Колыбельная семи морей

Феликс невидящим взглядом уставился в глубоко-синие пучины. Море спокойно плескалось внизу у борта корабля, игриво облизывая темную древесину обшивки. Внутри квартирмейстера, наоборот, развернулся шторм пострашнее того, что прошла его команда лишь бы вызволить его из рабства. Феликса захлестнуло пучиной стремительно мелькавших ослепительными вспышками воспоминаний и образов последних пяти лет его жизни, которые он считал настоящими воспоминаниями. Тот Сынмин, всегда хмурый и угрюмый, бросавший острые недобрые взгляды, понурый и слегка ссутуленный, тенью шедший за своим капитаном и ослепляюще сверкавший взглядом на доли мгновения вспышкой молнии только когда собственное достоинство задевалось броскими комментариями. Тот Сынмин, которого Феликс привык за четыре года считать настоящим, вызывавший смесь отвращения и раздражения, и рядом не стоял с тем, настоящим Сынмином, которого Феликс непростительно забыл. Сынмин из прошлого был ярким, он держал спину прямо, несмотря на рабский труд плантаций, его глаза горели жаждой жизни и… чистыми, искренними чувствами, которые Феликс не видел за пеленой собственного горя. Утерянные воспоминания казались чуждыми, будто не своими, настолько Феликс привык ненавидеть Сынмина и всё связанное с Барбадосом. И набатом бивший на задворках мыслей вопрос «а что дальше?» рисковал остаться без ответа. Ведь… а что дальше? Феликс чувствовал себя героем второсортного романа, коими любили зачитываться его учителя еще далеко в детстве. В них герои теряли память и сталкивались со своими родственниками и любимыми, чьи ожидания о скором воссоединении с памятью давили на героя. Феликс чувствовал себя пропущенным под килем корабля. Ухмылка Сынмина, когда память вернулась, и его долгий тяжелый взгляд в момент спасения от английского солдата впивались остриями ножей в и без того истерзанное сердце. Это было выше его сил. Избавиться от последних четырех лет взаимных словесных истязаний ради безвозвратно канувшего в лету одного года взаимовыручки в рабстве было выше его сил. Да, Сынмин и правда являл себя тем, кто не позволил Феликсу пропасть в омуте того ужаса, что представлял собой рабский труд плантаций, он же помог буквально вытащить Минхо с того света после избиения кнутом. Но тот Сынмин давно умер. Сейчас Феликс знал лишь нелюдимого, черствого, язвительного и просто невыносимого квартирмейстера «Лахезис». И он отталкивал его так же, как и в их первую встречу уже в качестве пиратов. А ведь он бежал с острова за тобой. Искал. И нашел. Противный голосок нашептывал откровенную ересь, и Феликс всеми силами пытался вытрясти его из головы, заглушить, по крайней мере. Письмо смялось в закрывшейся капканом ладони. Помнишь слова Каузака? Он бежал за своей любовью, а ты ему в душу плюнул. Мерзкий шепот, то и дело прерывавшийся на тошнотворный фальцет прервал крик откуда-то позади со шкафута. Феликс и сам не заметил, как вздохнул полной грудью с облегчением — оказалось, он не дышал какое-то время. Крик принадлежал Хёнджину. Он сидел, привалившись к грот-мачте, и держал в руках обмякшего Чонина, окруженный несколькими обеспокоенными пиратами, включая капитана и Минхо. Подойдя ближе, Феликс едва сдержал слезы впервые в жизни. Бешеные, налитые кровью воспаленные глаза Хёнджина бросали остервенелые взгляды во всех вокруг, предупреждая. Покрытый грязью, потом, кровью, своей и чужой, он пытался перевязать раненую руку бледного и обессиленного Чонина, безвольной куклой осевшего в мертвой хватке боцмана. Очередной крик перекрыл обыденный корабельный гомон: — Не дам, никому не дам! Я сам! — Мы не забираем его у тебя навсегда, — Чан аккуратно, шаг за шагом, подходил к Хёнджину, выставив руки в примирительном жесте, — рану необходимо промыть, иначе вскоре руку придется отрезать, ты же знаешь. — Я всё сделаю сам, отойдите! Хёнджин бился в истерике. Собственные пальцы заходились крупной дрожью, всего Хёнджина лихорадило, и он бросил тщетные попытки замотать руку Чонина в такие же грязные обрывки собственной рубахи, теперь он прижимал едва державшегося в сознании пирата к груди, убаюкивая, словно дитя. Новая вспышка боли разрезала сердце Феликса. Он с силой зажмурился до искр в глазах, а затем с ненавистью оглянулся на почти исчезнувший с горизонта Барбадос. Проклятый остров нещадно перемолол и сломал их окончательно. — Я тоже там был когда-то, — Минхо медленно присел и подполз чуть ближе, — они оставили мне это, — старпом приподнял рубаху, оголив страшную сетку глубоких шрамов, — и я бы сгнил к чертям, если бы мне быстро не обработали раны. Феликс до крови прикусил губу. Снова Сынмин. Всё вокруг теперь напоминало о нём. Что-то глубоко внутри безвозвратно надломилось. — Я не хочу его снова потерять, — Хёнджина разбили рыдания, казалось, впервые за столь жестокую жизнь. Он цеплялся за Чонина, как за последнюю частичку светлого и родного. — Тогда дай нам помочь ему, — Чан уже протянул руки к Чонину и спустя пару долгих мгновений легко забрал лоцмана из ослабевшей хватки Хёнджина. Капитан и старпом тут же скрылись в глубине кают, где хранились основные медицинские компоненты, оставив Хёнджина, свернувшегося трясшимся в рыданиях комком, под мачтой. Там, на Барбадосе они должны были оставаться непоколебимыми, сильными, чтобы суметь выжить, но сейчас, когда опасность миновала, и проклятый остров скрылся в вечерней дымке, защитные механизмы спали тяжелыми цепями, обнажив ранимую человечную сторону. Феликс остался присматривать за Хёнджином в тот вечер. Он умыл и переодел товарища, хотя сам выглядел не лучше него, незамысловато обработал легкие ссадины и не выпускал из теплого кольца рук, пока боцман не забылся беспокойным сном. На следующее утро Чан объявил, что корабль направится в родной Нассау подлатать обшивку и восстановить самих себя. Новость была воспринята уставшими и оттого слегка приглушенными криками радости измученных пиратов. Последние несколько недель, состоявшие из бесконечных погонь, перестрелок и битв не только с другими кораблями и командами, но и с самой стихией, практически без добычи, прилично утомили команду. Им необходим был отдых. Квартирмейстер снова буравил горизонт тяжелым взглядом. Попутный ветер трепал его выцветшие на солнце волосы, кожу пекло, но уходить с палубы не хотелось. Пусть шум морских волн, снастей и гвалт команды заглушал собственные мрачные мысли. — Хочешь поговорить об этом? — рядом возник капитан, он всегда знал, когда кто-то из команды нуждался в его совете и просто быть выслушанным. — Не очень, — Феликс даже для себя не до конца решил, что делать дальше и делать ли, к тому же это было что-то очень личное, почти сокровенное. — Хорошо, — Чан легко потрепал товарища по плечу. — Но знай, что я всегда рядом, — хором сказали три голоса. Чан и Феликс обернулись: к любованию Карибским морем присоединился Минхо. — Что за старинный кусок пергамента ты так яростно сжимаешь? — старпом подлез почти что под руку Феликсу, как озорной кот, всматриваясь в письмо. Первым намерением было спрятать, убрать с чужих глаз, уничтожить… но годы, проведенные вместе, сделали команду «Гидры» роднее семьи, и уж кто, а Чан и Минхо давно переросли отметку «чужих». Квартирмейстер развернул письмо и молча подал товарищам. — Ух ты, — взгляд Чана стремительно скакал от строчки к строчке, — неплохо написано… Но затем капитан запнулся. За него сказал Минхо: — Ким Сынмин?! Какого ж морского дьявола? Да так громко, что работавшие рядом пираты подняли на них изумленные взгляды. Феликс спрятал лицо в ладонях, частично пожалев о данном решении. — Это адресовано… — Чан в отличие от своего старпома подбирал слова гораздо аккуратнее, — тебе? Феликс лишь молча кивнул. — Вы же собачитесь похлеще, — но и Минхо запнулся на двух словах, — да даже не знаю, похлеще кого! — Как это получилось? — капитан осторожно приоткрывал слой за слоем спрятавшегося, словно в раковину, Феликса. — Вы же не могли встретиться нигде раньше? — Феликс отнял наконец ладони от лица, болезненный взгляд снова впился в море. — Не могли ведь? — Он родился на Барбадосе. — Но, — Чан нахмурился, напрягая память, но, судя по хмурому выражению лица, получалось неважно, — я не видел его. Минхо, а ты помнишь? — Никаких Сынминов, — старпом скрестил руки на груди в воинственной позе. — А он спас меня от меня же, я бы точно сгинул еще тогда, если бы не он. — Не понимаю, — Минхо наседал, едва сдерживаемый Чаном. — Он и тебя с того света вытащил, Минхо, — Феликс поднял на пиратов воспаленные, полные слез глаза и надломленно улыбнулся. А на недоуменные взгляды припомнил товарищам невысокого молодого человека в нелепо большой соломенной шляпе. На мгновение все звуки будто бы пропали, и лишь тишина противно звенела в ушах, чтобы затем через весь корабль пролетела отборная брань старпома. Минхо был разъярен и шокирован одновременно, Чан с сочувственной грустью смотрел на разбитого товарища и впервые не знал, как помочь. — Он показывал мне звезды каждую ночь и водил на самую вершину смотреть на море, — Феликс продолжал, казалось, не замечая реакции пиратов, — в особенно лунные ночи море прекрасно. И только благодаря этому я не сожрал самого себя от безысходности. Эти ночи были и правда волшебны… — Можно без интимных подробностей, пожалуйста, — перебил квартирмейстера Минхо, за что получил слабый удар под ребра от капитана, а затем и словесную оплеуху от него же: — Сказал тот, кто на глазах у двух команд страстно облобызал чужого капитана, — нависнув скалой сверху, Чан смертельно серьезно уставился на застывшего в ужасе Минхо. — Да, да, я знаю, мне Чанбин поведал. Феликс поперхнулся воздухом, переходя на истерический смех. Казалось, даже на душе стало на толику легче. — Это не обсуждается, — Минхо снова встал в защитную стойку, одной рукой взявшись за эфес сабли. — О, — протянул капитан, — еще как обсуждается! И, кстати, где вторая сабля? Та, что ты у Алоиса прикупил. Минхо покраснел еще сильнее, то ли от гнева, то ли от смущения, понять было сложно. На багровом лице проступили желваки, оттого сильно он сжимал челюсть и хмурил лоб. Глаза потемнели, словно море перед штормом. В повадках Минхо осталось больше звериного, чем человеческого; как хищник перед атакой. Защищать сокровенное. — Поцелуй – это начало каннибализма, — буднично протянул Феликс, меланхолично отвернувшись обратно к созерцанию моря, будто и не было затянувшейся напряженной паузы, разбившейся с его словами смехом пиратов. К полудню в себя пришел Чонин. Рана на предплечье была не такой уж и серьезной, но стресс, помноживший боль и слабость надвое, выбил почву у лоцмана из-под ног. Все еще не восстановивший силы, еле сдерживаемый Хёнджином от перегрузок Чонин послал всех к чертовой каракатице за криво проложенный путь, а затем под аккомпанемент собственного тихого ворчания погрузился в изучение карт, в том числе собственных, просчитывая наилучший путь. Команда выдохнула с облегчением: с лоцманом всё в порядке. Хёнджин впервые за свою морскую жизнь наплевал на должностные обязанности с высокой колокольни и оставался подле Чонина, готовый в любую секунду подхватить все еще слабого лоцмана и запереть того в оковах заботы и теплоты. Чонин заметно заплетался в ногах, его руки заходились мелкой, едва видимой дрожью, особенно раненое предплечье, которое лоцман постоянно неосознанно потирал, когда соленые морские брызги попадали на пропитавшиеся кровью повязки. Лоцман очевидно для всех из последних сил стоически переносил сильнейшие приступы боли, пульсировавшей раскатами грома по глубокой ране. Но за годы, проведенные под одним флагом, команда знала наверняка: Чонин намертво вгрызался острыми зубами и брал от жизни всё с вечно жадными глазами. А потому Хёнджин молчаливой тенью верно стоял подле самого своего родного человека, зная, что тот во век не попросил бы помощи, даже будучи одной ногой по ту сторону. Сам же боцман добровольно забрал бы всю боль себе, самостоятельно бы лил спирт на открытые раны, лишь бы снова почувствовать что-то. — И всё же, — капитан уже некоторое время буравил взглядом Хёнджина, открыто разглядывая, — как так, тебе, говоришь, двадцать четыре… — Двадцать пять уже, — сам того не заметив, непроизвольно поправил капитана Чонин, вызвав отеческую улыбку у того и легкое исступление Хвана. — Как так, тебе двадцать пять, — Чан благодарно принял поправку и продолжил мысль, — а о тебе уже много лет ходит молва, почти что легенда о том, как ты в одиночку починил такелаж «Мести». Хёнджин напрягся, едва заметно вздрогнув от упоминания имени корабля. До своих семнадцати лет будущий боцман горбатился на службе пьяницы плотника в Порт-Рояле, выполняя за него и от его имени большую часть заказов. Вечно в тени падшего в алкогольную бездну мастера, Хёнджин и не надеялся когда-либо выбраться за пределы портового городка, пока однажды на просоленные доски причала Порт-Рояла не вышла команда «Мести», чья слава об успешных нападениях на торговые суденышки разлеталась по Карибским островам быстрее молний. Мастера парусов уже которого пиратского оплота разводили руками при виде разодранной боями с испанцами парусины и спутанных снастей, предлагая заменить паруса и такелаж полностью, что не устраивало капитана — властного и страшно скупого морского дьявола. Тогда зоркий глаз пал на лавчонку плотника, о качественной работе которого шептались торговцы на рынке, мол, не только с деревом работать мастак. И похоже Хёнджин родился под счастливой звездой, ведь плотник был вусмерть пьян, а потому и принять заказ, и непосредственно его исполнить на глазах пиратов и части обитателей Порт-Рояла пришлось Хёнджину лично. Говорить о том, насколько капитан был доволен первоклассно залатанным парусам, не пришлось, его действия говорили за себя: через пару дней Хёнджин ступил на борт «Мести» во второй раз уже будучи частью команды. Там он и встретил Чонина. Ослепляющий лучик солнца, единственная оставшаяся частичка светлого и чистого среди той тягучей грязи, в которой тонули похабные и вечно скупые до добычи пираты. Тогда еще Хёнджин верил в высшие силы и считал, что Чонин был поцелован самим Господом, иначе его талант нельзя было объяснить. Официально в команде «Мести» не было лоцмана, но де-факто им был двенадцатилетний Чонин, показавший мастерское ориентирование в самых коварных водах, в которые заводили корабли на погибель даже самые опытные навигаторы. При виде карт морского дна, бывших в ходу у всех морских волков Кариб, мальчишка, ростом едва доходивший некоторым пиратам до плеч, с важным видом воротил нос и бегло набрасывал на огрызках старых карт собственные, едва понятные символы, выстраивавшиеся в причудливые очертания принятых в лоции обозначений. Будучи почти что ровесниками среди зрелых закоренелых вояк, они быстро сдружились. Хёнджин, привыкший слышать в свой адрес одну пьяную ругань, открыто восхищался мастерством Чонина и густо краснел, когда слышал от него в ответ целые тирады о том, каким асом своего дела являлся сам. Чонин взрастил в нем уверенность, показывал созвездия и учил по ним ориентироваться, всегда подходил близко-близко, игнорируя всякие понятия о личном пространстве, хотя в собственное не позволял никому вторгаться. Он говорил, что совсем не разбирался в снастях, а потом схватывал всё на лету от Хёнджина, сверкал глазами и улыбкой, когда впервые получился крепкий морской узел. А потом корабль ввязался в неравный бой, из которого вышел похожим на решето. Будучи уже два года в команде, Хёнджин пополнил немалый запас знаний работы на суше особенностями труда в море, чтобы сотворить невозможное, за что и стал впоследствии живой легендой наравне с Чонином — из пепла восстановил и усовершенствовал такелаж, поставив новые паруса, тем самым повысив быстроходность корабля. — Он всегда был скромным, — и снова Чонин ответил за товарища, — я ему с первого дня знакомства талдычил, что он невероятен, а он… Лоцман обернулся и скривил недовольную мордашку, вызвав смешок капитана. Хёнджин застыл немым изваянием. Он помнил горящие глаза Чонина, когда в очередном порту и очередном кабаке он снова и снова рассказывал о подвиге Хёнджина, указывая отдельным скептикам на сверкавший новизной и уникальным почерком мастера такелаж. — Ну, починил и починил, — хрипло проговорил Хван, иступлено глядя на окровавленную повязку Чонина, — на потерявшем ход корабле посреди моря команда бы сгинула, у меня не было иного выбора. — Команда всё равно сгинула, — сквозившим металлом голосом произнес Чонин, тяжело глядя за горизонт. Хёнджин зажмурился до искр перед веками. Тот день он старался не вспоминать вовсе. Смертоносный шторм, в который по роковому велению судьбы попал «Месть», с поразительной легкостью поднял чудовищными волнами, словно руками могучего существа, многотонный корабль и бросил его на скалы, не оставив пиратам и малейшего шанса на спасение. Однако провидение решило все же подарить боцману вторую жизнь, выбросив его тело в паре миль от Порт-о-Пренс, откуда его подобрал экипаж «Шторма». — Я целый год жил с мыслью, что ты мертв, — голос Хёнджина сорвался. Они не касались этой темы с самого воссоединения, и из развороченной раны снова сочилась кровь. — Год! — Чонин мгновенно сорвался с места, фурией подлетев к Хёнджину. — А представь, каково было мне! Я очнулся вдвоем со старым дьяволом на голом берегу черт пойми какого острова! Я думал мы с ним единственные выжили тогда! Представь, каково было шестнадцатилетнему мальцу в одно мгновение лишиться всего самого дорогого?! Теперь и Чонин был на грани истерики. Спокойный голос давно перешел на крик, лоцман стремительно по мере развития своей гневной, полной душевной боли и горя тирады наступал на растерянного Хёнджина, неприятно тыча тому в грудь пальцем. — Да я заново учился жить без того, чтобы просыпаться посреди ночи в холодном поту от кошмаров, где ты каждый раз разбивался вместе с чертовым кораблем о скалы! И если бы старый дьявол не посоветовал Чану нанять меня тогда в Нассау, один Нептун знает, как быстро бы я загнулся. Чонин выдохся. Его грудь тяжело вздымалась, из горла вырывались хрипы, он жадно глотал теплый просоленный воздух, пока Хёнджин рывком не притянул его к себе, зарываясь носом в чуть вьющиеся волосы. — И во мне тогда что-то умерло, — боцман громким шепотом убаюкивал чудом притихшего Чонина. Хёнджин оставил легкий поцелуй в уголок глаз и принялся осматривать раненую руку лоцмана. — Пойдем, нужно поменять повязку. И Чонин покорно оставил свой пост, хотя еще склянку назад его было не оттащить со шканцев и клещами. Капитан проводил истеричную парочку взглядом, пока те не скрылись в глубине корабля. — Похоже, невозможно бороздить моря, не отдав частичку своей души самому Дейви Джонсу, — капитан покачал головой, он сделал бы всё что угодно, лишь бы его людям не пришлось страдать. *** Около семи миль северо-восточнее курса «Гидры» шел второй пиратский корабль. «Лахезис» погрузился в опасное затишье: капитан заперся в своей каюте на показавшиеся целой вечностью три склянки, чтобы затем оттуда послышался страшный грохот, будто корабль громили палубными орудиями изнутри. Стремглав примчавшиеся на чудовищные звуки старшие офицеры застали капитана достигшим своей низшей точки. Джисон обезумевшей фурией метался по каюте, учиняя всё больше разрушений с каждой секундой: вслед разбросанным и кое-где разорванным в клочья картам и книгам был опрокинут массивный стол, одно из кресел полетело в разбившееся вдребезги окно. Утратив, казалось, все человеческие черты, капитан рычал в животной ярости, пиная к чертям случайно попадавшиеся под ноги предметы пиратского обихода. — Джисон, — Чанбин отмер первым в безуспешной попытке наладить коммуникацию, — Джисон, — уже громче, — что происходит? Капитан замер на мгновение. Он уронил голову на тяжело вздымавшуюся грудь. Даже казалось, что от широких плеч и головы шел пар. Но затем Джисон с горевшими отчаянным безумием глазами в два широких шага, больше напоминавших прыжки хищника, пролетел всю площадь каюты и вцепился в ворот камзола своего лоцмана, несколько раз встряхнув того. — Что происходит?! — надрывный голос вместе с рычанием рвался из глотки капитана. — Ненавижу его! С нечеловеческой силой Джисон оттолкнул от себя Чанбина, что лоцмана едва успели подхватить под руки Каузак и Сынмин. — Этот полудурок! — Джисон снова принялся топтать и пинать немногочисленные предметы мебели, вскоре вслед за креслом в море полетел тяжелый канделябр. — Нет, полный придурок, триста якорей ему в зад! Червь гальюнный! Капитан извергал из себя все новые потоки ругательств, и уж на что Джисон был известен среди своей команды, как мастер красного словца, но то зрелище заставило видавших многое Чанбина, Каузака и Сынмина замереть в оцепенении с вытаращенными на бившегося в истерике капитана глазами. — Всё, всё пропахло им, – несвязно бормотал Джисон, прерываясь на выкрики очередных красочных ругательств. — Смрадная каракатица! Вдруг капитан сорвался с места и, почти что не разбирая дороги, вылетел на шкафут. Снова преодолев расстояние до шканцев походившими на звериные повадки то ли прыжками, то ли бегом, Джисон прильнул к штурвалу. Настигли старшие офицеры своего капитана уже когда тот, с силой оттолкнувшись от штурвала, что едва не опрокинул корабль на левый крен, прибился к фальшборту под самыми кормовыми огнями. — Всё на чертовом корабле пронизано им, — громкий шепот почти что заглушался шумом волн под килем. Схватившись за голову, Джисон согнулся пополам, но затем резко выгнулся назад и, едва не перелетев через фальшборт вниз, пронзительно закричал. Не успели пираты отреагировать, капитан, как ни в чем не бывало, твёрдой уверенной походкой подошел обратно к штурвалу. Глаза его горели адским пламенем, а лицо исказилось гримасой остервенелой ярости. — Может, — осторожно начал Сынмин, — расскажешь, что здесь произошло, пока мы с Каузаком пропадали на плантациях? Джисон резко повернулся на Сынмина. Он обеспокоено оглядел его, перебирая в заходившихся мелкой дрожью пальцах чужие жесткие пряди волос. — Ты поседел сильнее. Голос сочился металлом. Скопившийся гнев в переполненной чаше грозился вылиться за край в любой момент. — Куда больше, — Сынмин пытался отшутиться, губы скривились в чем-то больше напоминавшем оскал, чем улыбку, — и без того как старик ходил. — видя, что капитан чуть успокоился, квартирмейстер снова стал прощупывать почву, — Слышал, да даже видел, здесь был старпом «Гидры», Минхо. При упоминании имени Джисон снова скривился и отошел от своего квартирмейстера, будто на расстоянии вопросов было бы меньше. — Да, был, — Джисон исподлобья смотрел на свою команду, недобро сверкая глазами, губы растянулись в болезненном оскале. — Неблагодарный увалень! — пират снова зашелся проклятиями, будто разговаривал с невидимым для остальных собеседником. — Да ты должен целовать корабельные доски, по которым я хожу! Кому ты вообще сдался? Пока Сынмин и Каузак пребывали в полном непонимании, Чанбин сощурился, подозрительно оглядывая своего капитана. Лоцман сразу вспомнил, как в пылу морской баталии, приключившейся с пиратскими кораблями во время совместной экспедиции на Барбадос, он снова и снова старался разглядеть на другом корабле своего капитана, убедиться, что тот был жив. Джисон действительно был живучим гадом, и даже больше — среди нескольких солдат, бездыханными телами распластавшихся под ногами, капитан «Лахезис» вжимался в более крепкую фигуру старпома «Гидры», жадно целуя того. — Чем же этот благородный пират тебя задел? — плутовато протянул Чанбин, поняв причину бешенства своего капитана. — Благородный?! — снова взвился Джисон. — Сто раз под килем видал я его благородство! Я ему всё! Открылся! Никто и никогда так много обо мне знал! Даже ты, Чанбин! А эта прощелыга оставила мне свою саблю позорную и, завидев свою «Гидру» смрадную, увильнул! Да никто тебя не полюбит так, как я! Джисон тяжело дышал. Гневная, полная обиды и злости тирада глубоко поразила пиратов, ставших случайными свидетелями душевной слабости своего капитана. На мгновение корабль погрузился в неуютную тишину, разбавляемую шумом волн и скрипом мачт с такелажем, но Каузак незаметным жестом привел команду в чувство, будто ничего и не произошло. Только приближенные к капитану знали, что их предводитель являл собой чистейшую эмоцию, открытый нерв, задень — и тело переломает от пробившей его, словно зарядом молнии, боли. Джисон переживал удары и посильнее, но никогда еще они не задевали так глубоко. Будто специально. Будто знал, куда надо бить. К горлу подступила желчь. Конечно, знал. Увидел. Джисон сам показал. Даже мишень нарисовал и лично вручил что поострее да попросил проковырять глубже. Глубоких вдох. Капитан зажмурился и задержал дыхание. Он слышал собственный бешеный пульс, стук волн о борт корабля, перешептывание парусов на ветру. Перед глазами заплясали искры. Глубоких выдох. Заменять злостью слабости и слезы въелось в подкорку намертво еще в бессознательном возрасте, по-иному просто бы не выжил в море, и Джисон в бессчетный раз запер сильную эмоцию, способную разбить его, словно корабли о скалы, в темную глубокую даль души. Пальцы капканом сжались на эфесе сабли, почти что непроизвольный жест. Огрубевшая после долгих лет морской службы кожа вдруг особенно чутко ощущала каждый узор ажурного убранства сабли, они обжигали холодом и тут же успокаивали приятным теплом, словно извиняясь. Смазанные образы замелькали под веками вместе с искрами, постепенно являя сосредоточенное выражение лица чужого старпома, тлевшие в глазах азартные огоньки, призрачную тень улыбки на губах. Джисон точно медленно сходил с ума, ведь не мог он не замечать раньше, что приковывал взгляд старпома «Гидры» к себе почти что каждое столкновение их команд. Даже во время битвы капитанов. Джисон резко распахнул глаза. В поединке с капитаном «Гидры» морской пучине отошла его собственная сабля, и вот спустя несколько дней… «Она твоя», — бархатом где-то ниже грудной клетки, — «всегда была твоей». Нет. Это уже слишком. — Кажется, господа, – команда не узнала голоса своего капитана. Сквозило слишком злым, почти что паранормальным, некоторые пираты перекрестились, – мы с вами забыли изначальную цель нашего путешествия. Джисон развернулся к команде. Глаза сверкали знакомым азартом, однако к нему присоединилась новая эмоция, желавшая выгрызать победу из глоток соперников вживую, заливая горячей, пенившейся кровью все вокруг. Капитан развернул небольшой кожаный сверток, на котором почти выцветшими чернилами когда-то давно была выведена карта, и преподнес её команде как трофей. — Покажем этим каракатицам, кто здесь морские волки! «Лахезис» затопил гул выкриков на всех карибских наречиях. Пираты скандировали и просто одобрительно рвали глотки, и под эту песнь корабль сменил курс на непримечательный остров слегка юго-восточнее Кубы. *** Минхо как можно тише выбрался на еще пустой шкафут. Предрассветный воздух приятно остужал разгоряченную после сна кожу, небо все еще было темно, но звезды уже успели потухнуть. Постепенно море из иссиня-черного переливалось в теплые оттенки розового. Старпом «Гидры» сделал вдох полной грудью, подставляя лицо еще не таким сильным порывам ветра, гнавшего корабль курсом полный фордевинд, параллельно им планировали морские птицы… Погодите-ка. Минхо распахнул глаза, быстро оглядев раздувавшиеся огромными пузырями паруса. Полный фордевинд? И точно: атлантический ветер ласково подталкивал корабль в корму, словно заботливый родитель своё дитя, прямо вперед. В моменты хода корабля этим курсом старпом ненадолго вспоминал счастливые мгновения детства, когда он с соседскими мальчишками запускал бумажные кораблики в мелкие ручейки. Детские ручки легко отпускали в плавания свои детища, толкая те за импровизированную корму. Минхо признавал своё тактическое поражение перед всеми премудростями лоции, но в чем он мог поклясться хоть всей своей долей во всех добычах за следующие сто лет, так это в том, что Нассау, в который решено было зайти набраться сил, находился курсом бакштаг правого галса, а это отклонение градусов в двадцать, не меньше. За штурвалом на месте рулевого стоял Чонин. Он любил выбираться еще затемно, ведя корабль одному ему известными безопасными путями в полнейшей тишине. Конечно, молодой пират никому не рассказывал, но старшие офицеры все равно знали, что лоцмана мучили тревожные сны, перераставшие в кошмары, и даже догадывались, с чем те могли быть связаны. Но, оказалось, даже после воссоединения с Хёнджином кошмары не собирались покидать измученный разум. — Кажется, – голос Минхо вывел лоцмана из глубоких раздумий, – в прошлый раз Нассау был слегка правее. Чонин усмехнулся. После произошедших давеча событий слышать его смех было огромным облегчением. — Я решил показать вам одно райское местечко, – из ребяческой улыбка лоцмана плавно перетекла в хитрую ухмылку, – капитан одобрил. Уверен, вы будете рады этому месту не меньше, чем нашей малой родине. Минхо молча поднялся на шканцы, присев на последнюю ступень рядом со штурвалом. Позади них уже вставало солнце, первые лучи окрасили паруса в оттенки золотого и нежно-розового, утренняя прохлада больше не ощущалась за мягким теплом рассветного солнца. Одним словом — благодать. Минхо любил такие тихие моменты уединения со стихией. Словно в те мгновения и старпом, и корабль становились частью величественной силы, имя которой — море. Ветер своими мягкими потоками давал направление всеобщему движению, и будто бы это само существо Минхо скользило по морским волнам в те мгновения. Чувство всепоглощающего счастья и любви расползалось тягучим маревом по груди, и ничто не представляло большей ценности. Минхо открыл глаза. С недавнего времени не одно лишь море плескалось девятибалльными волнами в его душе. Пират повернулся к самому младшему члену команды, снова впавшего в задумчивость. Видимо, не у одного него. — Хёнджин от тебя в последнее время не отлипает, – Чонин вздрогнул от резко сменившегося настроения их разговора, Минхо же, всецело довольный эффектом, продолжил пытку: – у спрутов присоски не такие мощные, как он. Неясно было: лоцман порозовел от шеи до ушей из-за стеснения или же это забота рассветного солнца. Но нервное остервенение, с которым Чонин вцепился в штурвал, всё же подталкивало к верному варианту. — Удивлен, что вы до сих пор не объяснились толком друг с другом, – но отчего-то язвить больше не хотелось. Минхо искренне переживал за молодняк и их отношения. Он помнил, каким замкнутым и нелюдимым был Чонин, когда его только приняли в команду, что только год службы на одном корабле приоткрыл запертую за семью печатями душу лоцмана для других. Историю его знали очень немногие, но равнодушных точно не оставалось, и Минхо с Чаном с не меньшим остервенением рвались спасти Хёнджина для своего маленького надломленного лоцмана, как только появилась возможность. Оба глубоко погрязли друг в друге, знали наизусть и до смерти страшились лишиться во второй раз. Настолько сильную связь двух душ вряд ли можно было найти на всем карибском побережье. — Это сложно. Голос Чонина неприятно резал слух. Слишком знакомое стремление отгородиться от лишних эмоций. — Ну, не знаю, – Минхо лег на согретую солнцем палубу так, чтобы было видно лицо Чонина, – по мне так всё настолько очевидно, что даже смешно. Вы ребята сами себя раните больше. Основание языка сковала горечь. Чересчур знакомые ощущения. Заталкивая их глубже, Минхо всё же закончил шуткой в своей грубоватой манере: — Какой-то изощренный вид мазохизма. Лоцман скривился. Явно несогласен и вот-вот начал бы спорить или пытаться отговориться. Однако, к удивлению старпома, Чонин расчехлил собственные дальнобойные орудия. — По мне так тоже очевидно, что капитан «Лахезис» прилично задел тебя. — Ау, ранил, – Минхо притворно схватился за сердце, но лоцман продолжил, чтобы и до второго упрямца дошло. — Борись за своё, если намерения серьезны, – «убил», едва слышно произнес Минхо, падая обратно на палубу. – Дать ложные надежды и убежать слишком подло даже для тех, чей жизненный промысел – разбой. — Не понял, – Минхо привстал на локтях, смерив Чонина взглядом, полным негодования. – Что-то не припомню, чтобы такие оказии приключались со мной. — О, правда что ли? К светской беседе присоединились Феликс и Чан. Глубокий голос квартирмейстера, еще хриплый ото сна вкупе с вложенным в слова смыслом били под дых. На самом деле, Минхо мысленно сам себя и от собственного имени, и от лица Джисона избил до полусмерти, закопал, оживил и снова прибил. Если бы кто-то так поступил с ним же, Минхо точно в долгу бы не остался и уже готов был принять свою участь при первом удобном случае. Чем только думал старпом, когда бессовестно вторгался в душу человека, открывшегося и оттого уязвимого после стольких произошедших напастей?! Не с машинальной точностью выполнял свои обязанности на чужом корабле, а подбадривал и помогал, успокаивал и поддерживал. Вёл в танце, пел, дарил купленную под влиянием порыва специально для него шпагу. Целовал. А потом без внятного объяснения своих действий убежал. Звук пощечины ударом хлыста звонко заполнил собой шканцы. Минхо сам себя привел в чувство, пелена наконец спала с глаз. — Я объяснюсь с ним при первой же возможности. — Боюсь, друг, – рядом присел Чан и с отеческим теплом потрепал старпома по плечу, – учитывая, что он капитан не самой дружелюбно настроенной к нам команды, это будет трудно. — Не забывай также про размер его непомерной гордости, – усмехнулся Чонин, мелкий пакостник явно отыгрывался, – мне вот легче будет. В сторону штурвала полетела кем-то неосторожно оставленная на палубе треуголка, однако лоцман ловко увернулся, заливаясь звонким смехом. — Смейся, смейся, – недобрый оскал Минхо не сулил ничего хорошего для лоцмана, – а слабо прямо сейчас? Чонин замер, страшно распахнув на старпома и без того большие глаза. Не повестись на очевидную провокацию Минхо было непосильной задачей для каждого члена команды. Феликсу и Чану оставалось лишь молча наблюдать, только в части сгладив углы. — Может, – аккуратно попытался встрять квартирмейстер, – хотя бы неделя? — День, – уперевшись упрямым бараном, гнул Минхо. — Пять дней, – Чонин тщетно пытался отсрочить приговор, торги был явно не его конек. — Три. — Страшный человек ты, Ли Минхо. — Три дня, уважаемый Ян Чонин, и ни секундой больше. Как только солнце сядет на третий день… — Он превратится в пену морскую, – скрестил руки на груди капитан, отчасти он устал слушать, как двое его лучших офицеров толкают друг друга прямо под киль шедшего на полном ходу корабля. — Всего лишь будет должен мне часть своей следующей добычи и запятнанную репутацию. — Тогда и ты, – Чонин заметно остыл и стал рассуждать трезво, а на нахмуренный взгляд Минхо пояснил: – ты тоже объяснишься с Джисоном. И не при первом удобном случае, а намного раньше. — Ох, – протянул Феликс, он будто в первом ряду наблюдал за отменнейшим спектаклем, – он ни за что не согласится. В десятку. — Идет. — И почему вы, крысы трюмные, меня не разбудили? Хёнджин сонно тер глаза и звучал почти что обиженным. Слегка расфокусированный взгляд с немым укором переползал с одного пирата на другого и слишком очевидно смягчился на Чонине. Команда корабля постепенно выползала в прямом смысле из сонного царства, гвалт десятков голосов переплетался с шумом зашедшегося словно песней такелажа и парусов корабля. «Гидра» задышал жизнью. Разговор перетек в обсуждение дальнейших планов. Припасы заканчивались, и небольшой победоносный абордаж перед спасительным отпуском был бы как нельзя кстати. Чан задумчиво оглядывал широчайшие морские просторы и всё повторял про испанские владения, кишмя кишевшие доверху забитыми золотом и товарами кораблями. Голодные оскалы не сходили с губ. И вот наконец с вороньего гнезда донесся прозвучавший тогда самой сладкой песнью окрик. «Корабль по правый борт!» На горизонте мелкой, почти что незаметной точкой постепенно вырисовывались очертания корабля. Минхо и Феликс застыли в азартном напряжении, словно псы, ожидавшие команду «фас», чтобы броситься готовить абордажную команду. За густой пеленой ужасов короткого в этот раз, но все же проведенного в рабстве времени обыденное для пирата действие вызывало неописуемый всплеск восторга и почти что щенячьего счастья. Все бортовые и носовые орудия стояли заряженные наготове, обе абордажные команды заняли свои позиции, вооруженные до зубов и даже больше, пираты замерли в ожидании, наблюдая, как неминуемо сокращалось расстояние между кораблями. Чонин уступил место рулевому, изредка тихо подсказывая, как провести судно, чтобы подхватить потоки течения и пронестись по водной глади еще быстрее. До теперь уже очевидно испанского корабля оставалось чуть более двух миль. Хорошо вооруженный для самообороны торговый корабль заметил преследование и чуть сменил курс, проверяя все же догадку. Но тяжело груженое, судя по просевшей ватерлинии, судно в разы уступало скорости «Гидры», а потому, когда до кормы испанцев оставалась всего какая-то миля, в опасной близости с пиратским кораблем с бурным всплеском в море упало пушечное ядро. — Нашли кого пугать, – со звериным оскалом пророкотал Чан, мысленно он уже подсчитывал награбленное. – Не стрелять до моей команды! Команда послушно ждала. Второй и третий предупредительный залпы грозились оставить «Гидру» без нижнего фор-марселя, но к счастью оставили лишь зиявшую дыру в парусине. Хёнджин от сего зрелища тяжело вздохнул, заранее прикидывая траты на починку. Менее двухсот ярдов оставалось пройти «Гидре», чтобы проломить водорезом корму испанцев. Но торговый корабль не планировал лишь убегать от погони, приняв свой проигрыш в скорости. Очевидно вид пиратского судна, безмолвным черным призраком вынырнувшим словно из самой морской пучины, тревожил испанцев, раз теперь их корабль принял влево, поворачиваясь бортом. Уже слышны были крики местного капитана и гвалт испанской ругани, когда их заглушили залпы хлипеньких, какими обычно оснащали торговые суда для базовой обороны, пушек. «Гидра» стоически перенес оглушительный залп, ограничившись лишь потрепанной обшивкой корпуса и потерей одного кливера. Новый залп с испанского судна почти что в упор молниеносно шедшему напролом пиратскому кораблю снес местами фальшборт, ядра покатились по палубе, но ничто теперь не могло остановить «Гидру». Корабль сверхъестественным существом обрушился на загнанный в ловушку испанский бриг, и только благодаря вовремя сделанному рулевым повороту штурвала он спасся от трагической гибели. Но ненадолго. «Гидра» прошел там, где мгновения назад была корма испанского корабля. Резкий маневр и круто сменившийся галс слегка накренили последний, и «Гидра» словно в насмешку зацепил его левым бортом, молнией проносясь параллельно ему. Корабли теперь шли вровень друг другу, и пираты только этого и ждали. — Грот и грот-марсель готовь! Вынести фок на ветер! Обтянуть бизань!.. Голос капитана гремел среди пушечного звона и корабельного скрежета. Воспользовавшись суетой, накрывшей испанский корабль, пираты, не занятые в абордажных командах, обрушили на испанцев залп из всех имевшихся аркебуз. Пока артиллеристы противника готовились дать ответный огонь, абордажная команда уже закинула крючья-кошки и ждала момента сближения кораблей, достаточного, чтобы перекинуть помосты. — Ребята! – Чан перекинулся через фальшборт шканцев, пираты застыли в напряжении. – На абордаж! За Минхо и Феликсом, первыми бросившимся дикими зверьми на испанский корабль, с устрашающими воплями ринулась первая абордажная команда. Прикрываемые залпами артиллеристов, пираты смели первую лихорадочно выстроенную линию обороны, прокладывая путь по трупам совершенно не готовых к бою испанцев. Вскоре бросив огнестрельное оружие, теперь уже бывшее бесполезным в рукопашной схватке, пираты лавиной сметали всех на своем пути, градом обрушивая удары сабель. Внезапно испанцам пришло подкрепление в виде вылезших будто из ниоткуда вооруженных матросов. Минхо и Феликс рассредоточили силы равномерно по всей палубе, яростно отбивая ставшие сильнее атаки испанцев. Очевидно стало вдруг, что к торгашам стали приставлять обученных ведению настоящих боев матросов, ведь случаи ограбления и полного уничтожения судов повсеместно увеличивались. Минхо прорубал себе дорогу к капитанскому мостику, словно сквозь дремучие заросли джунглей. Один за другим матросы обезображенными куклами падали к его ногам, но и у опытного пирата вскоре стали заканчиваться силы. Пиратские атаки редко когда затягивались, делая ставки больше на неожиданность и молниеносную смертоносность. Но в этот раз команде «Гидры» было оказано достойное сопротивление. Старпом отражал удар за ударом, сбившись со счета убитым. Исподволь он бросал короткие взгляды на Феликса, проверяя, не нужна ли ему помощь. Но казалось, подмога скоро понадобилась бы самому Минхо, ведь он имел неосторожность пропустить один точный удар, оставивший на лице глубокий порез. Кровь хлынула из открытой раны горячим потоком, заливая шею и неприятно пропитывая ворот рубахи. Минхо вскипел от злости. — Да чтоб тебя акулы разодрали, скотина! Оттолкнув запыхавшегося испанца ударом ногой в торс, Минхо особенно сильно замахнулся и отрубил тому руку, некогда ранее державшую короткую саблю. Гортанные вопли рвали испанцу глотку, он катался по палубе в агонии, заливая все вокруг кровью, пока Минхо, брезгливо сморщившись, не перерезал ему горло. Старпом прошипел про себя несколько ругательств, дотронувшись до раны на лице. Испанская каналья точно оставила ему шрам на память. Вскоре капитан привел на подмогу вторую абордажную команду. Трижды пираты брали штурмом полуют, пока наконец Феликс, будучи самым юрким из всей команды «Гидры», не проскользнул сквозь уже заметно ослабевшие атаки испанцев. Отвлекшись на одного, матросы пропустили самую мощную атаку оставшихся пиратов, и спустя еще несколько минут бой был окончен. Оставшееся время до полуденной рынды пираты неспешно переносили награбленное в трюм «Гидры». Хёнджин распорядился также снять паруса со всей грот-мачты. Глаза боцмана беспощадно горели местью за собственные подранные паруса, он тяжелым взглядом проходился по всей палубе, примечая, что можно было еще взять для починки «Гидры». Битком нагруженный, пиратский корабль отцепил все крючья, и вскоре уже бывший богато оснащенным испанский бриг снова превратился в точку на горизонте позади. Среди флибустьеров обыкновением было не оставлять после себя ни пленных, ни освобожденных. За пиратским кораблем тянулся кровавый след. — Черт, – палуба, кишмя кишевшая озабоченными приятными хлопотами пиратами, чьи мысли в ту пору были заняты приспособлением награбленного по углам, наполнилась сбивавшей хлопотный гул руганью, – проклятье! Минхо с остервенелой сосредоточенность оттирал клинок от чужой крови. Сделать это аккуратно и чисто с первого раза, однако, не получалось: сам старпом с ног до головы был ею покрыт. Чужая кровь пропитала камзол и рубаху, своя неприятно капала со все еще открытой раны на лице и смешивалась с неприятельской на руках, отчего Минхо брезгливо морщился, стоило случайно захватить губами вязкую жидкость. — Нептун всемогущий, – когда Минхо в очередной раз вскрикнул и смачно сплюнул кровавую слюну за борт, к нему подбежал Феликс, до сих пор помогавший раненым в носовой части корабля. – Не мог потерпеть? Заразу же подцепишь! Раздевайся живо. — Не я это должен был услышать, – старпом ехидно усмехнулся, однако недолго наслаждался видом тут же нахмурившегося Феликса, потому что в следующее мгновение на него вылилось целое ведро ледяной воды. – Да что ж ты, креветка подкильная, делаешь?! — Это еще цветочки, – Феликс с маниакальной сосредоточенностью смочил клочок ткани дрянью, страшно разившей спиртом, и протер кровь с лица Минхо, – не дергайся, я даже раны не дотронулся еще. Квартирмейстер проверил реакцию товарища по промыслу, слегка прижав ткань к ране, за что едва не получил меткий удар под ребро. — Полегче, кабальеро, – Феликс быстрыми острыми движениями промыл рану и тем же клочком чьей-то рубахи наспех протер швейную иглу, – вот сейчас держи себя в руках и глубоко вдохни. Минхо прикусил палец, зажмуриться ему не дали — порез тянулся от переносицы к левой скуле. Старпом знал, какая это боль, когда зашивают рану. Однако далеко не многие доживали до полного заживления. Минхо всегда везло. Бестолковые мысли помогли пропустить момент, когда игла безжалостно вошла в воспаленную по краям раны кожу. Первый крик боли едва не сорвался — рядом как раз оказался капитан. Кристофер, к своей чести, мужественно терпел, пока его же старпом вгрызался ногтями и мертвой хваткой цеплялся за его руки. Феликс с напряженной точностью выверял каждый стежок, стараясь не цеплять слишком много кожи, он каменным изваянием застыл посреди шканцев, отдав все своё внимание операции. — Да чтоб вас всех черти в преисподней задрали! – все же не сдержал поток ругательств Минхо, когда квартирмейстер напоследок промокнул рану смоченной алкоголем тряпкой и стянул половину его головы тугой повязкой. — Все, все, боец, – капитан кряхтел над ухом товарища успокаивавшую белиберду, попутно оглядывая остальных раненых, – горжусь тобой, вытерпел. Я в своё время вепрем выл, когда меня зашивали. — Помню, помню, – Феликс наконец отмер, посмеиваясь воспоминаниям, – я же, кажется, и зашивал. Оттащив обессиленного Минхо в свою каюту, капитан спохватился лоцмана — ориентир райского уголка он помнил, но Чонину доверял поболе. Пират обнаружился у бушприта в компании Хёнджина, тот наотрез отказывался отдирать присохшую к ране на плече рубаху. Решив, однако, что лучше им не мешать, Кристофер вернулся к штурвалу. — Ну сколько можно упрямиться?! Чонин всеми правдами и неправдами уже битую склянку силился промыть Хёнджину рану, запугивая того пилой, припрятанной им же на камбузе, и скорейшей ампутацией всей руки, если рана загноится. В ход шли детальные описания гниющей плоти, виды коей после прожитого кораблекрушения уже не пугали, крики Минхо, доносившиеся с другого конца корабля, а также зловоние, которое терпеть не мог уже Хёнджин. Почти что на грани отчаяния Чонин заметил неосторожно оставленную кем-то из пустившейся в празднества команды недавно открытую бутылку крепкого французского рома. Чем черт не шутит, подумал лоцман и вручил бутылку Хёнджину, влив добрую половину в того почти насильно. Захмелелый боцман быстро потерял былое рвение на сопротивление и как-то даже ссутулился, став с Чонином одного роста. Замутненный алкоголем взгляд шатко бродил по лоцману, а глазки начинали блестеть еще ярче от команд Чонина оголить «чертово плечо» или снять «эту треклятую рубаху к каракатице». Хёнджин сам стал цепляться за Чонина, сжимал его плечи и временами робко тыкался носом к скуле, пьяно хихикая. Наконец, ноги совсем отказались держать бренное пиратское тело, и боцман обмяк в руках Чонина, осев на деревянном ящике, так кстати оказавшемся точно позади. Лоцман воспользовался секундным промедлением и рывком оторвал ворот ставшей багровой рубахи от раны. На удивление Чонина и в отличие от Минхо, Хёнджин лишь прошипел пару ругательств сквозь зубы и шумно выдохнул куда-то в локоть. Несколько точных движений, и рана уже была промыта водой, смочена последними каплями рома и почти что перевязана. — Ты… в бездне… — Что? – до слуха вдруг стали долетать обрывки пьяного бормотания. Хёнджин свесил голову, подставляя рану, голос его звучал глухо и горячо — дыханием прямо по коже рук. — Ты самый… – боцман не без усилия поднял голову и осоловело уставился на Чонина, улыбка расползалась по губам все шире, – ты самая красивая звезда в бездне этого черного безумия. Дыхания вдруг стало резко не хватать. Чонин глубоко дышал, отводил взгляд куда угодно, только подальше от лица Хёнджина, но руки все же предательски задрожали. — Не смотри на меня такими глазами. — Какими? – Хёнджин на мгновение прикрыл глаза, прильнув к руке лоцмана, чтобы снова посмотреть на него. «Влюбленными» – грешно подумалось Чонину, но он не ответил и в смущенном молчании продолжил наносить повязку. *** Теплый ветер ласково трепал паруса, вылетая из-под тяжелой парусины и в причудливом танце заплетаясь в волосах и рубахе. Чанбин жадно вдыхал соленый воздух, пытаясь отдышаться. Джисона удалось успокоить лишь под самый вечер, капитан до последнего следовал своему кредо — без боя не сдаваться. И теперь пират сидел в ногах своего же лоцмана, так же тяжело дыша, связанный и отчего-то довольный. Сынмин пару раз шепотом опасался за рассудок капитана, но Чанбин всякий раз спешил заверить, что такие истерики были обычной практикой, хоть и слегка слукавил. Джисон и правда с самого их знакомства еще десять лет назад проявил свою вспыльчивую натуру, граничащую с истеричностью. Однако таких сильных припадков у пирата доселе не случалось. Капитан «Лахезис» знал только любовь той безбашенной семьи, называемой командой корабля, за которую он беспощадно рвал и резал, прогрызал путь к величию зубами. И вот сейчас, в своем расцвете, на Джисона девятибалльным цунами обрушилось целое бедствие, он явно не знал, что с ним делать, и что самое главное — куда деться самому от жгучего клокочущего чувства в груди, больше напоминавшего изжогу. Лоцман большими рваными глотками отпил из бутылки какое-то дрянное пойло, оставшееся с прошлого захода в порт, и поморщился. Джисон шел ко дну и отчаянно нуждался в помощи, но отталкивал каждую из протянутых рук. — Да уж, – Сынмин в очередной раз поднялся на капитанский мостик и закурил трубку, – похоже, нам всё же нужен небольшой отдых перед большим делом. Чанбин с удивлением и переживанием глянул на квартирмейстера. Сынмин курил крайне редко, морща нос каждый раз, как в радиусе мили проносился табачный дым, и страшно ругался на матросов, если те вздумали курить рядом с запасами пороха или в любом другом месте нижних палуб. При этом пират хранил в грудном кармане сюртука ажурную трубку из слоновьей кости, которую ему то ли подарили в Нассау за выигранный конкурс на лучший морской узел, то ли это был трофей с первого абордажа, никто уже не помнил. Но одно оставалось непоколебимым: квартирмейстер «Лахезис» вынимал на свет божий свою трубку и припрятанный в закромах каюты отменный кубинский табак исключительно в минуты сильнейшего стресса. Последний раз это было восемь месяцев назад, когда он едва не пал от шпаги квартирмейстера «Гидры». — Предлагаю небольшой райский уголок, – Чанбин переводил хмурый взгляд от мрачно пыхтящего трубкой Сынмина до связанного в его ногах подозрительно довольного Джисона и снова приложился к бутылке. Адское пойло снова обожгло горло, и лоцман захрипел дальше: – К утру, а то и раньше, будем там. — Я только за, – квартирмейстер задумчиво провел рукой по заметно поседевшим волосам и глубоко втянул табак, тут же выпуская едкое облако наружу, – как раз и корабль подлатаем. Давно мы киль не драили. Чанбин оказался прав, сделав небольшую поправку на ветер, и когда рассвет еще не думал заниматься, а небо только сбрасывало бархатную синеву, прямо по курсу стали проступать очертания небольшого острова. Песчаный пляж плавно обтекал береговую линию, чистый песок ласково обнимали густые джунгли, разномастным ковром поднимаясь по склонам двух горных вершин. Подойдя ближе, лоцман разглядел уютную бухту, в которую без особых усилий зашли бы два корабля, и направил «Лахезис» в её направлении. К рассвету команда уже переправлялась на берег, и плотная цепочка шлюпок достигла еще прохладного с ночи песка. Небольшой отряд сразу отправился не слишком глубоко в джунгли за дровами для костра, а попутно и разведать обстановку на наличие на острове недружелюбных местных племен. Сынмин вызвался возглавлять поход, лишь бы на некоторое время потеряться из виду уже развязанного капитана, без чьего въедливого внимания не осталось мрачное курение квартирмейстера. Джисон так и пылал энергией, он успел срубить невысокую пальму и порубить её на импровизированные дрова еще до возвращения отряда Сынмина, сделать из остатков основу для шатра и напугать до чертиков оставшегося приглядывать за ним Чанбина своим видом томагавка в руках. — Что-то команда мрачнее тучи, – Джисон маниакально размахивал своим орудием, щепки летели во все стороны, – точнее, один важный для меня офицер. Не заметил? Глаза капитана нездорово блестели, он тяжело дышал и явно устал от такого всплеска физической активности, но упрямо продолжал рубить древесину. — Заметил, капитан, – Чанбин опирался на шпагу, сжав эфес почти до боли в суставах, жадный до наведения порядка он неустанно перебирал в голове варианты разрешения возникших у его офицеров вопросов, – как же не заметить такое. — Вот и я подумал, что давно Сынмин уже не курил, – Джисон теперь с остервенелой решительностью чиркал огнивом над сваленными в горку высотой до колена дровами и ругался себе под нос, когда высеченные искры потухали в воздухе, не долетев до костра. – Последний раз когда это было? Еще до того, как «Шторм» пленили? — В конце августа, да, капитан, – мрачно ответил Чанбин, он помнил одну из последних встреч квартирмейстеров «Лахезис» и «Гидры», словно это было вчера. Сынмина тогда выхаживали около двух недель. — Почему же каждый раз, как на горизонте появляется этот чертов корабль с его чертовой командой, происходит… – Джисон зажмурился до искр перед веками, злоба снова клокотала в горле, пенилась и жглась. – Кракен их раздери, вот что происходит! Томагавк с резким звоном отлетел на разгоряченный песок. Работавшие рядом пираты разом пригнулись, опасаясь попасть под горячую руку капитана. Сейчас Джисон напоминал готовый вот-вот извергнуться вулкан: непредсказуемый и губительный. Отдышавшись, капитан с тяжелым вздохом рухнул подле разожженного Чанбином костра, отпил из протянутой ему бутылки, поморщился горечи, гаркнул, сплюнул и наконец успокоился. — Знаешь, я тут подумал, повспоминал немного, – Джисон описал рукой с зажатой бутылкой неопределенное па и продолжил: – всякая чертовщина с Сынмином приключалась по вине их чертового квартирмейстера! Ты заметил? Чанбин нахмурился. Он тоже разглядел эту странную закономерность, но адекватно связать все случаи так и не получалось. Всегда отсутствовал какой-то один элемент, не позволявший сложить пазл воедино. Сынмин был закрытой книгой как в их первую встречу, еще тогда на Тортуге, так и сейчас. Да, они стали одной большой неблагополучной семьей, но характер было не изменить, тем более под натиском тяжелейших условий быта флибустьеров Карибского моря. Но одно было ясно, как день: каким-то мистическим образом судьбы обоих квартирмейстеров были переплетены самым извращенным способом, как только может жестокая судьба. Одному Нептуну известно, что случилось там на Барбадосе много лет назад. Каузак успел рассказать, что Сынмин родился в проклятом пристанище плантаторов, вырос там, а затем по еще неизвестной причине сбежал, не имея опыта в морском ремесле. Джисон, однако, разглядел и оценил экономические способности таинственного и страшно замкнутого молодого человека и на свой риск позвал в свою команду помощником боцмана. Спустя неполный год Сынмин получил должность квартирмейстера. Но еще будучи не на старшей офицерской должности он стал странно реагировать на квартирмейстера недружественного «Лахезис» корабля. — Не уверен, но кажется, он встречался с Феликсом еще до встречи с нами. Джисон не успел ответить. Из тропического леса показались пираты, посланные добыть дров и свежих фруктов. Пираты снова погрузились в приятную суету, кто-то, напевая морскую шанти, с залихватским пылом ставил небольшое укрепление от прилива, кто-то уже отнес припасы на небольшую базу кока, другие занимались чисткой оружия. Сынмин, вышедший из леса последним, застыл изваянием, стоило поднять взгляд на море. — Эй, дружище! Джисон с заливистым смехом заманивал своего квартирмейстера присоединиться к уничтожению алкогольных запасов, но пират почти не реагировал. Нетвердой походкой он медленно добрел до костра, и тогда только остальные посмотрели в направлении мрачного взгляда Сынмина. — Тысяча смрадных медуз! – капитан снова вскочил на ноги, лицо его побагровело. На горизонте, уже четко различимый, по направлению к островку шел до боли знакомый корабль темно-коричневой, почти черной вглади. «Гидра» готовился бросить якорь в бухте по соседству от «Лахезис». — Они либо в глаза долб… — Да эти черти морские над нами просто издеваются! Едкое замечание Каузака на грани ругательства затмили истошные вопли Сынмина. — Не заметить наш корабль и пристроиться по соседству? – но Каузак продолжил мысль под аккомпанемент всевозможных проклятий, сыпавшихся, словно из рога изобилия, со стороны квартирмейстера. – Сумасшедшие. — Насколько я знаю, – Чанбин почесал голову поварешкой в задумчивости, – этот остров не то чтобы усеян огромными пляжами, как этот, чтобы вместить полностью еще одну команду. — Ну уж нет! – к несчастью, это услышал Сынмин, он мерил грязный песок вокруг костра семимильными злыми шагами и бросал настороженные взгляды по ту сторону бухты, где уже приготовился швартоваться «Гидра». – Ноги моей не будет рядом с этими крысами! От такой бурной реакции в себя пришел даже капитан. Он и остальные, находившиеся рядом с костром, недоуменно глядели на квартирмейстера. Да, неприятно, но… Но в течение следующего часа на расстоянии пушечного выстрела сквозь заросли стало слышно отчетливое копошение второй пиратской команды. Остальные пляжи на острове были столь невелики, что вряд ли бы целая команда, принадлежавшая к верхушке Берегового братства, а это около ста двадцати джентльменов удачи, уместилась с комфортом. А потому в густых джунглях, изобиловавших в данных широтах, постепенно прорубалась тропа к другому большому пляжу. Команда «Лахезис» замерла, ожидая неминуемой встречи. До притихших пиратов уже долетали обрывки фраз капитана либо же старпома, призывавшего своих людей принажать на сабли и «скорее рубить эти чертовы дебри». Вокруг костра сохранялось особенно мрачное молчание, и один лишь Чанбин с иронией и сарказмом тихо гоготал над минами своих капитана и квартирмейстера. — Вот так, ребята! – считанные минуты, и голос Кристофера ясно был различим среди ударов сабель и рваных вздохов прорубавших джунгли пиратов. – Я уже вижу просвет! Еще пара минут, и на живописном берегу в предзакатном солнечном свете открылась немая сцена. В безмолвном замешательстве, плавно перетекавшим в злую досаду, капитан «Гидры» оглядел оккупированный другими пиратами пляж и, когда взгляд его достиг укромно припрятанного корабля, раздосадованно сплюнул себе под ноги. Позади капитана один за другим слышались недоуменные возгласы, интересовавшиеся причиной остановки, пока часть команды «Гидры» стихийно ни высыпалась из зарослей на пляж. — Э какая оказия приключилась, – Кристофер держался на расстоянии от ощетинившегося Джисона, казалось, его начинала забавлять сложившаяся обстановка. — Не разделяю твоего веселья, – мрачно выпалил Джисон, он нетерпеливо теребил эфес сабли и по собственным же ощущениям будто держал себя в руках, чтобы не взглянуть на так же помрачневшего старпома «Гидры» позади капитана. — Примите гостей, капитан? — Каких еще гостей?! – все-таки взревел Джисон, постепенно теряя терпение, он и раньше недолюбливал конкурентов, но с недавнего времени экипажа «Гидры» в его жизни стало чересчур много. – Я высадился здесь еще до полуденной рынды, ищи себе другое место, проваливай да поскорее! Кристофер лишь лениво приподнял брови, будто удивлялся лепету несмышленого ребенка. — А я думал, раз мы предприняли совместную спасательную экспедицию менее недели назад, то между нами возникла нерушимая связь, – и он обернулся на Минхо, поддев того локтем, и добавил: – точно говорю, старший помощник? Минхо лишь подавился воздухом и еще сильнее сдвинул брови. — Убирайтесь по-хорошему, – Джисон устало выдохнул, – уверен, и твоим людям нужно передохнуть наконец. — Мы за этим и пришли сюда. — Зато я сюда пришел не за играми по сплочению команд, – голос Джисон теперь походил на раздраженное рычание, капитан невыносимо устал, но вид чужого старпома не давал злобе потухнуть. — Я всего лишь спросил, не будешь ли ты любезен немного сдвинуть свою королевскую задницу и поделиться частью общей территории, потому что не припомню, чтобы у тебя была жалованная грамота о приобретении целого острова. Джисон шумно выдохнул и подумал очень недоброе про второго капитана. Что-то об упрямом осле и баране. А затем с видом преувеличенного пренебрежения отошел к костру и повернулся к капитану «Гидры» спиной. Джисон страшно злился на самого себя в моменте и знал, что еще не раз припомнит себе же эту выходку, но прямо сейчас у него подкашивались колени от того, какие у чужого старпома были глубокие сияющие глаза. А еще страшная, еще свежая рана на половину лица. Он всё-таки посмотрел. — Ну и райский же уголок ты нам нашел, Чонин, – Кристофер воткнул саблю в песок и уселся на ближайший камень, пираты за ним загоготали в такт. — Где-то я это недавно слышал, – хрюкнул от смеха Чанбин совсем рядом с Джисоном, отчего тот едва не двинул своему же лоцману по лбу. От греха подальше Чанбин пристроился к лагерю второй команды, наскоро разбиты на границе тропического леса и пляжа. Неприязнь он не питал ни к «Гидре», ни к его капитану, особенно после недели, проведенной на уже не вражеском корабле. Кристофер проявил себя не только как дальновидный и опытный капитан, что Чанбин знал и до этого, судя по чужим морским победам, но и как достаточно приятный и простой человек, который и беседу интересную поддержать умел, и не мнил о себе ничего лишнего. Первым делом, однако, Чанбин заметил Минхо. — Это ж ты обо что умудрился так старпома себе поцарапать? – вместо приветствия, лоцман уселся к наспех разожженному костру, у которого уже расположились старшие офицеры «Гидры», Минхо же колол еще дрова неподалеку. — Об одну испанскую зубочистку, – капитан усмехнулся, пожимая Чанбину руку. — Надеюсь, она уже сломана и давно плавает на дне морском. — А как же! — Рад слышать. — Не в духе что-то твой капитан в последнее время, – Кристофер мельком обернулся на Джисона, – да и остальные мрачнее тучи. — Не суди их строго, – временами, как любил шутить Каузак, из Чанбина получался отменный дипломат, – одному потрепал нервы любовный интерес, второй вернулся из плена, третий – в общем-то, тоже, но теперь со странной аллергией на вашу команду. — Про любовный интерес наслышан, – Кристофер язвительно усмехнулся, – а вот третий, кажется, страдал аллергией только на одного моего квартирмейстера. Услышав это, Феликс вспыхнул ярче костра, стараясь, однако, не подать виду. Сердце взволнованно заколотилось, а где-то рядом с ним, в нагрудном кармане лежала причина, облеченная в форму письма. Пират быстро нашел себе предлог покинуть веселое заседание у костра, они ведь и правда собирались подлатать корабль после недавней перепалки с испанцами, верно? Однако Феликс убежал в противоположном направлении. Ранее Чонин подсказал ему, в какой стороне находился небольшой уединенный пляжик, скорее всего никем не занятый. Квартирмейстер без труда нашел его и, сделав последний шаг из тропических зарослей на грязно-желтый песок, глубоко вдохнул уже прохладный морской воздух. Море его успокаивало. Обнимало своим теплым дыханием, убаюкивало покачиванием волн, пело колыбельные. Еще в юности Феликс заглядывался на широкие просторы и думал, если он не будет стоять у штурвала пиратского корабля с яростным ветром, развевавшим его белоснежную рубаху, и волнами, разбивавшимися о борт, и непослушными волосами, выбивавшимися из-под треуголки, и старыми шанти, как религиозные песни, только бы заставить самого Нептуна услышать их за скрипом мачт и криками моря, тогда в чем смысл? Он осекся. В опускавшихся сумерках у самой кромки моря проступил нечеткий силуэт. Пират нащупал на нагрудном ремне мушкетон и как можно тише ступал по песку. Поступь его, однако, не осталась бесшумной, и силуэт спешно обернулся, также наставив на Феликса мушкетон. — А, это ты, – мрачно вздохнул квартирмейстер «Гидры» и отвернулся обратно к морю. Феликс впервые в жизни не знал, что и думать. Все его мысли заполнил хаос из воспоминаний, шума моря, шелеста ростков тростника и мягкого голоса. Как призрачные видения перед глазами проносились обрывки прошлого, заброшенные и поросшие паутиной и пылью. Он вздрагивал каждый раз, как очередной призрак прошлого путался под веками, словно от ударов плетью. Чужие мягкие руки, перебиравшие его волосы, ясный чистый взгляд, искренность и осторожность в каждом движении, в каждом взгляде. Феликс оступался каждый раз, когда заместо пропитанных болью воспоминаний он видел чужую ссутуленную спину, отрешенный взгляд и слышал резкий голос. Ноги подкашивались. За прошедшую неделю Феликс истерзал себя до почти что полного душевного изнеможения. Счету не поддавалось, сколько раз он причинил чудовищную боль Сынмину за эти годы, находясь в непростительном неведении. Причем как моральную, так и физическую. А себя он и не простил бы никогда. Пират не стеснялся в выражениях и каждый раз находил все новые методы словесных баталий, пронося эго оппонента прямиком под килем его же корабля. Градус их прений часто превышал самый крепкий алкоголь на всех Карибах, и тогда в ход шли сабли. Феликс зажмурился. Сколько раз он вызывал Сынмина на дуэли и сколько ранений наносил ему? Сердце пропустило удар. Флибустьера заживо сжигала вина, он никогда не считал себя чересчур жестоким, наоборот, заработал репутацию милосердного судьи как в своей команде, так и за её пределами. Феликса просили рассудить споры на Тортуге, в Нассау, а в Порт-Рояле однажды он распутал безнадежную перепалку между двумя капитанами, которая рисковала перерасти в небольшую войну. И этот человек позволял необъяснимому и совершенно иррациональному гневу застилать себе глаза при виде пирата, который кроме почти что безобидных усмешек ничем не оскорблял. Феликс шумно упал рядом с Сынмином. Вспомнив про как нельзя кстати прихваченную бутылку рома, пират с потугами отвинтил пробку и припал к горлышку. — Ну, ну, хватит, – рядом хрипло и немного раздраженно послышался голос, – тебе еще мачту ремонтировать, горе луковое, а не квартирмейстер. И от новой порции насмешек, как Феликс и привык, стало немного легче. Вот только то было ни черта не как обычно. Обычно Сынмин с плохо скрываемым волнением в голосе и потряхивание в руках каждый вечер выискивал на Феликсе новые следы от плетей, аккуратно, почти что нежно распутывал всклокоченные волосы, одним лишь голосом успокаивал ощетинившуюся тревогу. Виски снова будто прострелило приступом боли. Феликс отставил бутылку и сморгнул влагу с глаз. Ветер подсушил проступивший от волнения пот, и пирату показалось, что от него вот-вот пошел бы пар, как от пушки после канонады. — А сам-то? – уже больше машинально, чем нарочно сипло ответил Феликс. – Набираешь древесину для обшивки, довел до того, что она в труху сыпаться начала. Сынмин резко обернулся, ветер встрепал его волосы, и Феликс будто физически чувствовал, насколько тот был раздражен. И отчего-то вдохнул полной грудью, о чем тут же пожалел. Сынмин пах как море перед грозой, как мокрый от крови песок, пах канатами такелажа, кожей, порохом, пыльной старой бумагой, горькими настойками от жара, дымом, тлеющим сосновым бором, нагретой на солнце сталью. Да, как ружья старого плантатора после выстрелов. Все так же, как и тогда на Барбадосе. Как же он не вспомнил всего этого сразу? — К чему это всё теперь? – почти шепотом. И вопрос этот Феликс адресовал больше самому себе, но за неделю ментальных пыток самого себя он так и не нашел ответ. Может, у Сынмина он будет? Еще и письмо жгло грудь сквозь плотную ткань камзола. Оно чесалось, рвалось наружу, плавилось. Камнем тянуло вниз. Чувствовал ли что-то похожее Феликс? Он был безмерно благодарен за спасение своей раненой души, ласковым котом подставлялся под нежные прикосновения, но любил ли? Снова видение обожгло веки. Полгода после побега. Еще молодая команда «Гидры» шерстила Нассау в поисках полезного для себя инвентаря и припасов, остановившись наконец в таверне. Почти что следом за ними зашла команда «Лахезис». Пираты громко обменивались колкими бравадами, и вот когда их сменил тихий пьяный лепет, к Феликсу подошел юноша из другой команды. Пират едва скрывал волнение, он спрашивал, не ранили ли его тогда, рассказывал, как сложно было его найти, почти до отчаяния заламывал руки, когда Феликс лишь недоумении качал головой и говорил, что не понимает. Юноша еще что-то пытался объяснить, взывал к памяти флибустьера, но сквозь пелену выпитого тогда грога Феликс не мог и не хотел понимать странного пирата и лишь больше раздражался. Закончилось всё коротким поединком на саблях. Феликса оттаскивали вдвоем капитан и старпом, а Сынмин, как его окликнули позже, оскорбленный чем-то и явно страшно обиженный еще долго заходился бранью. С тех пор ни одна из встреча не заканчивалась мирно. Сынмина позже произвели в квартирмейстеры, и раздражение Феликса забурлило целым гейзером. Первая встреча постепенно забылась, как и странные вопросы. Этому непонятному и беспричинно злобному выскочке теперь хотелось что-то вечно доказать, они стали соперниками по ремеслу. Феликс не понимал агрессии в свою сторону, впитывал её и возвращал обратно. Его страшно выводило из себя, что какой-то непонятный пират буквально ни за что кидался на него с саблей на перевес, стоило особенно колко задеть его самолюбие в ответ. Еще один всполох. Август прошедшего года. Феликс даже не помнил, с чего это началось. Зато под веками навсегда выжжено выражение лица Сынмина, когда Феликс был в дюйме от того, чтобы перерезать ему горло. Сломленная надежда вперемешку с оголенным ужасом. Кровь, казалось, неестественно красная, слишком яркая, чтобы быть таковой, с рваными хрипами вырывалась из раны. Сынмин тогда надолго пропал из виду, и Феликс всерьез опасался, что убил квартирмейстера «Лахезис», чем натравил на команду месть его капитана. Но все обошлось, однако Сынмин сильно изменился. Седина еще больше охватила и без того почти пепельного оттенка волосы, под глазами залегли глубокие синяки, а горло пересекал уродливый шрам. Я, может, разлюблю тебя — моё проклятье и спасенье Феликс зажмурился до боли в глазах. Он действительно стал для него проклятьем. Письмо более невыносимо тянуло у сердца. Он достал смятую, пожелтевшую бумагу и бездумно стал перебирать её в руках. Сынмин рядом сначала без интереса глянул на рваный жест, чтобы затем его глаза случайно зацепились за до боли знакомые строки. — Откуда оно у тебя? – пират страшно сипел, голос, дыхание, сердцебиение, казалось, разом отнялись. Он давно уже похоронил свою любовь, хотя она вырывалась, драла внутренности в мясо, сопротивлялась, и Сынмин ненавидел себя за это. Встретив стену ледяного равнодушия от, казалось, придурившегося Феликса, он забил своё прошлое «я» камнями и оставил умирать. С ненавистью он смотрел на своего младшего себя за то, что тот позволил себя ранить. Того, кто увидел в этом наивном парнишке что-то чуждое и отвратительное. Того, кто чувствовал, что ему нужно вырезать любовь из души, как опухоль, иначе оно его уничтожило бы. От прошлого не осталось почти ничего – только мелкие привычки и манеры, и те остались не замечены. И иногда это прошлое, несмотря на почти инквизиционные пытки, прорывалось наружу; тот сломленный парнишка был всё ещё где-то там, внутри. Он задыхался, выглядел гротескно в своей подавленности. Но он там. — Льюис отдал его мне перед самым побегом неделю назад, – в горле вдруг пересохло. Одним делом было ненавидеть Сынмина за его невыносимые выпады, но совершенно другим – знать… про затоптанные, словно ненужные цветы, нежные чувства. – Я не знал. Мысленно Феликс сам себе дал мощную оплеуху. Он звучал жалко. В своих бесполезных и убогих оправданиях. — Конечно, не знал, – зато голос Сынмина звучал теперь как раскаленный металл, – откуда бы? Ты же дальше своего патологического страха боли и смерти ничего и никого не видел! — Это неправда, – обида вот-вот грозилась вырваться из глаз соленым потоком, жгла щеки, Феликс чувствовал себя чудовищем. — Даже после побега, – но Сынмин продолжал, он наконец получил шанс выплеснуть накопившуюся за четыре года обиду, – даже когда твои дела пошли в гору, ты и твои товарищи по морскому флоту процветали, тебе было нечего больше бояться, даже тогда, – пират развернулся всем туловищем и даже вскочил на ноги, вынуждая Феликса отползти от него вглубь пляжа, – даже тогда ты предпочел оставить меня в прошлом! Удобно, не спорю. Зачем тащить этот груз с собой в новую жизнь? Феликс не мог вымолвить и звука. Он лишь качал головой, отчего давно затянувшаяся рана на затылке, которая когда-то и послужила причиной его амнезии, заныла тупой тягучей болью. — Я не знал, – больше прошептал, чем смог вымолвить, – поверь мне, умоляю. Но Сынмин не слышал его. Он извергал из себя потоки брани, закапывая Феликса все глубже и глубже в вине, и в одно мгновение потянулся к сабле, но в этот момент что-то внутри болезненно надломилось в Феликсе. — А ты хоть можешь представить, каково это – чувствовать, что твой собственный разум тебя предает?! – Феликс в два прыжка настиг Сынмина, схватив его за грудки и легко встряхнув, пират же безразлично глядел на него в ответ. – Знаешь, как страшно чувствовать, что ты забыл что-то важное? Да все это чертово время, что мы провели второй раз на Барбадосе, я не мог спать из-за того, что меня, словно ожившие мертвецы, преследовали воспоминания, которые я не мог воскресить в памяти! Сынмин нахмурился. — Разве это не была игра? – голос вновь осип. – Удобный предлог? — Думаешь я бы поступил так с тобой? — Тогда что? — Во время штурма, – Феликс схватил чужую руку и прижал к небольшой впадине на своем затылке, – какая-то каналья ударила меня по голове. Я очнулся уже на корабле. Но не помнил почти ничего с Барбадоса, другая часть была словно в тумане. Сынмин замер. Он неосознанно, больше в силу давно забытой привычки слегка дернул пальцами, словно погладил по волосам, но тут же одернул руку обратно. Прикосновение ощущалось как ожог. Время должно было исцелить его, а не превращать в монстра. — Я невероятно, страшно виноват перед тобой. Было бы это в моей власти, я бы ни за что не сделал с тобой это, – Феликс потянулся к шраму на шее Сынмина, но тот дернулся и отошел дальше, – и это тоже. Понимаешь? — Я могу думать о тебе с нежностью время от времени, – на мгновение Феликсу показалось, что перед ним стоял прежний Сынмин, но пират тут же захлопнул створки души и ядовито выплюнул: – но я отрежу себе руку, прежде чем когда-либо снова потянусь к тебе. Феликс еще долго слышал эхо удалявшихся шагов Сынмина, прежде чем наконец отмер. *** Парой склянок ранее на короткую песчаную косу из леса вышел Джисон. Ему было душно, не хватало воздуха среди двух пиратских команд, он не мог сосредоточиться ни о чем, кроме ужасающей раны на лице Минхо. Он все еще страшно злился на старпома «Гидры», коря себя за столь бурное проживание эмоций. Но с Минхо не могло быть иначе. Никогда еще другой мужчина не вызывал в нем такого фонтана противоречивых эмоций. Да и в принципе Джисон не замечал за собой тяги снять напряжение с таким же, как он. Все его внимание еще с малых лет занимали премудрости морского дела, а вскоре и после столь удачного присоединения к пиратской команде тогда еще «Эльдорадо» разум и сердце полностью подчинились морским просторам и пиратскому ремеслу. Времени, да и желания думать о чем-то другом попросту не было. Джисону всего хватало в его жизни, его устраивало то, что он валился с ног в гамак в своей каюте и тут же забывался сном до следующего утра. Но жгучие глаза старпома «Гидры» вдруг перевернули всю его подчиненную строгому порядку жизнь. Когда это началось? Джисон мог себе поклясться, что замечал чужие пристальные взгляды еще с дуэли капитанов, но когда они нашли отклик у самого Джисона? Хан точно сказать не мог. Он тогда являл себя оголенным нервом, ничего не было важнее спасения своей команды. Он был на грани бедствия, и тогда на помощь пришел Минхо. Незатейливо и легко подставил плечо и вел корабль и команду вместе с ним бок о бок. И сейчас Джисон чувствовал себя иначе. Минхо больше не был его врагом, как и всякий пират с «Гидры», теперь старпом стал его соперником на грани чего-то эротического, и если кто-то, кроме Джисона, когда-нибудь посмел бы причинить Минхо боль, он быстро убил бы его. С этими веселыми мыслями Джисон взглянул на свой корабль, пока его еще было видно в надвигавшихся сумерках. «Лахезис» мирно покачивался на небольших волнах, горделиво подняв бушприт по направлению к открытому морю. Помнилось, кто-то из старой пиратской гвардии говаривал, что корабль похож на своего капитана. Но не успел Джисон закончить мысль, позади послышался шорох листвы. Приготовив саблю, капитан пристально вгляделся в лес. Тропические растения и деревья росли таким густым покровом, что на расстоянии вытянутой руки вглубь леса практически ничего не было видно. Подозрительный звук донесся слева, но то было похоже на шевеление диких птиц в кустарнике, а отвлекший Джисона звук принадлежал явно человеку. Пират прошел вдоль кромки леса, буквально в нескольких шагах от морского прибоя, как позади него кто-то отчетливо шагнул из-за густого зеленого укрытия. Джисон замахнулся саблей и тут же в развороте приготовился ударить следившего за ним человека, но таинственный преследователь молниеносно отразил его удар, что из-под клинков посыпались искры. — Не прогадал с саблей, – кто-то ухмыльнулся, в потемках по наглой улыбке и горящим глазам пират узнал в нем Минхо, – тебе она подходит. — Такая же смертоносная? – Джисон сделал выпал, но и его Минхо отразил так легко, будто поединок был с ребенком. — Уникальная и своенравная. Джисон на мгновение опешил, почти что пропустив удар. В последний момент он отвел саблю Минхо вниз в сторону, а затем предпринял новую попытку атаковать. Но старпом был чересчур быстр и парировал удары Джисона так, будто знал наперед, как и куда он сделает выпад. Вскоре капитану это надоело, и, обернувшись вокруг себя после парирования удара Минхо, Джисон достал из-за пояса кинжал. Орудовать сразу двумя клинками стало намного сподручнее: отражая удар сабли, Минхо едва успевал уворачиваться от тут же следовавшего за ним выпада кинжала. Джисон оттеснял Минхо все дальше к кромке леса, пока старпом не ухмыльнулся последней особенно удачной атаке Джисона и не выудил откуда-то из глубины камзола свой кинжал. Оторопев на мгновение от такой наглости, Джисон с воинственным воплем кинулся на Минхо, но тот удержал удары обоих клинков, отведя их от себя таким образом, что их руки были расставлены теперь в разные стороны. — Я тоже так умею, – Минхо нахально улыбался Джисону почти что в губы. Чувствовать чужое горячее дыхание на себе было сродни пытке. Но, тут же придя в себя, Джисон воспользовался своим низким ростом и ударил Минхо головой под подбородок, выбив затем из расслабленной руки кинжал. Затем, уведя от себя чужую саблю своим клинком, Джисон прижал Минхо к дереву, приставив острие кинжала к его горлу. — Похвально, – язвил капитан, он наслаждался открывшимся видом и, возможно, краем сознания понимал, что Минхо мог легко оттолкнуть его и выпутаться, но отчего-то не стал. — Так мы сражаемся или флиртуем? – кровожадный оскал тронул губы Минхо, он явно упивался видом того, кого видел перед собой. – Потому что я получаю смешанные сигналы. — Мой клинок буквально в одном дюйме от твоей шеи, – Джисон теперь смотрел на старпома, как на неразумное дитя, хотя сам едва скрывал дрожь в теле. — Это не отвечает на мой вопрос. Силы стремительно покидали бренное тело Джисона. Он таял, как масло на солнцепеке, и бранил себя трехэтажной руганью за лишнюю слабость и совершенно некстати взявшееся возбуждение. Секундным помешательством воспользовался Минхо. Он несильно оттолкнул капитана от себя, обезоружив его, чтобы притянуть к себе обратно. Джисон ошалело смотрел в темные, почти черные глаза Минхо и мысленно умолял его себя поцеловать, как вдруг из-за зарослей донеслись окрики капитана и команды «Гидры», и Минхо спешно покинул пляж, оставив обескураженного Джисона одного.