из лунной пастилы, тёплого снега и мёда

— Порычи для меня, Ацуши-кун. Дазай прицельно ласкает чувствительную точку и смотрит, как у Ацуши закатываются глаза; и он действительно рычит — низко, животно, этот рык абсолютно нечеловеческий. Но он всё ещё плохо контролирует себя, несмотря на способность директора, поэтому вдобавок к рычанию у него удлиняются клыки, зрачки превращаются в вертикальные полосы, радужки желтеют, и пурпурная кайма вокруг них завораживает… но полумрак комнаты освещают вспышки «Исповеди». — Прости, Ацуши-кун, я всё же предпочитаю спать с тобой, а не с тигром. — Я и есть тигр, — отвечает Ацуши сквозь зубы, пытаясь не застонать, видимо, из чистого чувства противоречия. Дазай знает много способов привязать человека к себе. Секс — самый простой из них. Но никакую лояльность в своей жизни он не получал такой ценой. Чуя, что бы он ни говорил, до сих пор предан ему безоговорочно, убедившись, что Дазай успеет спасти его от смерти. Ацуши смотрит на него, как на единственного человека, которому он может доверять. Акутагава… с Акутагавой всё сложно. Его преданность слепа. Даже теперь. Он убедился в этом. И он знает, что может это использовать. Паршивых людей вы выбираете, чтобы доверять им, дети. Дазай прижимается губами к тонким бледным шрамам на рёбрах. Лечение Йосано не оставляет следов, эти — из приюта. Из жестокого детства, о котором Ацуши не говорит никогда. Дазаю немного жаль, что он не убил его наставника своими руками. Он не питает иллюзий касательно взросления, он сам вырос слишком рано и Акутагаву подгонял почём зря, лишь бы тот выжил, но когда речь идёт об Ацуши, в нём просыпается нездоровый инстинкт защищать. Нездоровый — потому что его защита не требуется практически неуязвимому оборотню. Шрамы лёгкие, едва заметные, неощутимые под его языком. Свободной рукой Дазай сжимает член Ацуши у основания — от него не укрылось то, как он перестал ворчать, его тяжёлое размеренное дыхание. Ацуши недовольно рычит, но этот звук вполне обычный. — Дазай… — Тс-с-с. — Край бинта на правой руке намок от смазки и сполз вверх, на левой — задевает нежную кожу. — Я позволю тебе кончить, если ты порычишь для меня, как тигр, но не более. Читерский приём. Но Дазай никогда и не скрывал того, что учил нечестно. Ацуши глядит на него, не дыша, не веря своим ушам, но потом… снова удивляет Дазая. Он сглатывает, скалится, жмурится — и стены сотрясает рык. Даже полосы не появились. — Умница, — хвалит Дазай, и насаживается глоткой, пропуская глубже, не прекращая двигать пальцами. Он не думает, что его улыбку можно почувствовать членом, но одобрение витает в воздухе, когда он сглатывает и утирает губы рукой — помогает не особо; напитанные смазкой бинты только больше пачкают лицо. Ацуши пихает его пяткой в грудь. — Не уверен, что твоя «Исповедь» когда-нибудь перестанет ассоциироваться с пальцами в моей заднице. Дазай ухмыляется. — На то и расчёт.