Джисон ненароком упал в воду, – ты разворошил осиное гнездо вокруг Эспаньолы, – еще один опасный взгляд, море вины клокотало и бушевало, грозясь штормом накрыть всё вокруг, – не думаю, что здесь, в такой дали останется хотя бы кораблей пять. — Ты готов пожертвовать своими людьми и кораблем ради смутной уверенности? Я – нет. Не успел Джисон разразиться новой гневной тирадой, с вороньего гнезда «Гидры» раздался окрик, подхваченный спустя мгновение и на «Лахезис»: — Корабль справа по курсу! А затем и новый: — Французская эскадра! Минхо неверящим взглядом уставился на горизонт. Сквозь дымку постепенно проступали очертания пяти французских галеонов и семи бригов в арьергарде. Джисон нервно рассмеялся. — С той скоростью, что мы идем, они нас догонят в течение одной склянки! – Минхо лихорадочно прикидывал в голове варианты исхода, эскадра двигалась курсом галфвинд, с которого ранее сошли пиратские корабли, и теперь преграждала прямой путь к Барбадосу, но открытый бой с двенадцатью кораблями был фатален для двух пиратских бригов. Джисон снова замер, вцепившись в такелаж до побелевших костяшек кистей. Он то напряженно всматривался в приближавшиеся французские корабли, явно заметившие чужаков, то кидал беглые взгляды на шедший рядом «Гидру». Судорожно прикидывая варианты спасения себя и команды, Джисон не выдержал и истошно закричал в бескрайние просторы морской синевы, чтобы затем резво сбежать с бушприта, едва не столкнув с него Минхо, и, свешиваясь с фальшборта, прокричать «Гидре»: — Эй, дикарь, – еще одно прозвище Кристофера среди десятков других и самое ненавистное, Джисон это прекрасно знал, в их критическом положении самое то – капитан «Гидры» злобно прорычал что-то в ответ, но стал слушать, – берем на бакштаг левого галса, все паруса поставить! — С ума сдурел?! – ревел Кристофер в ответ. – Протаранить эскадру на полном ходу удумал? Вперед, раз у тебя нос из стали сделан! — Они большие и неповоротливые, – объясняя словно несмышленому ребенку, Джисон свирепел, – мы быстрее обойдем их друг за другом и обстреляем французские вертлявые задницы со всех бортовых орудий! Кристофер последний раз оглянулся на приближавшиеся французские корабли. Он чувствовал, что без ближнего боя не обойтись, но всегда спустя мгновение зарычал: — Спуститься под ветер! Переходим на бакштаг! Следом за ним команду прокричал и Джисон. Стоило пиратам забраться по выбленкам на реи, поставить паруса по курсу, ветер тут же раздул парусину, и корабли на втором дыхании понеслись прямо на французов. Не заметить изменение курса эскадра не могла, а потому как только паруса были закреплены, команда принялась перетаскивать пушки с правого борта, готовясь встретить эскадру залпом всех имеющихся орудий левым бортом. Минхо стоял на шканцах вместе с Джисоном и прокручивал в воображении возможные сценарии. «Гидра» все еще шел позади, первый удар принимал на себя «Лахезис», одними лишь бортовыми залпами против двенадцати кораблей можно и не выстоять. — Нужно подготовить абордажную команду, – Минхо стал перед Джисоном, закрыв собой обзор, тем самым перенимая все внимание на себя, – а лучше обе. — Абордажные команды? – Джисон, казалось, не поверил своим ушам. – Ты собрался брать на абордаж эскадру? — Не так, – Минхо зажмурился, унимая приступ раздражения, – во главу эскадры дурака не поставят, они не будут идти одним и тем же курсом, завидя нас. Никогда ничего не проходит гладко, нужно быть готовыми. Джисон задумался на мгновение, бросив взгляд на суетившихся на шкафуте пиратов. Вдруг по спине пробежал холодок, он настолько быстро привык к Минхо, что и на долгие секунды забыл, что старпомом у него был совершенно другой пират. Каузак бы тоже сказал приготовить абордажную команду? Джисон обернулся на «Гидру». А Чанбин, он бы поддержал идею? Капитан снова взглянул в потемневшие глаза старпома. Ничего, кроме железной уверенности в собственных словах. По спине пробежал столп мурашек. — Абордажным командам быть готовым к бою! Джисон не узнал свой голос. Он инстинктивно положил руку туда, где раньше висела его сабля, утопленная в карибских водах во время дуэли капитанов. Сейчас там висел удлиненный нож Сынмина, и с таким оружием он был практически бесполезен. Капитан крепко, до искр в глазах зажмурился. Нельзя проявлять слабость. Не сейчас. Совсем рядом стало тепло, на плечо легла чья-то большая горячая ладонь, крепко сжавшая грубую кожу под легким камзолом. Минхо был рядом. До французских кораблей осталось расстояние в полтора пушечных выстрела. Как и сказал Минхо, французы не были дураками: они разворачивали корабли так, чтобы встретить пиратов если не носовым, то полными бортовыми залпами, однако преимущество оставалось за пиратами. Ветер почти что в корму гнал пиратские бриги вперед, минуя французские корабли, словно нечаянно встретившихся знакомых: быстрее и подальше отсюда. Один из французских бригов, бывший в арьергарде, быстрее остальных развернулся и открыл залп носовыми пушками. «Лахезис» в ответ изрешетил французский бушприт, что тот понуро опустился в воду, существенно снижая скорость корабля, пока «Гидра» чуть поодаль дал залп по борту французского брига. Два залпа все же несущественно задели обшивку «Лахезис», но в целом на боевой потенциал не повлияли. Когда более половины пути мимо французской эскадры было преодолено, а значительная часть неприятельских бригов были испещрены пиратскими картечью и ядрами, Джисон уже праздновал победу. Французы не успевали перезаряжать пушки по мере того, как пиратские корабли становились по иной курс от них, дальнобойность пиратских пушек так же оказалась значительно больше французских, спасибо испанским мастерам, которых пираты и грабили. Казалось, победа действительно уже лежала в руках пиратов, как вдруг из-за газового облака, окутавшего французские корабли после огромного количества пушечных выстрелов, вышел один из галеонов, напролом шедший к пиратским кораблям. Минхо успел ухватить штурвал и полностью выкрутить его в противоположную сторону в последний момент перед тем, как столкновение не миновало. Корабль опасно накренился, но все же прошел в опасной близости от французского галеона. Со всех сторон послышалась оглушающая канонада. «Лахезис» перебивал своими бортовыми залпами носовые залпы галеона, пока последний не вытянулся параллельно пиратскому кораблю. Один из пушечных залпов повредил грот-мачту, не серьезно, но значительно снизив скорость корабля. Французы готовились перебираться на борт «Лахезис», наперебой с абордажной командой пиратов готовясь дать ближний бой. Несколько долгих мгновений, и первые французы грузно приземлились на борт «Лахезис», встречая грозный отпор первой абордажной команды. Джисон выхватил свой нож, опасно сверкая глазами на приближавшихся к шканцам неприятелям. Первый же француз едва не закончил навсегда для Джисона его пиратскую карьеру. Капитан отходил под натиском француза все дальше к корме, едва отбивая тяжелые атаки. С хоть и удлиненным, но ножом он долго бы не протянул. Покалеченные во время дуэли капитанов ребра выли шакалами, Джисон едва мог вздохнуть в перерывах между парированием ударов. Страшный лязг металла донесся до слуха капитана, и он с опозданием наблюдал, как его единственное оружие отлетело к фальшборту. Приготовившись к смерти, капитан прикрыл глаза, как рядом послышался нечеловеческий рык: — Не смей, Джисон! Капитан тут же обернулся на окрик. Работая двумя саблями, на шканцах у штурвала бился Минхо. Сражаясь с двумя французами с яростью берсерка, старпом сначала оттолкнул от себя одного, чтобы тут же зарубить его так, что чужая кровь полетела веером, окрашивая лицо и кафтан в багровый. Отразив тут же удар второго, Минхо кинул одну из своих сабель Джисону. Поймав изящный клинок, эфес которого был перевязан кожаными ремнями, Джисон смог парировать новый удар и даже нанести не серьезное ранение французу. Однако силы были неравны, и француз продолжал оттеснять Джисона к фальшборту, заставляя того забраться на выбленки и уже оттуда зарубить француза прицельным ударом по шее. Фонтан кровавых брызг окропил тяжело дышавшего капитана. В пылу боя Джисон потерял из виду «Гидру». Среди газовых облаков после пушечных выстрелов видны были один лишь очертания французского галеона, однако спустя еще пару-тройку убитых французов, облако начало рассеиваться, и по другую сторону от галеона показался «Гидра», зажавший французский корабль в тиски меж пиратов. — Бортовым пушкам – огонь! Послышались два зычных рычания голосами капитанов, охрипших от постоянных окриков. Французский галеон осветили ослепляющие вспышки десятков пушечных выстрелов. Бизань-мачта повалилась набок, утянув за собой такелаж грот-мачты, сквозь пробоины по оба борта хлынула вода, корабль стремительно тонул. «Лахезис» и «Гидра» вышли невредимыми, оставив разгромленную французскую эскадру позади до поры. Джисон не сводил взгляда с борта «Гидры», судорожно выискивая силуэт Чанбина. Лоцман на другом корабле стремительно вбежал на шканцы, принимая управление кораблем на себя, и капитан выдохнул. Джисон повернулся, рядом тут же оказался Минхо. Старпом хрипло дышал, беспокойно осматривая Джисона на предмет ранений. Поддавшись странному порыву, завернувшемуся узлом где-то внизу живота, Джисон подался вперед, ближе, ему жизненно необходимо было быть ближе к пышавшему жаром Минхо. Старпом отбросил свою саблю и за шею притянул капитана к себе, врезаясь губами о чужие до стука зубов. Джисон судорожно цеплялся за Минхо, сжимая его камзол в кулаках, он льнул к нему ближе, вжимаясь всем телом, когда казалось, ближе некуда. Поцелуй вышел грубым, злым, надрывным. Минхо кусал джисоновы губы, выжимая гулкие стоны из него, и сжимал волосы у корней, чтобы тут же легко помассировать кожу головы. Языки задевали зубы, слюна смешивалась с соленой кровью, и Джисон плыл от накрывших девятым валом ощущений близости. Оторваться друг от друга было физически больно. Джисон тяжело дышал, уронив голову Минхо на грудь, и тихо-тихо стонал от смеси наслаждения и поднявшейся из глубины боли от открывшихся ран. Минхо держал их обоих, он невесомо поглаживал джисоновы волосы, иногда оставляя легкие поцелуи в макушку. Спустя время, показавшееся Джисону вечностью, капитан вспомнил про чужую шпагу. Она была несомненно великолепна, как и её хозяин: с таинственным витиеватым узором на клинке, с эфесом, двумя металлическими косами льнущим к руке, в которой благодаря кожаным ремням сабля лежала твердо. Однако Джисону пришлось вернуть её, но Минхо на это лишь категорично возразил: — Она твоя. А на полный непонимания взгляд: — Всегда была твоей. Я купил её у старого пройдохи Алоиса в день, когда часть наших команд пленили. В тот момент я был в каком-то дурмане. Ты потерял саблю в дуэли капитанов, а эта, – он аккуратно провёл кончиками пальцев по эфесу, – казалось, идеально подходила тебе. *** День мучительно медленно тянулся. Феликс знал, что, займи хорошенько голову и руки, и время будет лететь быстрее ветра. Не в этот раз. Пират словно в мороке выполнял порученную работу, менял сено и овес лошадям, выводил тех из стойла на пастбища и обратно, помогал подковать, а после был занят на работах по реконструкции старого дома плантатора. Несколько раз прилетали обидные острые удары хлыстом, каким пират совсем недавно сам подгонял лошадей. Всё на острове было болезненно знакомо. Он помнил каждую тропку, каждый камушек в доме ненавистного Джона Уитэма, тирана и самодура, каждый барак, называемый домом для рабов, каждый фут плантаций и каждую трещинку в деревянном помосте порта. О нем-то Феликс и мечтал более всего. В отличие от многих дней рабства, что будто заволокли туманы, момент побега и стучавшую в ушах кровь от страха и безрассудного стремления жить дальше Феликс видел перед глазами так ясно, словно перенесся в тот вечер. Новый несильный, но ощутимый удар хлыстом заставил пирата вздрогнуть. На него, как из рога изобилия, посыпались потоки отборной брани на, казалось, всех языках, какие только были слышны в Карибском море. Феликс зажмурился, ожидая новых ударов. Прежде он лишь однажды был избит за неповиновение, и воспоминания, все не покидавшие его с самого прибытия на остров, с новой силой обрушились на него. Однако новых ударов не последовало. — Не нужно, – знакомый голос. Будто старый друг, с которым не виделись целую вечность, что изменила обоих почти до неузнаваемости. Пират открыл глаза. Эдвин Стид крепко, до дрожи держал занесенную для нового удара хлыстом руку надсмотрщика, лицо же его выражало странную смесь безмятежного спокойствия и скорби. — Сэр, – кинулся было возмутиться надсмотрщик, но был грубо заткнут. — Иди лучше за другими присмотри. Смуглый мулат мрачно глянул на хозяина из-под нахмуренных чёрных бровей, но приказ исполнил и удалился к другой части плантаторского дома. — Знакомая ситуация, не думаешь? Но Феликс словно онемел. Он исподлобья смотрел на Стида, силясь понять его. — Мне не нужны измученные, изможденные и трясущиеся от страха рабы, – будто отвечая на так и не озвученный вопрос. – Мне нужны сильные, верные работники. Считай это вкладом в будущее. Плантатор легко присел на землю рядом с Феликсом, его совсем не смущали пыль и известь. Стид достал из внутреннего кармана камзола трубку, протер её аккуратным платком и закурил. Дом плантатора располагался на одной из высоких точек острова, перед двумя мужчинами открылся невероятной красоты вид, и Феликс, возможно, насладился бы им, если бы это не было его тюрьмой. — Насилием успеха не добьешься, это точно, – спустя несколько выпущенных дымных колец продолжил Стид, – вспомни только старину Уитэма. От ненавистной фамилии пирата передернуло. Стид коротко ухмыльнулся. — Да-а-а, он был деспотом, бил всех без разбору, даже сына своего отправлял на работы в поле и там же его колотил. Феликс сначала даже не заметил подвоха, но затем поперхнулся воздухом. Сын? Уитэма? — А ты не знал? – всё еще ведя разговор в одного, Стид искоса глянул на пирата. – Этот пройдоха законных выродков не оставил, избави господи, но кухарку свою всё же оприходовал удачно. — Сколько же… – от гремучей смеси шока и любопытства голос Феликса всё же прорезался, – ему лет должно быть? — Как рассказывал один старожил, стояла жаркая осень тысяча шестьсот шестидесятого года, – Стид жадно наблюдал за вытягивавшимся от удивления лицом пирата, – стало быть, почти двадцать пять лет назад. Ровесник… Феликс силился вспомнить, кто из рабов Барбадоса родился примерно в тот же год, что и он, но их были единицы. Новая пища мучительных размышлений. — Разве незаконнорожденных детей не стараются скрыть? — А я и не говорил его имени, – хитрый оскал тронул тонкие губы плантатора. – О нем немногие догадывались в принципе, но точно не знали, кто им был. К тому же, – Стид растянул мучительно долгую паузу новой затяжкой табаком, – ты с ним, как мне показалось, сдружился. Удовлетворенный произведенным эффектом, Стид удалился в дом, оставив Феликса в немом оцепенении. Уже глубоким вечером, когда колокол возвестил конец ужина и общий отбой, пираты «Гидры» воссоединились. Чонин старался поддержать бодрость духа команды, легко подшучивая над загаром Хёнджина и пахнувшей навозом рубахой Феликса. И пираты даже были благодарны лоцману, но от общей тревоги было невозможно избавиться. — Ну что ты приуныл, друже? – в разговор включился Хёнджин. — Сам не свой в последнее время, – Чонин подсел поближе, в руках он держал спрятанный ранее кусочек хлеба, Феликс почти не притронулся к ужину. – Я понимаю, тебе особенно сложно сюда вернуться, но… что-то не так. — Я всегда думал, что помню все ужасы этого места, но всё больше убеждаюсь, что моя же память упрятала от меня что-то важное. Хёнджин и Чонин переглянулись. — Чан упоминал это вскользь один раз, – проговорил лоцман, – я не думал, что это так серьезно. Он рассказывал, что во время побега вас чуть не поймали, и в перепалке тебя неудачно ударили по голове… Феликс неосознанно потянулся к шраму на затылке. — Может, это как-то связано? – продолжил Чонин. – Мне нравилось иногда слушать нашего старого судового врача, и он придерживался мнения, что от головы и идут все болезни. Травмируй одну её часть – и не оберешься проблем с какой-нибудь частью тела. — Ты узнал что-то? – Хёнджин внимательно следил за мелькавшими на лице товарища эмоциями. — Я… забыл кого-то, – взгляд сам снова нашел ссутуленную фигуру Сынмина, он о чем-то тихо разговаривал с мужчиной, ранее узнавшим в нем близкого человека и отдавшим ему шляпу на плантациях, – непростительно стер из памяти. — Видел ты мило болтал с плантатором, – к компании пиратов подсел Каузак, лицо его было таким же красным, как его знаменитый камзол. – Он сам со мной заговорил, – игнорируя ошарашенные взгляды товарищей, безразлично ответил Феликс. – Судя по всему, Стид не такой тупой садист, как старый Уитэм. У него большие планы, и насилие – точно не его оружие. — Ну точно, – недоверчиво фыркнул Каузак, – а конные надсмотрщики с плетьми – так, мимо пробегали. — Попробуй наведи свои порядки всего за месяц после почти тридцати лет сплошной тирании. Все четверо обернулись. Сынмин с безупречно скрываемым раздражением плевался ядом, как в старые добрые времена, когда команды «Гидры» и «Лахезис» случайно встречались в порту. Пират в обманчиво расслабленной позе опирался на ветхие стены лачуги и выглядел заскучавшим. — А ты-то откуда так осведомлен? – вскипел Феликс. – Появляешься в команде, не пойми откуда, а потом оказывается, ты здесь, на рабском Барбадосе, местный! — Ты меня совсем не… знаешь, – запнулся Сынмин, но острого злого взгляда не отвел. — Да? А он знает? Феликс показал на седого мужчину. Старик вжал голову в шею и даже тихонько отсел от Сынмина, силясь быть менее заметным, меньше всего на свете он хотел быть причиной его неприятностей. Пират же не повел и мускулом, выражение его лица оставалось беспристрастным. Остаток вечера, как и следующее утро прошло в угрюмом молчании. Феликс проигнорировал попытки Чонина поговорить перед распределением на работы, оставшись наедине со своей несговорчивой памятью. Пират заново прокручивал отрывки одного из самых ужасных дней, когда от собственной слабости он чуть не потерял товарища, если бы не помощь человека, чье лицо так и оставалось в тени. Ближе к полудню пирата отвлек посторонний звук. Он работал на достаточно удаленном от других участке, покрывая стены плантаторского дома свежей краской, а потому сперва даже не придал значения странному звуку. Шепот постепенно стал рваным окриком, и только тогда Феликс понял: его звали родным именем. — Ёнбок! Обернувшись, пират заметил старика в потрепанной соломенной шляпе. Тот настойчиво звал его в сторону пристройки, использовавшейся слугами плантаторского дома, и совсем не реагировал на слабые протесты Феликса. Мужчина вел пирата узкими коридорчиками, пробираясь из одного тесного помещения для прислуги в другое. Наконец, выйдя с кухни, их небольшая процессия оказалась в скромной комнатушке полуподвального помещения с одним лишь слуховым оконцем. Обставлена она была по-бедняцки скромно, но достаточно уютно: с небольшим протертым деревянным столом, двумя стульями, скамьей, на которой свернутым брошено было покрывало, старым сундуком, служившим гардеробом и тумбой одновременно, да тазиком с кувшином для умывания. — Так вы, – первым решился нарушить тишину Феликс, – его отец? — Нет, что ты, – мужчина рассмеялся, – но я очень хорошо знал его маму… — Так странно, – чуть тише сказал Феликс, – четыре года назад я был здесь рабом, но не помню ни вас, ни Сынмина. — Зато я помню тебя, Ёнбок, – ласково, словно с еще одним своим ребёнком, проговорил мужчина. — Меня зовут Рэй Льюис. Мы, то есть я, мама Сынмина еще до его рождения, а затем и он сам, всегда жили при старом господине. Я работал то на конюшне, то на полях, а его мама была кухаркой. Здесь она жила до тысяча шестьсот шестидесятого года, – в глазах мужчины встали слезы, – она смогла лишь дать жизнь своему сыну да взяла с меня клятву вырастить из него хорошего человека, а затем почила. И здесь Сынмин провел почти всю свою жизнь, пока четыре года назад не сбежал. Старик присел перед сундуком и закопался в обветшавших вещах. Пират лишь мог истуканом стоять позади него. — Зачем, – неловко начал Феликс, – вы мне это рассказываете? Льюис не отвечал, он лишь продолжал рыться в сундуке, изредка ворча проклятия под нос, пока наконец не выудил из глубины потрепанный конверт. — Вот! – с ликованием старик протянул Феликсу конверт. – Он оставил это, в спешке покинув остров четыре года назад. На нем твоё имя, Ёнбок. Я не раскрывал письмо, поэтому не знаю, что там, но одно знаю точно – адресовано оно тебе. Пират не слушавшимися руками взял пожелтевший конверт. На нем потускневшими от времени чернилами, неровным почерком и правда было выведено его имя, данное при рождении, и которое он оставил еще четыре года назад, когда бежал с Барбадоса. — Ты, Ёнбок, должен был помнить, что законных детей у старого хозяина сэра Джона Уитэма никогда не было. — Да, насколько я знаю, не было, – Феликс понимал, к чему клонил старый конюх, но отчаянно не хотел того признавать. — Старая хозяйка часто болела, а потому здорового ребёнка выносить не могла. Родилась в один год девочка, но и та слегла через пару лет. Но один ребёнок у сэра Джона все же был. — Сукин ты сын, – только и смог произнести Феликс, смяв несчастный клочок бумаги и молча покинув каморку. Наплевав на надсмотрщиков, игнорируя крики старика Льюиса, Феликс мчался по придомовой территории плантаторского особняка прямо к тростниковым полям. Он хотел видеть Сынмина, этого наглеца, подлеца и труса, хотел выбить из него всю спесь. Подумать только! Этот прохвост был одной крови с деспотом, погубившим и искалечившим сотни людей, а смел так спокойно и вальяжно себя вести! Вот почему он так невзлюбил квартирмейстера «Лахезис» еще в первую их встречу в порту Нассау: чувствовал родство с тираном Уитэмом. Перед глазами всё плыло от слепой ярости. Кровь распалял адреналин, пират несколько раз спотыкался и падал, пока летел через поля, совсем не замечая боли в саднивших мышцах. Казалось, он уже видел ненавистную соломенную шляпу, что придало ему прыти, но один хлесткий удар лишил пирата равновесия, второй — сознания. Очнулся Феликс лишь когда солнце прошло почти полный путь на небосводе, но все еще обдавало нестерпимым жаром. Всё тело пирата, казалось, было соткано из боли. Голова трещала, словно она являла собой колокол во время тревоги, глотать было невыносимо, горло стянуло сухостью, каждая мышца саднила, запястья натерли грубые веревки… Только добравшись исступленным взглядом до рук, Феликс осознал своё положение: он был выпорот и привязан к позорному столбу под палящим солнцем. Следом за этим о себе напомнила спина, двумя глубокими, сочившимися кровью бороздами пульсировавшая на солнце. «Минхо и то досталось больше», успел подумать Феликс, прежде чем новая волна боли захлестнула разум. Он едва мог говорить, но из горла всё же выбрался хриплый стон. Пирату казалось, что он постоянно впадал в забытье, но спустя жалкие минуты воспаленное сознание выбрасывало его обратно. Это было сродни пытке. Страшный сон, воплотившийся в жизнь. Воображение рисовало перед закрытыми веками картины исполосованных плетьми спин, запах сырого мяса и крови, стенаний и предсмертной агонии. Нет. Лучше не позволять себе погружаться в сон. Феликс занимал мысли всем, что только мог видеть взглядом, застланным пеленой боли. Он вслух считал выбивавшиеся из песка редкие травинки, перебирал веревку руками, пытался менять положение затекших от стояния на коленях ног. Горячий воздух драл горло, в нос била отвратительная смесь пота, крови и грязи, но пират упрямо оставался в сознании. Казалось, прошла целая вечность, а предательское солнце будто не сдвинулось ни на дюйм. Вдруг рядом в зарослях тростника послышался едва уловимый шорох. Феликс заметил, тот звук отличался от обычного шелеста ростков на ветру. Постепенно к шороху прибавились и осторожные шаги, а затем к столбу вышел человек в соломенной шляпе. У Феликса не осталось сил чувствовать что-то большее, чем безразличие. Вид нахмуренного Сынмина, ранее вызвавший бы бурю гнева и агрессии в связи с открывшейся тайной его рождения, сейчас даже на легкое отвращение не тянул. Пират лишь устало опрокинул голову обратно на плечо и тяжело выдохнул. Лица коснулось что-то теплое и едва влажное. Горло стянуло спазмом. — На, попей, – голос Сынмина было не узнать. Феликс мог поклясться, что никогда не слышал от него сочувствия и такой отчаянной горечи. Промычав что-то невнятное в ответ, Феликс еще глубже зарылся в плечо, сил не было даже слегка поднять голову, чтобы утолить жажду. Тогда он почувствовал аккуратное прикосновение к щеке, затем его бережно приподняли, и приставили к губам флягу с водой. Прохладная вода заполнила горло, растекаясь словно самый сладкий нектар. Пират еще никогда не чувствовал такого отчаянного желания жить. Никогда не чувствовал… Сознание пронзил болезненный всполох. Перед глазами пирата возник тот же столб, его же руки, привязанные к нему, а рядом стоял и так же поил его с фляги тревожно озиравшийся по сторонам… Сынмин. Он выглядел на несколько лет моложе, черты лица еще не были высушены соленым ветром, а во взгляде всё еще была толика наивности и искренности. — Эй, – Феликс окликнул спокойно шедшего по дороге молодого человека, – я тебя не видел здесь раньше. Но парень лишь натянул потрепанную соломенную шляпу на глаза и зашагал быстрее прочь от Феликса. — Я думал, что знаю всех на Барбадосе, – не унимался он. – Всех рабов, так точно. — Я… – неуверенно начал парень, из-под шляпы блестели полные плохо скрываемого любопытства карие глаза, – не совсем раб. Так, работаю здесь. — Меня Ёнбок зовут, – Феликс водрузил тюк тростника на одного плечо, протянув пареньку свободную руку. — Сынмин, – подумав мгновение, молодой человек пожал протянутую ему руку. Ладонь нового знакомого показалась маленькой и мягкой. Мило. – Ты всегда такой жизнерадостный? — Стараюсь ради своих товарищей. Сынмин перебирал волосы удобно устроившегося на его коленях Феликса. Ночью они ненадолго выбирались из старой деревянной лачуги и любовались бескрайними просторами моря. Феликс в очередной раз рассказывал случаи из их плаваний, описывал жизнь в большом английском городе, нравы и быт. — Что? – усмехнулся Феликс. Каждый раз, каждую такую байку лицо Сынмина приобретало интересное выражение, смысл которого всё никак не давался пониманию. — Внутри тебя есть прекрасная вещь, которой тысячи лет. Феликс приподнялся на локтях. Луна освещала умиротворенное лицо друга, загорелая кожа казалась фарфоровой. — Слишком стара, чтобы быть запечатленной в стихах. Слишком стара, чтобы быть любимой всеми. Но лишь избранными любима с невероятной силой. В тебе чувствуется старая душа. — Звучит как сомнительный комплимент, – прыснул от смеха Феликс. — Отнюдь, – Сынмин аккуратным, но настойчивым движением уложил голову друга обратно на колени, пальцы в привычном жесте снова запутались в жестких выгоревших на солнце волосах. Феликс не мог пошевелиться. Он стоял и исступленно смотрел на испещренную десятками жестких ударов плетью спину Минхо. Глубокие борозды были заполнены кровью, какие-то уже запечатались коркой, какие-то все еще ею сочились. От пропитавшегося запахом железа, смешанного с запахом свежего разделанного мяса воздуха невыносимо мутило. Феликс только и мог, что вслушиваться в глухие стоны Минхо и пытаться проблеять что-то успокаивающее ему самому. — Ёнбок? В коморку кто-то зашел. Феликс вздрогнул, снимать с позорного столба без разрешения сэра Уитэма было строго запрещено. Но в затхлую темноту вошел Сынмин, и Феликс выдохнул с облегчением. Ставший за несколько месяцев близким другом, Сынмин мягко усадил Феликса в самый дальний угол, погладил по волосам и прошептал что-то успокаивающе, прежде чем взяться за лечение Минхо. — Мы собираемся бежать. — Что? – Сынмин круглыми от удивления и страха глазами исступленного смотрел на полного решимости друга. — А что нам остается? – Феликс взял теплые ладони Сынмина в свои. – Такими темпами мы все у столба окажемся. Минхо только благодаря твоим стараниям уже полностью в строю, и я не хочу, чтобы еще кто-то из нас повторил его участь. Сынмин тоскливо посмотрел на море. Выдалась тихая лунная ночь, с холма отлично просматривался причал и стоявшие там корабли. — Взросление у моря действительно заставляет понять, почему моряки такие, – Сынмин аккуратно отнял свои руки из рук друга. – «Да, море – это любовь всей моей жизни, и я для него ничто, но мое сердце принадлежит ему и только ему. Море словно жестокая, безразличная соблазнительница, и она хочет выкрасть меня и съесть меня заживо, но умереть в его холодных, темных объятиях было бы самым лучшим способом умереть». Так? Феликс не отвечал несколько долгих мгновений. — Здесь тюрьма моя. — И мой дом. — Такой дом сродни золотой клетке, – пренебрежительно бросил Феликс, но после смягчился: – ты всегда можешь уйти с нами. Штурм Барбадоса испанцами был идеальным шансом сбежать. Феликс, Минхо, Чан и еще несколько осмелевших в своих стремлениях рабов пробирались к порту. Феликс постоянно оглядывался. Он оставил Сынмину знак, в душе теплилась надежда, что дорогой сердцу друг всё же последует за ним. В очередной раз осмотревшись, Феликс не заметил приближавшихся испанцев, получив обухом сабли по затылку. — Ёнбок, тихо, тихо, всё хорошо, – кричал Минхо, оттаскивая раненого товарища к месту, где ранее был припрятан плот, – мы почти у цели. — Друг… Как же мой друг, – только и смог простонать Феликс, прежде чем потерять сознание. Очнувшись в капитанской каюте угнанного корабля, он уже ни о ком не помнил. Тело пронзила новая волна боли. Сынмин наспех промыл две неглубокие борозды, оставшиеся от плети, и накинул на Феликса чистую рубаху. Словно очнувшись от долгого сна, длившегося бесконечные четыре года, пират цеплялся за Сынмина, боясь, что тот снова мог исчезнуть из его памяти. С его помощью Феликс поднялся на ноги, избавившись от всех пут, схватился за плечи пирата и заглянул тому в глаза. Вы когда-нибудь заходили в море настолько глубоко, в самое его сердце и душу, что начинали слышать его — голос моря? Властители красного словца воспевали его в своих творениях, восхищаясь его красотой, сравнивая голос моря с шелестом ветра, играющего с парусами и такелажем, с китовыми песнями и криками чаек, с шумом бьющихся о борт волн. Это слияние звуков называли волшебным и величали музыкой, подлинным голосом моря. Мечтой любого моряка. Но старожилы моря при упоминании его голоса впадали в неописуемый словами ужас. Закаленные невзгодами пострашнее, самые храбрые из морских разбойников, однажды услышавшие голос моря, теряли навек пред ним всякую доблесть. Голос моря был подобен древнему божеству, восстающему на этот свет, и был оттого огромен, что приводил в движение само морское дно. Трепетал и корабль, будто все мачты разом стали стонать от ужаса. Душа уходила в пятки, а органы сворачивались в комок и дрожали вместе с хозяином от услышанного. И всё это в одно мгновение обрушилось на Феликса. Вернувшиеся воспоминания спутались с новыми, в которых Сынмин был ненавистным квартирмейстером конкурирующей команды. Клубок непонятных чувств закрутился в груди и встал комом в горле. Внутри бушевало счастье от восстановленной памяти и злость на все следовавшие действия Сынмина. Вопросов к бывшему другу было столь же много, сколько внутри скопилось душевной боли. — Вспомнил, наконец, друг, – горько усмехнулся Сынмин. Время нещадно перемололо искреннего мальчишку в не знавшего милости разбойника. — Так ты незаконнорожденный сын старого хозяина плантаций?! – не чураясь боли, Феликс достал небольшой кинжал из потайного кармана и в одно мгновение прижал Сынмина к столбу, приставив лезвие к самому его горлу, а затем почти что прокричал тому в лицо: – Ты не говорил, что приходился сыном садисту Уитэму! — А ты не говорил, что это тебя так сильно волнует! – Сынмин плевался ядом в ответ. – Но вот они мы, снова вернулись в родные края. Последние два слова прозвучали, словно издевка над всей той болью, которую испытал, с которой слился воедино, и которую в итоге сумел когда-то побороть Феликс. А теперь пират чувствовал себя растоптанным. Ледяное спокойствие, воцарившееся на, казалось, даже заскучавшем выражении лица Сынмина, выводило из хрупкого душевного равновесия еще больше. Феликса снова трясло от злости, он вдавил лезвие еще больше, чувствуя под клинком бешеный пульс пирата. Братоубийству помешала канонада корабельных пушек. К Барбадосу приближались два пиратских брига. А за ними целая эскадра французских кораблей. — Это «Гидра» и «Лахезис», – прошептал Феликс. Пират не верил своим глазам. Он отнял, наконец, кинжал от горла бывшего друга, спрятал его обратно в потайной карман и бегом ринулся к порту, напоследок бегло бросив на Сынмина взгляд, полный разочарования. С ним больше не хотелось иметь ничего общего. Не считаясь с дикой болью, Феликс бежал через заросли тростника прямиком к своему кораблю. Иногда его больно ударяли в лицо ростки тростника, но все же несравнимо с тем, что он испытывал в душе. Они с Сынмином вечно соперничали и поливали друг друга грязью при каждой встрече и любой удобной возможности, но год рабства оставил на сердце пирата слишком глубокий шрам, и любая причастность к творившемуся на Барбадосе ужасу, особенно кровное родство, приравнивалось к самому страшному греху. Теплые воспоминания от длившейся несколько месяцев дружбы, которая спасала Феликса от погружения в кишевшую инфернальным ужасом бездну, делали только больнее. Как мог сын такого монстра, как Джон Уитэм, в обход запрета отца помогать рабам, а впоследствии и сбежать, разве что только отдельно от друга. Сбежать. Сынмин всё же бежал вслед за ним. Новая трещина пошла через всё сердце. Феликс встретился с Сынмином спустя полгода после побега, и только один Нептун знал, как тот жаждал снова увидеть друга, а встретил лишь насмешку на всякие попытки объяснения. Сынмин нес в душе груз теплых воспоминаний в одиночестве, и Феликс сам был виноват в том, что сердце друга зачерствело. Наспех вытерев горячие слезы, пират выбежал к плантациям. Незваные гости с моря ввергли остров в хаос; кто-то из рабов прятался в зарослях тростника, выжидая удобный случай сбежать, кто-то так и не смог уйти от кнутов надсмотрщиков. Феликс судорожно искал взглядом свою команду, но среди воцарившейся неразберихи знакомых лиц всё не было видно. Вдруг кто-то резко потянул пирата за локоть назад, что тот едва удержал равновесие. — Бежим скорее! – Чонин тянул Феликса к порту, с ним был и Хёнджин. Через крутые склоны плантаций, едва не слетая с холмов кубарем, пираты стремглав мчались к своему кораблю. Изредка им приходилось делать остановки, прячась в тени тростника, чтобы избежать встречи с надсмотрщиками. Безоружные они не оказали бы должного сопротивления. — А как же, – задыхаясь, кричал Хёнджин, – Каузак и Сынмин? Ведь «Лахезис» тоже пришел! — Этот прохвост точно сможет выбраться во второй раз, – из Феликса сочилась злоба, она горела где-то внутри и жгла горло, его раздирали противоречия, он снова сбегал один. — В смысле? – рядом оказался Чонин. – Ты вспомнил его? — Мы… были близко знакомы, – но жгущая злость быстро сменилась горечью, – он бежал вслед за нами, но я… забыл всё из-за ранения. — Ни черта не понимаю, но похоже на поганую такую драму, – Хёнджин, увлеченный откровением, едва не споткнулся о чей-то неаккуратно оставленный серп и не встретился лицом с землей. – Да черт бы тебя! До Бриджтауна оставались считанные минуты непрерывного бега. Наспех встать в порту хотя бы одному из пиратских кораблей, чтобы забрать своих, — около половины склянки. Успеть выйти из гавани Бриджтауна до того, как их загонят в ловушку французы… уже как высшие силы пошлют. Феликс лихорадочно считал, сколькими потерями могло обернуться обеим командам спасение всего пятерых пиратов. До слуха донесся шум разворошенного улья, коим представал в те мгновения Бриджтаун. Местные жители, прибывшие торговцы, конные и пешие солдаты из форта, улицы кишели беспорядочно толкавшимися разномастными толпами людей. Хорошо знал город один Феликс, он тараном врезался в галдевших людей, ведя Чонина с Хёнджином за собой. Несколько раз он имел неосторожность пропустить чужие выставленные локти, и те неприятно били по свежим ранам, чья-то неповоротливая телега едва не проехалась по ноге. Пират старался избегать встреч с солдатами, но по мере приближения к порту, это становилось почти что невозможным. Наконец, воздух разрезал лязг металла о металл. Короткий кортик пирата встретился с солдатской шпагой. Англичанин наседал весом на изможденного рабским трудом пирата, что ноги проскальзывали по песчаной мостовой, Феликса мелко трясло от напряжения. Собственный бешеный стук сердца затмил на мгновение прозвучавший словно сквозь морок выстрел. Лицо солдата исказилось предсмертной гримасой, и он обмяк, безжизненно повалившись на Феликса, оба они грузно свалились на землю. Феликс рвано дышал под тяжёлой тушей солдата, взгляд сам впился в зиявшее в груди англичанина сквозное пулевое отверстие. Вдруг мертвый груз одним легким движением перевалился с Феликса в сторону, и его за руку подняли обратно на ноги, словно ничего не весившую куклу. — Ты полная катастрофа, – простонал Сынмин, сгребая в кучу почти что потерявшего сознание Феликса, он размахивал еще дымившимся после выстрела мушкетом и почти что буднично ворчал, будто не они сейчас находились в гуще захваченного хаосом города, – черт возьми, почему никто не следит за тобой? Перестань устраивать драки с людьми, к которым ты не готов. Следом за Сынмином из-за горы приготовленного к отправлению груза вылетел и Каузак. — А! – воскликнул старпом «Лахезис», лицо просияло язвительной улыбкой, и в следующее мгновение тот хладнокровно проткнул саблей другого подоспевшего англичанина, не отводя взгляда от Феликса. – Вот и сокровище, что мы ищем. Сынмин недобро сверкнул глазами в сторону Каузака, но тут же надел маску безразличия обратно. — Думаю, тут мы и расстанемся. Au revoir, коллеги. Старпом «Лахезис» напоследок отвесил поклон, какому бы позавидовали самые утонченные из аристократов, и утянул вслед за собой своего квартирмейстера. Их корабль только что пришвартовался, по доскам, наспех брошенным от фальшборта к порту, уже бежали два пирата. К Феликсу подоспели слегка отставшие Хёнджин с Чонином. Лоцман прижимал к пропитавшейся кровью рубахе раненую руку, со стороны его придерживал державший саблю наготове Хёнджин, лицо которого так же украшали брызги крови, и Феликсу оставалось лишь надеяться, что чужой. Пираты смотрели на постепенно отходивший от причалов «Лахезис», как вдруг в последний момент, оттолкнувшись от фальшборта, на самый край отсыревших досок причала спрыгнул Минхо. К борту корабля, откуда мгновение назад выскочил старпом, привалился капитан корабля, к нему тут же присоединился Чанбин. — Дурень, куда ты?! – во всю глотку орал Джисон, остервенело размахивая в воздухе ранее подаренной саблей, он едва не выпал за борт следом, если бы не вцепившийся ему в камзол лоцман. — «Гидра» здесь не успеет пришвартоваться! — Я своих людей не брошу! И правда, оглядев ухудшавшуюся с каждым мгновением ситуацию, Феликс пришел к тому же выводу. «Лахезис» и «Гидра» успели войти в воды Бриджтауна, однако обратный путь вскоре был бы заблокирован французскими кораблями. Со стороны форта, охранявшего вход в бухту, послышались первые пушечные выстрелы. Пиратские корабли рисковали оказаться меж двух огней. «Лахезис» уже поравнялся с «Гидрой», когда Минхо сорвался с места и побежал к самой выступавшей в море точке причала. Там пираты обнаружили небольшой шлюп, забитый бочками то ли с порохом, то ли со смолой, а то и со всем вместе. Минхо быстро отвязал единственный хлипенький парус, пока остальные оттолкнули шлюп от причала по направлению к «Гидре». Лавируя меж выстрелами с форта и подоспевшим градом солдатских пуль, шлюп пересек расстояние до корабля в рекордное время. Каких-то полсклянки, и пираты карабкались на родной борт «Гидры». Смазанное опасностью быть схваченными или потопленными французами воссоединение продлилось ровно мгновение. Минхо подлетел на шканцы к штурвалу, откуда Кристофер раздавал последние команды. — «Лахезис» успеет выйти, а вот мы навряд ли, – тяжело дыша, проговорил Минхо, он смотрел, как стремительно их корабль терял скорость. — Как вы вообще умудрились подцепить французов?! – Чонин занял своё привычное место подле штурвала, зычным голосом он приказал готовиться к повороту через оверштаг. — Долгая история, – капитан метнул в лоцмана предупреждающий взгляд, прежде чем с беспокойством в смягчившимся взгляде посмотреть на осунувшегося Феликса. – Нужно скорее поймать ветер, чтобы выйти следом из этой сраной бухты. Бриджтаун удобно располагался в сердце не самой глубокой бухты, в южном и самом длинном выступе которой возвышался неприступный форт. С юга корабли зашли в бухту, оттуда же и наступали четыре французских галеона с еще шестью бригами в арьергарде. Единственным выходом был путь на северо-запад, вдоль береговой линии Барбадоса к менее выступавшему в море острию бухты. И «Лахезис» успешно миновал воды бухты, выходя из-под прямой наводки французов, оставляя «Гидру» далеко позади. Ситуация казалась безвыходной: смеркалось, к вечеру ветер менял направление, паруса «Гидры» трепыхались под слабыми порывами. Чонин развернул корабль на новый галс, успев поймать последние порывы морского бриза, прежде чем он сменился на береговой, но скорости все еще не хватало, чтобы успеть уйти глубже в море. До французских кораблей оставалось меньше половины мили, как позади послышался грохот «королевских» пушек с форта, отличавшихся дальнобойностью. Эскадра открыла ответный огонь, благо «Гидра» шел курсом недостаточным для выстрела по нему. Внимание Минхо снова привлек шлюп, на котором они добрались до корабля. В мыслях промелькнула безумная идея. — Как думаешь, – обращаясь к Феликсу, – мы сможем поставить парус так, чтобы его понесло прямо на галеон? — А смысл? Что один шлюп сделает целому галеону? — Ты не заметил, чем он был набит? – в глазах старпома загорелся нехороший огонек. Минхо взял с собой еще нескольких пиратов на шлюп, все еще пришвартованный к «Гидре». Наспех поменял направление паруса и дополнительно закрепив такелаж со штурвалом в одном положении, пираты принялись готовить из шлюпа брандер. Когда французский галеон был в опасной близости к пушечному выстрелу, а шлюп из-за раздувавшегося в противоположном направлении паруса стал значительно тормозить «Гидру», Минхо спешно поджег подготовленные запасы пороха и горючей смеси и вернулся на корабль. Пираты перерезали швартовочные канаты шлюпа, и тот понесло прямо по направлению к французскому галеону. Первый французский выстрел пришелся в опасной близости от брандера, разгоревшегося огромным кострищем прямо посреди моря. Кристофер приказал дать залп кормовыми пушками. Ядра едва долетали до горевшего шлюпа, распаляя его еще больше, пока позади не послышался треск древесины. Шлюп на полном ходу столкнулся с левым бортом французского галеона, ввиду размеров не сумевшего достаточно развернуться за столь короткое время. Английские пушки с форта также потрепали французскую эскадру, и вслед пиратам более никто не гнался. К тому времени, как окончательно стемнело, с горизонта пропала даже яркая точка, которой был горевший брандер. «Лахезис» также исчез из виду. Феликс еще долго смотрел вслед стремительно удалявшему Барбадосу. Четыре года назад пират поклялся, что никогда более не вернется на проклятый остров, и Феликс похоже отдувался за грехи всего своего рода, иначе он не мог объяснить такое количество боли, что он пережил за свою сравнительно недолгую жизнь. Мысли сами вернулись к Сынмину. Даже после четырех лет тотального игнорирования их общего прошлого со стороны Феликса, взаимных издевательств и откровенно разраставшейся неприязни квартирмейстер «Лазехис» продолжал помогать ему. Старые дружеские чувства взыграли, стоило вернуться в пропитанные воспоминаниями места? Феликс даже не пытался понять. Нащупав спрятанный ранее кинжал, Феликс достал из его футляра до безобразия смятое и пожелтевшее от времени и влажности письмо. Что Сынмин из прошлого мог такого написать Феликсу? Проклятия в его адрес за то, что бросил? Обещание кровной мести? Обессиленный, Феликс с трудом открыл письмо, сорвав печать из дешевого сургуча. От написанных слегка выцветшими чернилами строк сорвало дыхание. «Тридцать седьмого мартобря, В семнадцатое воскресенье Я, может, разлюблю тебя — Моё проклятье и спасенье. И в високосный пятый год, Когда зазеленеют льдины И загорится неба свод, Все чувства потеряют силы. Когда исчезнет людской грех И души обретут свободу, Я позабуду этот смех И допишу немую оду» И внизу подпись: «Ким Сынмин, 1681».