Одиссея капитана Крыса

Три пути ведут к знанию: путь размышления — это путь самый благородный, путь подражания — это путь самый легкий и путь опыта — это путь самый горький. Конфуций

— Сдавайтесь, вы окружены! — проскрипело радио сквозь треск помех. — Сопротивление бесполезно! Идем на абордаж! Сколько раз в истории мыслящей Вселенной звучали эти роковые слова — сначала над морскими просторами, а затем и на бескрайних просторах космоса. Сколько капитанов, заслышав их, начинали прощаться с жизнью, сколько сердец сжималось от ужаса и отчаяния. Так что в исторической перспективе можно сказать, что реакция профессора Селезнева была нетипичной: он испытал большое облегчение. Он нажал на кнопку связи и спросил: — Мне надо что-нибудь делать? — Можете бегать и кричать, — ответило радио. — Это такая традиция. И лучше разблокируйте внешний шлюз, чтобы мы его случайно не повредили. Селезнев склонился над пультом и после некоторого раздумья надавил кнопку, которая, по его представлениям, отвечала за разблокировку внешнего шлюза. Во всяком случае, он надеялся, что она не отвечает за общую разгерметизацию, катапультирование или еще что-нибудь столь же несвоевременное. Нельзя хорошо уметь делать сразу все. Селезнев был замечательный отец и муж, блестящий космозоолог — но очень посредственный пилот. Обычно это не создавало трудностей. Если Селезнев летел в экспедицию, он летел в составе полноценной команды, с людьми, для которых управление кораблем является основным родом деятельности. Если же нужно было попасть на инопланетную конференцию, то конференции обычно проводятся в таких точках Галактики, где хорошо развиты пассажирские перевозки. Однако нынешняя ситуация была Селезневу в новинку. Ему назначили встречу в открытом космосе, указав место галактическими координатами. Транспортные корабли тут, понятно, помочь не могли. Помочь в принципе мог друг Полосков, но Селезнев не стал его беспокоить: он боялся, что Полосков, узнав суть его просьбы, отреагирует не вполне корректно. Полосков был человек прямолинейный, как и положено бесстрашному покорителю космоса, а ситуация — довольно деликатной. Так что пришлось взять маленький корабль, находящийся на балансе у Межгалактической Академии Наук, и отправиться в путь на свой страх и риск. По счастью, до заданной точки кораблик благополучно добрался на автопилоте, а здесь Селезнева уже встречали. Рубку тряхнуло, и сквозь переборки донесся чавкающий звук, словно вдалеке кто-то орудовал вантузом. Это разгерметизировался шлюз. Кнопка, которую Селезнев ранее нажал, горела зеленым. — Мы пристыковались, — сказало радио. — Можете выходить. — Иду, — ответил Селезнев в микрофон. Отстегнул ремни безопасности и еще с полминуты сидел, рассеянно глядя перед собой. Ему было немного не по себе. Он прибыл сюда, чтобы встретиться с соавтором, и искренне ждал встречи, но одно обстоятельство омрачало его радость: соавтор его был известный космический пират, самый холодный и жестокий негодяй в Галактике. До сих пор этот нюанс не бросил тени на родившийся из общих научных интересов союз. Все общение происходило в переписке, а такой формат легко позволяет избегать острых моментов и сглаживать углы. Вживую соавторы виделись лишь дважды. Первая встреча — очень короткая — была полна неловкости, потому что один из участников сидел в клетке, а второй кипел от искреннего негодования. Во второй раз они встретились пару месяцев назад. Дело было на Фиксе, встреча получилась очень драматичная и насыщенная. Научная мысль и гуманизм одержали блестящую победу над предвзятостью и узколобым морализаторством, и, опьяненный этой победой, Селезнев и не вспомнил, что, в общем-то, хоть фиксианский суд и не был справедлив, но судили-то Крыса за дело. Теперь же он должен был встретиться со своим соавтором в естественных для того условиях, и эта перспектива слегка пугала. Что, если посреди научной дискуссии Крыс вдруг отвлечется, чтобы ограбить какой-нибудь случайный корабль, пролетавший мимо? Или вытащит из трюма пленника и начнет его пытать? Ведь в этом случае Селезнев вынужден будет вмешаться и призвать соавтора к порядку и соблюдению общегалактических норм поведения. Не омрачит ли подобный казус их отношения? Не померкнет ли высокая радость сотворчества? Тут Селезнев встретился взглядом со своим отражением в экране бортового компьютера — у отражения был встревоженный, тоскливый взгляд — и устыдился. Разве этими недостойными опасениями он не омрачал высокую радость сотворчества в эту самую минуту? Отставить сомнения, сказал он себе. Коллега обратился ко мне за помощью, и я должен просто сделать все, что в моих силах. Таков мой долг соавтора. И друга. И с этой утешительной мыслью он отправился навстречу судьбе. Кораблик МАН был совсем маленький, так что шлюзовой отсек находился в двух шагах от рубки в буквальном смысле. Селезнев повернул рубильник, открывающий дверь между внутренней и внешней камерами. Если бы разница давлений в камерах была существенной, дверь бы не открылась, а красная лампа под потолком предупредила бы, что пилот пытается сделать что-то не то. Но все было в порядке. Дверь беззвучно отъехала в сторону. Селезнев увидел внешний шлюз. Люк в дальнем его конце был открыт, и за ним виднелась ещё одна шлюзовая камера, очень похожая на ту, где он стоял. На пиратский корабль он прошел почему-то на цыпочках, озираясь по сторонам. Он не знал, что рассчитывал увидеть — наверное, распахнутые сундуки, ломившиеся от золота и драгоценных камней. Но никаких сундуков не было. Внутренняя шлюзовая камера чужого корабля была почти пуста — только вдоль стены стояло несколько контейнеров. Их вид вызвал у Селезнева смутные ассоциации с «Пегасом». Должно быть, это была какая-то стандартная комплектация. — Эй! — послышалось из дверного проема в дальнем конце шлюза. — Где вы там застряли? Идите сюда! Селезнев поспешил на голос. Пиратский корабль оказался чуть ли не меньше, чем его собственный. Шлюз и рубку соединял короткий коридорчик, который Селезнев одолел в несколько шагов. Внезапного появления пленников, страдающих от жестоких пыток, можно было, похоже, не опасаться — им просто негде было бы здесь поместиться. — Привет, профессор! — гаркнул Крыс, когда Селезнев показался на пороге пиратской рубки. — Проходите. Как добрались? Крыс был в своем обычном человеческом облике — маленький щуплый человечек с грустным лицом, встретишь такого в толпе, и не заметишь. Только глаза его выдавали. Селезнев пожал протянутую руку, сказал, что долетел хорошо, но проходить не стал, потому что проходить было особо некуда. Чуть не половину рубки занимал непонятный продолговатый агрегат. Он сверкал хромированными поверхностями так, что больно было смотреть, и щетинился во все стороны соплами турбореактивных двигателей. С одной стороны Селезнев заметил у него что-то вроде руля и решил, что это какое-то средство передвижения, чудо пиратской техники. Оставшееся же свободное пространство в рубке занял второй пассажир. Он был большой, очень толстый и совершенно лысый, с крохотными ручками и ножками. Селезнев заметил его не сразу — его внимание было поглощено загадочным агрегатом — а когда заметил, то опешил. — А меня, профессор, вы, наверное, и не помните? — сказал второй пассажир. — Нет, я вас хорошо помню, — ответил Селезнев. — Вас зовут Весельчак. Честно говоря, я думал, что вы погибли на Медузе. Рад, что это не так. Толстый пират просиял. — Нет! — ответил он. — Нас, пиратов, не так-то легко погубить! Рад встрече, профессор! Я всегда вас вспоминал с большой теплотой. Селезнев не мог сказать о себе того же. Когда они виделись в прошлый раз, Весельчак угрожал отрезать ему уши, а такие эпизоды не способствуют душевной близости. Он не стал развивать эту тему, а вместо этого сказал Крысу: — Я очень рад с вами повидаться. Хотя вы, очевидно, уже разрешили ваше затруднение, и в моем приезде необходимость отпала, это не умаляет… — Почему отпала? — удивился Крыс. Селезнев тоже удивился. — Вы же мне написали, что задумали опасный эксперимент и хотите, чтобы рядом был коллега, которому можно доверять… — Так и есть, профессор. — И? — И вот вы здесь. Селезнев указал взглядом на Весельчака и вопросительно поднял брови. Крыс тоже посмотрел на Весельчака, потом посмотрел на Селезнева и признался: — Суть вашей пантомимы от меня ускользает. — А ваш друг Весельчак? — спросил Селезнев напрямую. Он чувствовал себя неловко. — А что Весельчак? — сказал Крыс. — А что я? — сказал Весельчак. Спрашивать «А вашему другу Весельчаку вы не доверяете?» было бы совсем невежливо, и Селезнев промолчал. Он только удивился мимолетно степени одиночества, когда за человеком, заслуживающим доверия, приходится посылать на другой конец Галактики. Какая всё-таки странная у пиратов жизнь. И грустная. — Да вы проходите, — сказал Крыс. — Чего вы там третесь на пороге? Он посторонился, чтобы Селезнев мог мимо него протиснуться, и задел плечом загадочный агрегат. Агрегат заскрипел, покачнулся… — Осторожно!.. — крикнул Селезнев, а Весельчак бросился вперед, простирая руки, будто мать, ловящая падающего младенца. Крыса спасла хорошая реакция. Он отскочил в сторону, и агрегат с грохотом опрокинулся набок на то место, где он только что стоял. — Почему?! — заорал Крыс, оправившись от первого потрясения. — Почему он все время падает? — Не надо его толкать! — огрызнулся Весельчак. Он суетился вокруг агрегата, пытаясь перевернуть его обратно. Агрегат не давался. — Почему в рубке незакрепленный предмет? — Он закрепленный! Вот же подножка! — Убери его к чертовой матери в шлюзовой отсек! — Ни за что! А если его в шлюзе поцарапают? — А если он меня поцарапает? Или вон профессора?.. Или упадет на пульт? — Он далеко от пульта, не упадет… По слаженности, с которой обе стороны конфликта исполняли свои партии, чувствовалось, что агрегат падает на Крыса далеко не в первый раз. Селезнев слушал, и сердце у него щемило от легкой ностальгии. Как тут не вспомнить Полоскова, Зеленого и долгие полеты на «Пегасе» в поисках редких зверей? «Селезнев! Почему твои твари опять не в клетках? У меня под кроватью кокон! Кто нагадил на приборную панель?!» — …Кх-мшшш-фрк-пш-крр?! — Шшшпш-впрррр-кттттт-цц! Все космолетчики одинаковы. Необходимость долгое время находиться вместе в замкнутом пространстве неизбежно взвинчивает нервы, и какие-то мелкие бытовые шероховатости раздуваются до размера полноценной ссоры. Но именно эти-то ссоры, эти ругань и брюзжание позволяют сопротивляться давящей, адской пустоте окружающего космоса, удерживаться на краю жадной и одинокой бездны… — … Пшшпвш! Весельчаку наконец удалось вернуть агрегат в исходное положение. Прямо у Селезнева перед глазами оказалось седло очень характерной формы, и его вдруг озарило. — Это что, мотоцикл? — спросил он в изумлении. — Это рухлядь, ей место на… — В точку, профессор! — перебил Весельчак. — Это «Харлей Дэвидсон Фэт Бой» 1990-го года выпуска! Настоящий раритет! Доукомплектован для перемещения в безвоздушном пространстве! Я не сомневался, профессор, что такой культурный человек, как вы, сразу узнает коллекционную вещь! — он утер пот со лба. — Все, господа ученые, я от вас устал. Пойду поем. Приходите потом на камбуз, я буду варить кофе. И, напоследок чувствительно пихнув Селезнева животом, он убрел куда-то дальше по коридору. — Черт-те что, — сказал Крыс ему вслед. — Извините, профессор. Как там Алисочка? — Алисочка замечательно, — ответил Селезнев. В рубке стало гораздо просторнее, он наконец прошел внутрь — космический «Харлей» уважительно обошел стороной — и уселся в одно из двух кресел перед пультом. — Улетела с классом на экскурсию «По следам Трех Капитанов», вернется через неделю. Но мне не терпится узнать, какой эксперимент вы задумали. Я правильно понимаю, что это связано с третьей ногой? — Как сказать, профессор. И да, и нет… … Здесь мы ненадолго прервемся, чтобы вкратце рассказать о загадке третьей ноги — на тот случай, если ты, дорогой читатель, не следишь за последними новостями космозоологии. Загадка же, если коротко, заключалась в следующем: ног у фиксианцев было две. Но при этом абсолютно вся Галактика пребывала в убеждении, что их три. Это был общеизвестный факт. Лавры первооткрывателя в данном вопросе принадлежали Крысу. Ему удалось хорошо изучить строение фиксианского организма (как это случилось, оставим за пределами нашей истории), и, благодаря характерной для крокрысцев способности проникать разумом в суть вещей, он отметил несовпадение между заявленным и реальным числом ног. Крыс некоторое время пытался самостоятельно разрешить это несоответствие, но так и не достиг успеха. И тогда он рассказал о проблеме Селезневу. На стороне Селезнева было фундаментальное научное мышление и хорошее образование. Он также не смог решить загадку третьей ноги, но зато существенно расширил базу знаний. Так, именно Селезнев придумал так называемый «опыт с футбольной командой», который может легко воспроизвести любой желающий. Суть опыта в том, чтобы смотреть — в записи или вживую, это неважно — футбольный матч с участием фиксианской сборной и при этом сосредоточиться на том, сколько ног вы видите. Сначала вам будет трудно, ваше внимание будет рассеиваться и терять заданный фокус. Постепенно вам удастся сконцентрироваться, и тогда вы увидите, что у каждого фиксианского игрока действительно, вопреки всяким ожиданиям, по две ноги. Но затем, если вы хоть на секунду отведете взгляд от поля, ваш разум немедленно подвергнет сомнению то, что видели глаза, и вы не сможете сказать с уверенностью, две или три ноги наблюдали только что. В массовом исследовании, которое Селезнев организовал среди сотрудников Космозоо, 92% участников по итогам эксперимента сказали, что ног все-таки скорее было три. Такова была загадка третьей ноги — интригующая и дразнящая пытливые умы, но до сих пор не получившая ответа. Казалось бы, свет истины могли пролить сами фиксианцы. Увы, они очень ограниченно контактировали с другими расами галактического сообщества и не спешили вносить ясность по данному вопросу. С некоторых пор (по мере того, как загадка третьей ноги захватывала все больше умов) дерзкие журналисты начали задавать фиксианским футболистам прямые вопросы. Ответы всякий раз были уклончивы: звезды футбола говорили, что интерес этот нескромный, слишком личный, и вообще они не понимают суть затруднения. Так что когда в очередном письме соавтора Селезнев прочел, что тот задумал эксперимент, касавшийся фиксианской анатомии, он сорвался в путь, не раздумывая. Третья нога взывала к нему. -… И да, и нет, — говорил Крыс. Рассказывая, он начал ходить по рубке из угла в угол, каждый раз по широкой дуге обходя «Харлей», отчего траектория выходила довольно причудливая. — Видите ли, профессор, тогда, на Медузе, я стремился повторить три отличительных черты фиксианцев: шесть рук, три ноги и эмпатию. С первым пунктом проблем не возникло, со вторым нас с вами постигло полное фиаско… — А эмпатия? — живо спросил Селезнев. — Мозговой центр, отвечающий за эмпатию, я выделил, — продолжал Крыс. — Но, пока я исследовал мозг, я нашел еще один участок, которого нет больше ни у какого мыслящего существа. Вот смотрите. Он взял с пульта несколько целлулоидных листов и протянул Селезневу. Это были снимки мозговой активности. Некоторые области на листах были обведены фломастером, их окружали стрелочки и знаки вопроса. — Это как-то связано с эмпатией? — спросил Селезнев, разглядывая снимки. — Не факт. Эмпатический центр у фиксианцев активен постоянно, они не могут его отключить по своему желанию. А этот участок был активен только часть времени. Я не смог понять, с чем это коррелирует. — И вы решили… — Да. Я решил воспроизвести этот участок у себя в мозгу, активировать его и посмотреть, что он делает, — Крыс взглянул Селезневу в глаза. — Но поскольку я без понятия, что он делает, я хочу, чтобы рядом был надежный человек, который в случае чего приведет меня в чувство. Селезнев ощутил, как предвкушение и азарт медленно и неумолимо поднимаются в его душе. — Я готов, коллега! — воскликнул он. — Отлично! — ответил Крыс. — Я знал, что могу на вас положиться, — затем он возвысил голос: — Весельчак! Прикати томограф! — Сам прикати! — раздалось издалека. — Я кушаю! — Сам так сам, — покладисто ответил Крыс, не трогаясь, однако, с места. — Надеюсь, я не зацеплю твой драндулет… Селезнев был впечатлен пиратской хитростью — и особенно ничтожностью повода, по которому ее применили. Сработало, впрочем, безукоризненно. В следующую секунду Весельчак возник на пороге, прижимая к груди старомодный томограф: массивный ящик на колесиках, с которого свисала лапша проводов. С большой осторожностью он внес ящик в рубку, пробормотал: «Ничего сами не можете, мозгляки!» — и удалился. Селезнев не уловил момента, когда Крыс превратился. Только что посреди рубки стоял невысокий тощий землянин — и вдруг на его месте возник долговязый фиксианец, очень похожий на Третьего Капитана. — Все-таки поражаюсь, как вы это делаете, — сказал Селезнев искренне. — Вот отличная тема для статьи… Что это?! У лже-фиксианца было три ноги. Крыс опустил взгляд вниз. — А, — сказал он. — Не обращайте внимания. Это ученические потуги. Я всегда пробовал все вместе: руки, ноги и мозг. Мне так привычнее. Он надел сетчатую шапочку, проводами подсоединенную к томографу, и застегнул ремешок под подбородком. Нажал на томографе кнопку «Вкл» и опустился во второе кресло. — Вы готовы, профессор? — Можете на меня рассчитывать, — твердо ответил Селезнев. Ему вдруг стало как-то тревожно. — Тогда начинаю по команде. Раз… Два… Поехали! Селезнев никогда в жизни не терял сознания. Он только знал, как это бывает, из художественной литературы: как будто кто-то поворачивает рубильник, и свет начинает меркнуть… Реальность оказалась совсем не такой: кто-то повернул рубильник и разом выключил всего Селезнева. — … меня слышите? — Чего это он? — Аптечку неси, чего! Слова долетали до Селезнева глухо, словно сквозь толстый слой ваты. Он сделал недюжинное усилие и поднял веки. Над ним склонилось встревоженное лицо Крыса, очень размытое. Сфокусировать зрение не удавалось. Откуда-то сбоку выплыл Весельчак — тоже размытый — и сунул Селезневу под нос какую-то склянку. Из склянки резко и гнусно запахло. Селезнев подался назад, пытаясь отодвинуться подальше. Волшебным образом четкость зрения улучшилась, а туман в мыслях слегка поредел. — Профессор, вы с нами? — озабоченно спросил Крыс. Селезнев слабо кивнул. — Что ты с ним такое сделал? — с искренним любопытством спросил Весельчак. — Ничего я с ним не делал! Где там твой кофе? Принеси, и сахару положи побольше. Селезнев попытался усесться поудобнее. Он по-прежнему находился в пиратской рубке, полулежал в кресле перед пультом. Сколько времени прошло, он сказать не мог. — Что? — спросил он слабо. Язык ворочался во рту с трудом. — Что это было? — Это вы мне скажите, — ответил Крыс мрачно. — Я включил участок мозга, и вы тут же грохнулись в обморок. Что вы почувствовали? Весельчак сунул Селезневу в руки термос. Кофе был очень горячий и очень сладкий. Селезнев даже зажмурился от удовольствия, такой горячий и сладкий он был. — Ну? — спросил Крыс нетерпеливо. Селезнев молчал не потому, что не знал, что почувствовал. Ему хотелось подыскать красивые, наукоемкие слова для описания случившегося. Но слова никак не находились, и после паузы он сказал все просто, как было: — Чувство было такое, как будто у меня едят мозги. — Так, — сказал Крыс. Снова воцарилась тишина. Селезнев мелкими глотками прихлебывал кофе, Крыс смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом, а Весельчак протирал тряпочкой блестящую выпуклость своего «Харлея». — Профессор, — сказал наконец Крыс, — вы думаете о том же, о чем и я? — Надеюсь, что нет, — честно ответил Селезнев. — Я думаю о том, что меня тошнит. А вы о чем? — А я, — сказал Крыс, — думаю, что нам пора уже опросить того, кто владеет всей информацией. Весельчак! — А? — откликнулся Весельчак, на секунду отвлекаясь от своего сокровища. — Посмотри, где поблизости можно припарковать профессорское корыто. Мы меняем курс. Весельчак подышал на хромированную поверхность, еще раз провел по ней суконкой и деловито спросил: — И куда летим? — На Фикс. Весельчак уронил мотоцикл.